Глава 10. Система предназначений

«Как вы считаете, является ли избранность — пороком? Можно ли ей наказать? Но что я совершил, чтобы оказаться в таком положении?» 

 

(Запись приёма Атрея Парменионидиса у штатного психотерапевта при Министерстве Артемиды)

 

«Для каждого атланта предназначение — священно, а миф — почти истина. Никто в Атлантиде ни в коем случае не должен обмануть ожиданий. Но если у вас всё же получится, то вряд ли вам можно будет позавидовать».

 

(Из книги «Остров в океане: что скрывается за эффективной моделью госуправления Атлантиды» греческого журналиста 

К. Пападопулоса. Книга раскритикована и запрещена к распространению в Атлантиде)

  Последние два месяца каждый день Атрея Парменионидиса начинался одинаково.  Он просыпался в своих «апартаментах», как их иронично прозвала Сапфо, хотя на самом деле это был стандартный жилищный блок, коих было тысячи в исследовательских корпусах Северных земель. Может, здесь было чуть просторнее. И ещё он жил один. Впервые, наверное, за свою жизнь.  Ровно в девять утра (в выходные — в десять, а, если повезёт, то и в одиннадцать) за ним заходили и вели на очередную «процедуру». Это мог быть когнитивный тест, взятие различных материалов на анализ, разговор с психологом... Атрей никогда не знал наверняка. Впрочем, была определённая система, и он её примерно понял. Заборы крови были обычно по понедельникам, каких-то мазков и иных субстанций — по средам. Психолог приходила либо во вторник, либо в пятницу, а когнитивные игры и тесты всегда были только по выходным. Раз в неделю его навещала и сама Фроне Эристаки, и у них был разговор о самочувствии. Но Атрей знал, что и её вопросы — это тоже своеобразный тест. Она пыталась быть дружелюбной, но им точно никогда не стать друзьями. Конфигурация подопытный-учёный очень плохо влияла на развитие тесных доверительных связей.  — Ты ведь знаешь, что должен помочь мне, Атрей? — говорила она ему каждый раз, когда он пытался демонстрировать несогласие с какими-то экспериментами и проявлял бунтарство. — Понимаю, тебе может казаться, что я какая-то злая женщина, но это не так. Я просто не хочу, чтобы на стол к Ареопагу попали отчёты, где твоё поведение может показаться двойственным, а то и опасным, вот и всё. Я пытаюсь разрушить предрассудки о панталеонах, чтобы не давать никакого повода Ареопагу переголосовать по вопросу твоей дальнейшей судьбы А, поверь, есть немало желающих это сделать, и я совсем не хочу подтверждать их правоту. Думаю, ты тоже.    Фроне всегда улыбалась, произнося эти слова. Атрей считал, что она говорит лишь частичную правду. Его жизнь, действительно, была в её руках, хотя бы потому что он жил на территории Министерства Артемиды. Однако он слышал больше, чем говорил: небрежные артемиды часто шептались во время длительных экспериментов, когда думали, что он уснул. Фроне желала возродить программу панталеонов, но Ареопаг поставил ей чёткое условие: доказать, что единственный известный панталеон не опасен. Вот её истинная мотивация. Конечно, дело было ещё в референдуме — все только и делали, что говорили о нём. Это было второе условие продолжение программы: без отмены Закона Панталеона это было бы практически невозможно. Поэтому, да, когда она первый раз сказала ему нечто такое, он испугался, но в последующие разы лишь изображал податливость. Ему казалось, что чем быстрее она закончит, тем быстрее его отсюда выпустят. Хотя надежда меркла с каждым днём: ему разрешали пользоваться техникой (тоже часть теста), и он любил читать новости о референдуме. Результаты пока что были неутешительные. Сторонники Закона, судя по опросам, пока выигрывали, а до дня голосования оставались буквально считанные недели. И Атрей понимал, что при таком исходе само его существование под большим вопросом.  Но ему было на что отвлечься. Несколько раз за два месяца его посещали его друзья и рассказывали об этапах своей социализации и адаптации (Фроне считала, что вовлечение знакомых лиц в их процессы пойдёт ему на пользу. А, может, на пользу своим «экспериментам», Атрей не был уверен, что она отделяла одно от другого). Он им завидовал в какой-то степени, хотя никогда этого и не показывал. Сложно улыбаться и поддерживать друзей, когда ты — морская свинка, а у остальных — билет жизнь. Хотя он бы не пожелал им своей участи. Быть единственным представителем группы (к тому же ещё и запрещённой) нельзя назвать мечтой мальчика-подростка, кто бы что не говорил.  Аргирис оказался способным учеником для отряда специального назначения. Оказывается, его физическая работа в Северных землях была не такой уж и бесполезной, как он говорил, и помогла ему начать подготовку сразу со среднего уровня. Он казался довольным, по крайней мере, со стороны, и с энтузиазмом рассказывал о своих новых «одногруппниках» и, конечно, своём наставнике — Кадме Версакисе, чья задача была, в целом, адаптировать новых аресов.  Сапфо в свою очередь тоже посещала психолога, но уже в юрисдикции Министерства Аида. Верховная Геката, по её словам, была той ещё сукой, которая невзлюбила её с первого взгляда и тут же отправила к мозгоправу (хотя это была всего лишь рекомендация МинАртемиды). Однако, на вопрос, чем бы она хотела заниматься, Сапфо пока не знала ответа. Гекаты профилировались на оперативной работе, занимались, в основном, необычными преступлениями, где требовался нетривиальный подход (культы, фанатики, явления, которые считали необъяснимыми), а также криминалистикой. Девушка считала, что гекаты не от мира сего и немного не в себе, но Аргирис шутил, что в таком случае она отлично туда вписывается. Он всегда за это получал от сестры.  Павлос же легко нашёл себя в академической среде, тут же взявшись за учёбу. Он хотел сдать экзамены и поскорее начать учиться в университете. Его привлекала исследовательская деятельность, особенно — теоретическая физика. Но в отличие от близнецов новоиспечённая афина была также в зоне интереса Фроне Эристаки, поэтому они с Атреем виделись часто. Верховная Артемида не прекращала попытки подтвердить свою теорию о родителе-панталеоне, приглашая Павлоса на «тесты». Но это был детский лепет по сравнению с тем, как тестировали Атрея.  Помогало ли общение с друзьями Атрею? Когда они приходили, он почти забывал о своём статусе, но стоило им уйти, как его снова захлёстывало одиночество. Впрочем… Да, он совсем забыл сказать, что у него были ещё посетители. Они приходили через день, но он предпочитал с ними много не разговаривать. Атрей не знал, что сказать им, а они словно не понимали, как разговорить его. Конечно, пару бесед у них было в начале, но последующие встречи проходили почти одинаково. У них было час-два либо на прогулку, либо на ужин, либо на какую-то активность — Фроне старалась разнообразить расписание, проверяя, как думал Атрей, его состояние в разных ситуациях (и их состояние тоже). Речь шла, конечно, о его родителях.  Их первая встреча после теста и заседания Ареопага, тем не менее, прошла на повышенных тонах. Это было через пару дней, когда его уже окончательно перевели в эту дыру, и уже успели провести пару тестов.  Александр и Ксения зашли к нему в комнату молча.  Атрей только въехал сюда и раскладывал вещи, которые ему предоставили в Министерстве Артемиды, ведь своих у него особо и не было, кроме небольшого рюкзака с какими-то памятными сувенирами. Их как раз он и расставлял на полке над кроватью: деревянную фигурку, которую ему сделал дед, вдохновивший его на это путешествие; страшную ракушку, которую нашла Сапфо и подарила ему, сказав, что они похожи; старые мотоциклетные перчатки Аргириса, обещавшего однажды научить его ездить, и «Диалоги» Платона, которые Павлос разучивал наизусть, разыгрывая их с Атреем по ролям. Завершала композицию их общая фотография на полароид за день до того, как они решили поменять, а, может, разрушить свою жизнь. Атрей никогда ещё не был таким счастливым, как тогда.  Он слышал, как захлопнулась дверь, и обернулся, внимательно рассматривая их. Теперь он определённо видел сходства, особенно — со своим отцом. Как этого сразу можно было не заметить?  Ксения смотрела на него в ответ, а вот Александр обвёл глазами помещение, словно ему было интересно, куда поселили сына. У МинАртемиды был исследовательский комплекс в пригороде Гипербореи, который окружал лес, поэтому вид из окна можно было назвать достаточно приятным. Александра больше всего заинтересовал именно он, ведь комната, по большей части, была стандартной для любого атлантического исследовательского центра: односпальная кровать, безликие стол, стул, шкаф и ещё несколько мест для хранения. Ничего примечательного.  — Атрей… — начала Ксения, которая больше не могла молчать, сделав шаг к нему.  — Вы ведь тогда уже знали, правда? — тут же прервал её он. — Так себя оправдывали. Столько нравоучений.  Он говорил с ней на «вы», и Ксению это даже несколько выбило из колеи, хотя всё было закономерно: она для него никто, человек власти, незнакомка с непонятными полномочиями. Она отступила назад.  — Не говори о вещах, суть которых не знаешь и не понимаешь, — Александр вмешался и посмотрел на него. Достаточно строго.  — А вы не знали, — впрочем, Атрей не уступал. — Поэтому запугивание подростка тюрьмой казалось таким правильным, да?  Ксения, нахмурившись, посмотрела на Александра, ведь она их с Атреем единственный разговор не слышала. И, похоже, Парменионидис ничего ей о нём и не рассказывал. — А чего ты ожидал, будучи пойманным с поличным при проникновении в особо охраняемый объект? Почестей?  — Дело было не в объекте.  — Да, а в том, что ты решил, что этого хватит для запросов о свиданиях с важными людьми.  — С ней, — Атрей указал головой на Ксению.  — С Верховной Деметрой.  — С моей матерью.  Слово ударило под дых, и Ксению передёрнуло. Александр и Атрей всё ещё подозрительно смотрели друг на друга, не желая уступать. Она понимала, что настойчивостью сын пошёл в отца.   Ксения аккуратно сжала запястье Александра и вновь сделала шаг к Атрею. Он же не упустил её жест. Его поразила определённая нежность в том, как она прикасалась к Верховному Гермесу. Неужели между ними до сих пор что-то есть? После всего, что произошло?  — Ты должен понимать, Атрей, что это был единственно доступный вариант на тот момент, — осторожно начала она. — Чтобы сохранить тебе жизнь.  — Я спрашивал тогда, спрошу и сейчас: зачем? — его глаза бегали из стороны в сторону, переходя с Ксении на Александра. В нём начинал закипать гнев, ведь события так закрутились, что он не успел осознать их в полной мере.  — Ну не могла же я… — Могла! — он повысил тон. — Должна была!  — Атрей! — это уже был Александр.  — Нет! — он указал на них пальцем. — Скажи мне, мама, — он специально искажал интонации, выбирая издевательский тон, чтобы скрыть за ними свой надломившийся голос. — Мама… Такую жизнь мне желала, да? Хранила в колбочке Северных земель, чтобы потом сделать из меня испытательный полигон? Или, думаешь, что, я не понимаю, зачем меня сюда привезли?  Ксения начала качать головой из стороны в сторону. У неё в глазах застыли слёзы из-за явного гнева Атрея.  — Ты сам покинул Северные земли, — твёрдо сказал Александр, переводя его внимание на себя.  — Да, обвинишь тогда во всём меня, папа? — Атрей скорчил рожу. — Как удобно! Александр усмехнулся. Это обращение звучало странно.  — А что? Правда глаза колит? Твоя мать столько сделала, чтобы тебя спрятать, ты даже не представляешь, сколько всего, но твой юношеский максимализм застелил глаза. Хотел получить смысл своей жизни? Ты так же сказал? Вот получил. Нравится?  Верховный Гермес не понимал, как реагировать на собственного сына. В глубине души он понимал, что они сейчас все были не правы, а он — особенно, но как уже остановить этот поток взаимных обид? Можно ли вообще за несколько дней полюбить сына, о котором ты ничего не знал? Стать отцом подростка, который шестнадцать лет жил без отца?  — Я ничего из этого не просил! — буквально прокричал он, но потом понизил тон. — Не просил меня рожать, не просил прятать, не просил скрывать!  — Но… — Алекос, хватит! — вновь подала голос Ксения и твёрдо посмотрела на него. — Не спорь с ним.  Атрей начал семенить по своей комнате, пытаясь успокоиться.  — Вы стали такими важными людьми, такими влиятельными! Неужели не было хотя бы одного способа… Одного! Чтобы я знал, что… Ох, если бы я знал, то я бы никогда… Я всегда слушался, всегда! Туда нельзя выходить, это нельзя делать, с теми нельзя разговаривать. У нас ведь там вечно кто-то приезжал, сезонные работники, они думали, мы иностранцы, на заработках. Или дети иностранных работников, они… Им нельзя было говорить, никому нельзя было говорить. А потом переезды, с одной базы на другую, и они уже сливаются в одну. И так всю жизнь? Всю жизнь!.. А я просто… Я просто хотел… — он начал глубоко дышать.  В этот момент сердце Ксении не выдержало. Она быстро преодолела расстояние между ними и обняла его, крепко прижав к себе. Атрей, словно ждав этого всю жизнь, вцепился в неё, а из его глаз потекли слёзы. И он начал извиняться перед ней, повторяя одно и то же слово, пока она поглаживала его по спине, говоря, что он совсем ни в чём не виноват.  Александр же, поражённый этой картиной, на какое-то время просто остолбенел. Его рот открывался пару раз в попытках что-то сказать, но, в итоге, он просто медленно подошёл к ним и аккуратно положил обе ладони на их спины. Атрей, почувствовав это, тут же отстранился от матери, чтобы вовлечь отца в их объятия. На мгновение юноше показалось, что он всё же обрёл то, чего ему отчаянно не хватало, однако это продлилось недолго. Вошла Фроне, которая должна была отвести на сдачу анализов уже Александра и Ксению, и они не договорили. Он так и не понял, было ли Верховной Артемиде неловко или она даже не заметила, что происходило в его комнате.  Последующие встречи уже не были такими эмоциональными. Все два месяца они пытались сблизиться, но это было достаточно тяжело. Ксения старалась, конечно, больше всех, будто стремилась к искуплению, хотя никто её об этом и не просил, а Александр чувствовал себя неловко, не до конца осознавая свою отцовскую роль, поэтому пытался обсуждать с Атреем искусство, литературу или философию: обычно он цеплялся за книги, которые стояли у него на полке. Но в последние пару недель Парменионидис-старший был погружён в свои мысли, словно придумывал какой-то план, о котором никому не говорил. И с тоской поглядывал на Ксению. Атрей замечал, но не спрашивал. До такого уровня близости они ещё не дошли.  Их разговоры должны были выглядеть нормальными, но казались странными из-за своей нормальности. Они избегали обсуждения положения, в котором втроём находились, заполняя пустоту обсуждением мелочей или прошлого. Заполняя исторические пробелы — возможно, так они могли спасти своё будущее.  А по ночам в своей комнате, глядя в потолок, Атрей прокручивал в голове собственную симуляцию и последний разговор, смысл которого так и не мог разгадать. Что он должен был довести до конца? Что тогда этот «Панталеон» сказал ему на ухо? Он пытался вспомнить — даже прочитал на сомнительном сайте, что можно проникнуть в глубины подсознания, если правильно уснуть, а ещё вызвать осознанное сновидение. Всё тщетно. Если Фроне замечала синяки под глазами, то он старался увиливать, говоря, что плохо спал, потому что ему было душно. И она сразу проверяла кондиционер, окно и вентиляцию у него в комнате. Лабораторная мышка должна жить в идеальных условиях. Для чистоты эксперимента, конечно же.  Он очень хотел с кем-то это обсудить, но не понимал, кому можно доверять. Родителям? Он не был уверен, что каждую их встречу не записывали, чтобы потом посекундно разобрать в очередной тёмной комнате Министерства Артемиды. Фроне? Это было глупо. Павлос? Самый подходящий кандидат, но поймёт ли он его? Как так получилось, что, стремясь избавиться от одиночества, он стал ещё более одиноким? 

***

  В резиденции Верховного Гермеса, как и последние два месяца, по утрам стояла звенящая тишина. Ксения по наставлению Фроне переехала к Александру, но это отнюдь не способствовало развитию их отношений. Наоборот, они в некоторой степени отдалились друг от друга.  Они ночевали в разных спальнях, ужинали часто отдельно, старясь задерживаться на работе как можно дольше, чтобы не возвращаться в этот дом. Они даже друг к другу не прикоснулись за всё это время. Их одолевала жуткая паранойя. За их каждом шагом вне дома тщательно следили, но внутри они должны были чувствовать себя в безопасности. Но они не чувствовали. Обоим казалось, что за ними наблюдают и дома, что, может, по дому расставили скрытые камеры, что вся их жизнь — это реалити-шоу, которое транслируют на весь Ареопаг.  Их положение за пределом Коринфа было почти никому неизвестно, поэтому на работе это практически никак не отразилось, но сами члены Ареопага и Пангетуса (которым было тоже доложено под грифом секретности) поделились на два лагеря: сочувствующие и осуждающие. Последние старались меньше с ними пересекаться и вести министерские дела через посредников.  Приближающийся референдум тоже расколол общество пополам, и активная позиция Ксении и Александра за отмену Закона Панталеона создавало определённые очаги напряжения внутри их собственных групп. С каждым днём поляризация лишь росла, превращая Атлантиду в большую пороховую бочку, что чувствовал каждый житель Коринфа. И, конечно, некоторые вымещали свой гнев на Александра и Ксению за дестабилизацию общества Атлантиды. Которые стоически принимали свою судьбу.  Орфей, однако, был из тех, кто помогал им. Как мог. Он продолжал развивать свою теорию, пытаясь найти в доступных архивах причины столь странного прогноза, но пока тщетно. Департамент Кроноса постоянно отказывал ему в необходимом доступе к подробному архиву МинАфродиты, ссылаясь на «недостаточное основание», поэтому ему пришлось ограничиваться сведениями ИИ Ареопага, Гестии. Он передавал им данные о своих успехах как мог: внутри документов, через бытовые разговоры, где каждое слово значило совсем другое, и ещё куча разных мелочей. Возможно, он стал их новым другом. Александра это отвлекало от отдаления Телесфороса, но он понимал, что Верховному Аиду нужно было время. И мужчина не настаивал, хотя при встречах в коридорах Телесфорос кивал ему и даже иногда жал руку.  На фоне постоянного нахождения под стрессом Александр и Ксения ссорились. Нечасто, но обычно с размахом. Мирила их обычно в такие моменты Фроне Эристаки. Она, в целом, достаточно сблизилась с ними за это время и казалась человеком, который болеет за их пару, хоть сама поместила их в странные условия «сожительства».  Когда же они в первый раз пришли к ней сдавать биоматериалы, то поразились списком: помимо крови и мазков изо рта, она просила и яйцеклетки, и сперматозоиды, и вообще фактически полное обследование фертильных функций. С одной стороны, это казалось очевидным. С другой… — Если вы переживаете, что я буду использовать что-то не по назначению, — спокойно начала Фроне, заметив их взгляд, — то это глупо. МинЗевса строго следит за нашими процедурами, атланты слишком хорошо законодательно защищены. Я не могу ничего сделать без вашего одобрения.  Ксения и Александр тогда переглянулись и ничего ей не ответили. Пусть она и была определённо раздражена ограничительным фактором, что и не скрывала, они всё же не до конца ей доверяли. Но отрицать её помощь было бессмысленно. Поэтому они добровольно продолжали участвовать в её исследованиях.  — Я ведь так и не поблагодарила тебя, — сказала Ксения, в очередной раз оказавшись в процедурном кабинете. — За Ареопаг.  — Не стоит, Ксения, — Фроне доброжелательно улыбнулась. — Я здесь помогала не только вам, но и всей Атлантиде.  — Да, я помню твои слова на заседании, но… Ты правда так считаешь? — Я обычно не лукавлю, когда дело касается науки.  — У тебя пока маленькая выборка.  — Зато она теперь есть. До этого даже её не было.  На несколько мгновений они погрузились в тишину, а потом Фроне спросила:  — Ксения, знаешь, какой один из самых ярких признаков твоей деметрианской «чистоты»? Помимо прочих, конечно.   Верховная Деметра пожала плечами и внимательно посмотрела на Фроне, а та продолжила: — Повышенная фертильность. Для твоего возраста у тебя великолепные показатели. И я очень удивлена, что у тебя всего лишь один ребёнок, — артемида наклонила голову набок. — Что ты с собой сделала?  — Что? — Ты прожила в браке с Кадмом Версакисом почти пятнадцать лет. И, что, всё это время принимала противозачаточные?  Ксения выдохнула. Фроне задавала вопросы, на которые отвечать не хотелось, подобравшись к её особой тайне.  — Не думаю, что тебя это касается.  — Я спрашиваю для трактовки результатов анализа.  — Вроде вам дают доступ к медицинским картам.  — Дают. И, как удивительно: ты никогда не просила гинеколога выписать тебе контрацептивы. Поэтому, повторю: что ты сделала?  Ксения долго молчала, прежде чем ответить, вглядываясь в лицо Фроне. И глубоко выдохнула, проведя рукой по волосам.  — Вы изучаете людей, Фроне, а мы — растения. И в МинДеметре работают очень хорошие исследователи, с которыми я люблю общаться, — Ксения сузила глаза, а в её тоне слышался гнев. — При правильном сочетании характеристики некоторых растений могут быть полезны в разных сферах. Мы, деметры, обожаем про них рассказывать друг другу. Делиться опытом, знаниями. Ты же знаешь, мы очень коллективная группа.  Верховная Артемида закивала, но по её лицу сложно было сказать, как она относится к признанию Ксении на самом деле.  — Продолжаешь их принимать?  — Нет. Больше нет, — прошептала Ксения.  — Почему? Катраки лишь взметнула брови вверх, но не ответила, быстро попрощавшись с Эристаки и сказав, что ей нужно идти. Верховная Артемида не стала её задерживать.  А теперь Ксения спускалась по лестнице вниз, на кухню, чтобы встретить очередное утро в искажённой версии персонального ада, но вместо этого застала там Александра. Она замерла от удивления, заметив его: обычно он уезжал чуть раньше. Парменионидис спокойно пил кофе, но она была уверена, что он ждал её.  — Доброе утро, — спокойно сказала она.  — Доброе утро, — вторил он, сделав глоток из чашки, и встал.  — Я думала, ты… — Я тебя подвезу.  — Не стоит.  — Почему? — Алекос… — её глаза стали обводить помещение в поисках того, за что можно было бы зацепиться.  — Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, правда?  Это было столь неожиданно, что Ксения затаила дыхание, а Александр, воспользовавшись моментом, подскочил к ней и положил её голову между своими ладонями.  — Нам нужно поговорить с Аристархом, — почти беззвучно сказал он — так тихо, что она поняла, лишь читая по губам.  — Что? — она нахмурилась, но он прижал её к себе, чтобы продолжать шептать на ухо:  — Я не знаю, что стоит в этом доме. Эмоции их могут смутить. Подыграй мне, — Александр легко дотронулся губами до её щеки. — Орфею никогда не дадут доступ в Департамент Кроноса, а мы должны узнать о панталеонах больше. Аристарх явно что-то знает. И эти его факты об Ареопаге, Панталеоне… Ксения резко отстранилась на него, заглянув в его глаза, и ударила кулаком его в грудь. Это была не полностью игра. Его бесило, что он использовал настоящие чувства для прикрытия, но не то, чтобы Александр полностью был в этом виноват. Сложившиеся обстоятельства не располагали к громким признаниям, но она знала, что здесь он вряд ли соврал. Иначе как объяснить его перекосившееся лицо, словно он заранее извинялся за то, что использует их отношения?  — Как удобно! — шикнула она на него, а потом снова приблизилась, чтобы тоже прошептать на ухо: — У тебя две машины сопровождения, и сменяющаяся охрана, ты как собрался это провернуть?  Он улыбнулся, а после приблизил своё лицо вплотную к ней, так, чтобы сказать практически в губы: — Нужен запрос. Но такой, чтобы не был связан с нашей проблемой. Я не хочу, чтобы кто-то знал, зачем мы туда идём. Без данных о панталеонах мы не выиграем этот референдум. Ты должна понимать.  Она закивала и отвела голову в сторону, и он нежно поцеловал её в щёку, а она в ответ сжала его ладонь, сообщая, что подумает об этом. Несколько минут они простояли в этом положении, наслаждаясь близостью, которую не могли себе позволить почти два месяца. И то сейчас находились так близко, только чтобы обсудить план действий, поэтому их объятия не казалось настоящими до конца. Как и вся эта ситуация. Им нужно было решить очень много проблем, но именно сейчас они могли на несколько мгновений забыть о них. Быть близкими, притворяясь близкими, чтобы не подумали, что они не близки? Как они вообще до этого дошли? Почему?  — Мне жаль, что всё так обернулось, — внезапно сказала она, обняв его.  Он тоже сжал её в объятиях и запутался лицом в её волосах. Много лет Алекандр представлял их совместную жизнь, загадывая одно и то же желание на каждый праздник. Вряд ли он думал, что оно исполнится именно так.  — Всё будет хорошо. Я сделаю всё, чтобы так и было.  Ксения уже ничего не ответила, потому что не верила ему до конца. Но он будет стараться, это она точно знала. Все их шаги не должны были оказаться бессмысленными. Но к чему они в конечном итоге стремились? К отмене Закона или к смене власти? Через некоторое время они разомкнули объятия и, как ни в чём не бывало, вышли из дома. 

***

  Дверь в его кабинет открылась без предупреждения. Клеомен Ликургиос буквально ворвался к Александру, чтобы начать вальяжно расхаживать по его кабинету, рассматривая каждый угол. Он ведь, и правда, после выборов так сюда и не заходил. Верховный Гермес молчал, внимательно наблюдая за ним. После того заседания Ареопага они не общались один на один, да и виделись только пару раз. Но Александр не сомневался, что его биологическому отцу докладывают о каждом его шаге.  Клеомен остановился около фарфоровых слоников.  — Не знал, что ты фанат такого, — только и сказал он, задумчиво хмыкнув.  — Это от Астории.  Верховный Зевс резко развернулся и посмотрел на него.  — Вы общаетесь?  — Временами. — И как у неё дела?  — Можете набрать и спросить самостоятельно, — отрезал Александр. — Она всё-таки ваша дочь.  Усмехнувшись и ничего не ответив, Клеомен сел на небольшой диван рядом с журнальным столиком и устремил свой взгляд на Александра.  — Ну, — начал он. — Что расскажешь?  — По поводу?  — По главному поводу. Не надо делать вид, что у нас есть какая-то другая тема для разговора, кроме очевидной.  — Что же вы тогда два месяца молчали, господин Ликургиос? — с издёвкой спросил Александр.  — Вижу, с раскрытия твоего нарушения Закона ты стал чаще дерзить людям, от которых напрямую зависит твоя судьба. Александр улыбнулся и тихо рассмеялся, повернувшись к окну. Он прошёлся рукой по волосам, чтобы не пройтись кулаком по лицу Клеомена Ликургиоса. Интересно, считал ли он, что за всё это время Ксения ничего ему не сказала? Про «сделку», про его властолюбие, про то, как он заставил её столько лет винить себя в том, что произошло? Или на что он здесь рассчитывает? Что Александру не хватит смелости или силы избить его? В отличие от зевсов, которых отправляли в военные прокуроры, гермесов во время службы в армии обучали разным боевым навыкам, скрытым приёмам рукопашных схваток. Он уже вспоминал, в какие точки надо ударить, чтобы Клеомен корчился на полу. Но тогда Александр ничего не добьётся, потратив свой единственный козырь — эффект неожиданности — на бесполезный выброс агрессии, где Александр ещё и останется виноватым. Нет, чтобы унизить Верховного Зевса, мало просто нанести ему физические увечья — его необходимо сбросить с пьедестала, забрать власть, почитание, вседозволенность. Но как это сделать?  — Ты вообще слушаешь меня, Александр? — сквозь его мысли до него донёсся голос Клеомена.  Парменионидис потёр свои веки и обернулся.  — Гермесы, кажется, поделились поровну по поводу Закона, — продолжил Клеомен.  — Это вряд ли ваша забота, господин президент.  — Неправда. Результат этого референдума навсегда изменит Атлантиду. Я не могу не быть заинтересован в будущем своей страны, не считаешь? — Клеомен взметнул брови вверх, но Александр только молчал и ничего не отвечал ему. — В любом случае, позиция главы ведомства может в любой момент пошатнуть чашу весов в ту или иную сторону.  — Как вы видите, моя агитация не приводит к перевесу в нужную мне сторону.  — Ты ошибаешься. До начала агитации опросы показывали, что значительная часть гермесов выступает за сохранения Закона, а теперь… Цифры скачут слишком стремительно. 52-54% уже за отмену, за оставшиеся недели их может стать еще больше… — Да, конечно, это определённо вам не нравится, — спокойно ответил Александр.  — Дело не в том, что нравится или не нравится мне. Дело в том, что лучше для страны. Ты как член Ареопага должен понимать, что всё, что мы делаем — это для всеобщего блага Атлантиды. Выступи публично за сохранение Закона. Скажи, что раскрылись новые данные и ты передумал. И тогда я смогу тебе помочь.  — Помочь? — он усмехнулся. — Ты действительно пришёл сюда, сказал, что моя агитация за отмену Закона всё же приносит плоды, и теперь просишь повернуть на сто восемьдесят градусов? Однако.  — Ты же не можешь быть таким глупым, Александр! — Клеомен на мгновение повысил голос, чего он обычно не делал ни при ком, предпочитая старый добрый угрожающий тихий тон. Но он быстро успокоился. Или сделал вид, — Я предлагаю тебе гарантированный выход вместо призрачной и абсолютно не гарантированной победы, потому что необходимого перевеса всё ещё нет. Появится ли он? Не факт. Завоевание сердец гермесов не гарантирует тебе завоевание сердец всей страны. Возможно, даже наоборот…  — Так мы и проверим через пару недель.  — Послушай меня! В случае сохранения Закона ты знаешь, что тебя ждёт, тебя и Ксению: «Герметра», и тут я уже ничем не помогу, ведь ты и так выступал за его отмену, но истинное раскаяние… — Кому оно помогло при Законе Панталеона? Собираешься поменять систему юстиции? — с издёвкой спросил Александр.  — Я и есть юстиция, я слежу за соблюдением законов. И я знаю каждую лазейку. Поменяй позицию, и я выпущу особый указ о помиловании. На тебя и Ксению. Вы сможете уехать, жить, где захотите — может, даже в Юго-Восточную Азию, разве тебе там не нравилось, когда ты проходил дипслужбу?  Александр усмехнулся и медленно захлопал в ладоши.  — Я никогда не думал, что ты сможешь меня удивить. Человек, всю жизнь выступавший за законодательные ограничения ведомств, хочет их разрушить, — Парменионидса всё это забавляло. Несмотря его властолюбие и прецедент с двумя должностями, Клеомен Ликургиос был прекрасным законодателем и чертовски хорошим юристом, чётко следовавшим букве закона (как и любой зевс). Он ни разу в жизни его не нарушил, потому что, как и любой хороший юрист, знал, как его обойти, не нарушая.  — Всё в рамках полномочий, — только и сказал Клеомен.  — Она не уедет без Атрея.   — Это я тоже устрою. Он исчезнет, сбежит, испарится, будет признан мёртвым, да что угодно. Я знаю много способов спрятать человека. А в его случае это ещё проще, ведь он и так не существовал для системы все эти годы.  Александр к своему большому сожалению и слабости задумался над его словами. Это было самое простое решение, и со слов Клеомена оно звучало очень соблазнительно. Исчезнуть, прожив остаток жизни как полноценная семья вдали от всего и всех. Он бы очень хотел защитить их, спасти, увести от судьбы, которая их всех ожидала, но… Помимо того, что он не до конца верил Клеомену и не мог гарантировать, что их не будут преследовать, у него в голове звучали слова Орфея о гражданской войне в Атлантиде. Вдруг, он всё же прав и события развернутся таким образом, что провал референдума к этому и приведёт? Как он сможет тогда себе это простить, что обрёк собственную страну на ад, пока будет наслаждаться свободой где-то вдали?  — Как много благородства в одном тщеславном человеке! — только и выдал Верховный Гермес.   — Закон нельзя отменять, Александр! Ты не понимаешь очень многих вещей, которые на него завязаны. Ты не знаешь многих вещей… Есть определённые ожидания, которые мы должны оправдать. Предназначения. Отмена Закона всё нарушит, сломает, весь баланс просто разорвётся в клочья.  — Хватит нести чушь! — Александр вскинул руки вверх. — Единственное, что сломает Закон — это твой авторитет. Боишься, что две крупнейшие группы смогут получить рычаг, которым владел ты? Что больше не будут ничем ограничены? — Система жизнеспособна только из-за существующих ограничений, а благодаря системе жива и Атлантида, — спокойно сказал Клеомен, проигнорировав выпады сына, а через некоторое время добавил то, что, наверное, посчитал ещё более сильным аргументом: — Ты мой единственный сын. Ты должен понимать, что несмотря ни на что, я не желаю тебе зла.  И Александр наконец рассмеялся. Искренне. И не мог остановиться, пока Ликургиос безмолвно смотрел на него, явно не понимая суть его веселья. Неужели он искренне верил в свои лицемерные слова?  — У тебя четверо детей, — сказал Парменионидис, когда успокоился.  — Но сын один. Смешно, знаешь? Все мои дети — «чистые» представители групп, названных в честь мужских богов. Но мальчик только один.  — А, дочери не вписываются в идеальный семейный уклад? Нельзя будет красиво посадить всех в Ареопаг, чтобы собрать свой маленький пантеон?  — Неправда, Крессида однажды станет прекрасным Верховным Аресом! — тут же выпалил Клеомен, вспомнив про свою старшую законную дочь. Она была младше Александра на пятнадцать лет, потому что долго не мог завести детей со своей женой, «чистой» герой (но всем рассказывал, что это был выбор, хотя все знали, что это не так, раз он постоянно изменяет ей и имеет детей на стороне). От жены у него была и вторая дочь — «чистый» гефест. Клеомен, скорее всего, ожидал, что хотя бы одна из них окажется сыном.  — У неё ты, конечно, забыл спросить, хочет ли она этого.  — Хватит разбирать мои решения, сейчас речь о твоих, Александр.  — Последствия своих решений я приму сам. И бегать от них не буду.  Клеомен поджал губы, понимая, что проиграл. В глазах Александра была решимость, которую нельзя было замаслить никакими обещаниями.  — Что ж, я хотел договориться по-хорошему, но, похоже, у нас с тобой не получится, — Верховный Зевс поднялся с дивана и направился к выходу, но перед тем, как дёрнуть ручку, обернулся и напоследок сказал: — Знаешь, всё же жаль, что потенциал такой «чистой» деметры как Ксения Катраки был спущен на тебя. С такими данными она могла бы стать прекрасным эталонником. Но вы оба не понимаете суть этого движения. Может, однажды… Александр сжал кулак, чтобы не сделать лишних движений, а когда Клеомен вышел в коридор, то ударил несколько раз лежавшую на диване подушку. Легче ему, впрочем, совсем не стало. 

***

  Ксения Катраки спускалась на подземную парковку, когда двери лифта открылись на седьмом этаже и она столкнулась с человеком, которого совсем не ожидала увидеть в здании собственного Министерства. Своего бывшего мужа.  Кадм чуть дрогнул от неожиданности и застыл, не решаясь зайти в него. Однако, когда двери лифта начали закрываться, он удержал их рукой и всё же зашёл вовнутрь. В этот момент Ксения жалела, что её «сопровождающие» отлично прятались в министерском комплексе, создавая иллюзию, что у неё есть личное пространство. Упущение с их стороны.  Она кивнула ему, когда он зашёл, и постаралась улыбнуться, но вышло неловко. Вся эта ситуация была неловкой. Но Кадм прислонился спиной к боковой стенке лифта и смотрел на неё. Ксения знала, почему. Он был одним из немногих, кому рассказали о том, что произошло на Ареопаге, потому что он должен был интегрировать одного из четвёрки. Верховный Арес всегда считал, что Кадм Версакис прекрасно умеет хранить тайны, и был прав.  Ей уже казалось, что лифт едет вечность — столь пристальным был взгляд ареса. Он казался расслабленнее, чем обычно, не стараясь держать осанку ровно и вообще позволив себе такую вольность, как опора обо что-то.  — Ты ведь не знаешь ничего про Аргириса Юклидиса, да? Расследование о его родителях? — внезапно начал он.  Ксения нахмурилась. Она помнила это имя, что юноша — один из четвёрки, что он есть на фотографии в комнате Атрея, что там ещё была сестра, что его определили в группу арес и что Кадм теперь — его наставник, но не больше. Сама она никогда с Аргирисом не общалась. Поэтому покачала головой из стороны в сторону.  — Я заходил в Центр родительства, думал, найти что-нибудь, может, записи о посещениях врачей в тот период или… Хотел помочь ему обрести связь с родом. Хотя, не знаю, на что я надеялся, если МинАида ничего не нашло до меня. Удивительно, как легко можно спрятать ребёнка в Атлантиде, правда?  Ксения, до этого изучавшая пол, резко взметнула свой взгляд на него. Она не знала, что ему сказать, все слова резко стали пустыми и бессмысленными. Они уже доехали до нужного этажа, и двери лифта вновь открылись с характерным звуком, но никто из них не двинулся с места, продолжая вглядываться в друг друга в поисках ответов на собственные внутренние вопросы. Могло ли у них получиться что-то или всё было предрешено заранее? Существует ли судьба в их мире или всё — лишь последствия принятых решений, которые сами являются последствиями сделанного?  Верховная Деметра глубоко вздохнула, не в силах больше смотреть на него, и сделала шаг в сторону парковки. А потом ещё один. Окончательно выйдя из лифта, она обернулась. — Кадм, я… Двери начали закрываться, но Кадм вновь схватил их рукой, оттолкнувшись от стенки лифта.  — Мне всегда казалось странным, — прервал он её, — что ты как деметра не настаивала на детях, но я списывал это на… Я думал, что что-то случилось с тобой, из-за чего ты не можешь их иметь или никогда не могла. Для деметры это… Когда мы познакомились, ты казалась потерянной, и я считал, что в твоей жизни произошли определённые события, которые… Я никогда не спрашивал, какие. Говорил себе, что ты расскажешь сама, если захочешь. Следовало тогда догадаться, что раз ты не хотела детей, то они уже у тебя были от кого-то другого. Что раз ты не рассказываешь, то это… Но я даже помыслить не мог, что ты и ОН всё-таки… — он махнул рукой.  — Прости меня, Кадм.  Арес усмехнулся и вышел из лифта. Двери за ним наконец закрылись.  — За что? Все мы живём своими иллюзиями, Ксения. И моя была замечательной, она мне очень нравилась. Но я не знаю, в какой жила ты, — он покачал головой.  — Я никогда не обманывала тебя. — Нет, только себя, Ксения.  — Я никогда не думала, что это сойдёт мне с рук, если ты об этом.  — О, да, Ксения, ведь в твоём характере ждать наказания. Ведь ты не считаешь себя заслуживающей счастья! Ты даже любить себя не позволяла сразу. Словно ждала, что всё отнимут, — он глубоко выдохнул и покачал головой.  — Есть вещи… — Конечно, есть! Есть очень много вещей, как оказалось, о которых я совсем не знаю. Я был твоим мужем, Ксения! Я ведь сразу понял, что между вами с Парменионидисом что-то странное, когда он появился. Ты говорила, вы дружили в университете, да, и он гермес, а это бы значило, что он и не мог ни на что рассчитывать, но, знаешь, рядом с ним мне всегда хотелось что-то тебе доказать. И себе. Да и ему. И я только теперь понимаю, что соревновался у себя в голове с человеком, у которого не мог победить. Ты настолько любила его, что родила его ребёнка, преступив Закон! Неужели меня ты так не смогла полюбить?  — Дело вовсе не в тебе. И не в нём.  — А в чём тогда?  — Во мне. И только во мне. Я не хотела… — Детей ни от кого, кроме него?  — Дай закончить! — крикнула она на него и отвернулась, а потом продолжила гораздо тише: — Было много простых решений, и ни одно не казалось правильным. Я совершила много ошибок. Я хотела помнить каждую и самую главную. И, мне казалось, я забуду, если…  — Наказала себя, раз другие не смогли?  Она пожала плечами, и на мгновение у Кадма возникло желание обнять её, но он сдержался, оставшись прикованным к своему месту.  — Я не знала, что ты так хотел детей. Ты никогда об этом не говорил, — сказала она, обернувшись и заглянув ему в глаза.  — Мне всего хватало. Но это не значит, что я не был бы рад, появись в нашей семье ещё кто-то.  Ксения медленно закивала и отвела от него свой взгляд, а Кадм продолжил:  — Моя мать сама арес, как ты помнишь, и она всегда была против нашего брака. Она говорила мне, что основная причина, по которым деметры и аресы не сходятся — это разные типы восприятия местоположения. Аресы — кочевая группа, быстро адаптирующаяся к изменениям, а деметры — оседлая. Для них важно пустить корни, быть привязанным к чему-то, иметь стабильную почву под ногами. И я никогда её не слушал, потому что в глубине души всегда хотел оседлости, хотел семьи, дома. Но откуда это? Мой отец посейдон, он всегда был на вахте, строил объекты критической инфраструктуры, а моя мать — вечно на сборах. И когда я встретил тебя, то подумал, что наконец-то нашёл того, кому могу принадлежать, кто меня понимает, желание оседлости. Но, как видишь, — он пожал плечами. — Кочевники, оседлость… Ведь если бы моя мать была права, то как тогда объяснить, что ты сошлась с гермесом, кочевником гораздо более очевидным? Значит, дело не в группе?  — Я не знаю, — прошептала Ксения.  Кадм поджал губы, грустно ухмыльнулся и развернулся, чтобы снова вызвать лифт. Ему явно надо было на другой этаж. Двери тут же открылись, лифт стоял на месте. Арес зашел в него и, прежде чем нажать на кнопку, сказал: — Я буду голосовать за отмену Закона, если тебе интересно.  — Ты не боишься панталеонов?  — Я интегрирую того, кто мог бы им быть, но он обычный арес, как и я. Он хорошо прячет это, но, я вижу, как он глубоко несчастен. Этого всего можно было бы избежать, — он нажал на кнопку нужного этажа, а потом, недолго думав, добавил: — И я бы никогда не сдал тебя Асфалии, Ксения. Даже если бы ваш ребёнок явился к нам на порог.  Двери лифта закрылись. Она не успела ему ничего ответить, застыв на парковке с открытым ртом. 

***

  Ксения думала о разговоре с Кадмом практически всё время, пока ехала в Департамент Кроноса. Окружив себя виной, она забывала о чувствах других людей, и никогда не думала, что её наказания могут оказываться косвенным наказанием других. Ей стало стыдно, но что теперь сделать? В её чане с виной уже не было место, чтобы залить туда ещё бутылку.  Две машины въехали на территорию Департамента, ограждённого кованным забором. Он находился в нескольких километрах от площади Олимпа, почти на одной из окраин города, ближе к лесам, чем к воде, и Ксении всегда было любопытно, обусловлен ли такой выбор безопасностью. Но они все знали катастрофически мало о кроносах. Она по просьбе Александра смогла придумать причину, по которой ей стоило посетить кроносов, поэтому сопровождавшие её в следующей машине люди не задали ни одного вопроса по поводу её маршрута. Но из-за этого самого Верховного Гермеса пришлось исключить из их гениального уравнения. Ничего страшного, она расскажет ему всё дома. Если будет, конечно, что.  Как и в первый раз, Аристарха пришлось ждать у него в кабинете. В этот раз он выглядел уже опрятным и системным. Однако никаких лишних документов на столе или где-либо найти было нельзя. Она не сомневалась, что всё, что можно прочитать здесь, не представляло никакой особой ценности для человека, знакомого с Гестией. Общая информация.  — Госпожа Катраки! — воскликнул Аристарх, улыбнувшись, когда зашёл в свой кабинет. — Я ждал вас. Запрос по «Элевсину», да? Гестия не справляется, и вам нужна более сильная модель для расчёта состояния почвы в определённых районах?  — Да. Расчёты не помешают. Но это не единственная причина моего визита.  — Я догадался. Это было умно, — он улыбнулся. — Надеюсь, вы с носителем. У нас будет время поговорить, пока делаются расчёты.  Ксения коротко кивнула и подошла к нему, чтобы протянуть небольшой внешний накопитель с данными по «Элевсину». Аристарх взял его и положил в небольшое углубление на своём столе, где он и исчез через мгновение. Надо было полагать, что Верховный Кронос обязан иметь доступ к Оракулу из своего кабинета. Или это просто была своеобразная пневмотруба, Ксения и такому бы уже не удивилась здесь.  — Вы без господина Парменионидиса, — заметил Аристарх через какое-то мгновение, чтобы как-то разрезать тишину.  — Так было проще.  — Слежка, конечно. Достаёт вас?  — Терпимо. — Правда? — Аристарх вскинул брови вверх, словно не верил ей. — Я удивлён, что вам не запретили политическую агитацию.  — Тогда пришлось бы объяснять, почему главы двух крупнейших ведомств, непосредственно связанных с Законом, молчат по поводу главного референдума Атлантиды за последний век.  — Согласен, — Илиодис довольно усмехнулся. — Знаете, в моё время все ждали, когда главой МинДеметры станет женщина, и одновременно боялись этого. Не знаю, как сейчас, но тогда деметры считались важнейшей группой Атлантиды, без которой страна развалится. Не случайно группу «Рея» выделили именно из вас.  Ксения нахмурилась, не понимая, к чему он ведёт. Точнее — совсем не желая, чтобы он к этому вёл, и прочистила горло, чтобы быстро перевести тему:  — На нашей прошлой встрече вы сказали нам с Александром, что Ареопаг — это храм Панталеонов, а наше понимание об архитектуре площади Олимпа — это «трактовка». Что конкретно вы имели ввиду?  Аристарх ухмыльнулся, подмечая для себя её внимательность.  — Что и сказал.  Его ответ лишь разозлил Ксению, и она попыталась сдержаться, чтобы не повысить голос. Ей пришлось выкручиваться и построить целую схему, чтобы попасть сюда, а Верховный Кронос вновь начинал играть в свои дурацкие игры.  — Аристарх, я прошу вас, — она попыталась сменить тактику. — Вы ведь понимаете, что на кону: референдум, Закон, в конце концов, жизнь моего сына! И вы явно знаете о Панталеоне гораздо больше, чем говорите. Расскажите хотя бы что-то, что можно привести, как аргумент «против». Без новых знаний хотя бы о мифе, мы не сможем выиграть референдум. — А вы должны помнить, госпожа Катраки, что кроносы чётко следуют принципу невмешательства. — Я не прошу вас голосовать на референдуме за какой-то вариант! Я просто прошу об информации, а это ваша прямая функция, разве нет? Ваш Департамент — это буквально один большой архив данных. В чём состоит причина их непредоставления? Почему вы не даёте Орфею доступ до архивов МинАфродиты?  Аристарх тихо рассмеялся. Но зла в этом смехе не было. Казалось, его ситуация только забавляла. — Начнём с конца. На запрос господина Орфея Вергопулоса, Верховной Афродиты, я ответил вполне конкретно, что его обращение к Департаменту для предоставления доступа излишне, потому что всю нужную для себя информацию он может найти у Гестии.  — Значит, он не нашёл.  — Значит, надо искать тщательнее. У него есть всё необходимое для построения логических выводов. Прямо перед носом, — последнюю фразу он уже прошептал.  — О чём вы? — Что же касается вашего вопроса, — продолжил Аристарх, ясно дав понять, что на её он отвечать не намерен. — Во-первых, Департамент Кроноса никогда не голосует, ни по одному вопросу.  — Никто? — Никто. Вам разве не говорил об этом отец?  — Я думала, это позиция.  — Позиция, но не личная, а групповая.  — А как же вы тогда выбираете верховника, даже среди вашей сотни?  — Мы тянем листочки с ролями перед гибернацией.  — Вы шутите, — удивлённо сказала Ксения.  — Вовсе нет. И не кажется ли вам, что это честнее, чем ваши голосования в какой-то степени?  — И кто распределяет роли? — продолжала давить Ксения.  — Оракул. — Вы очень много решений отдаёте искусственному интеллекту. Пусть и такому мощному.  — Это не совсем искусственный интеллект. Впрочем, это не ваше дело, что происходит у нас в группе. И Оракул не раз спасал Атлантиду, он критически важен для страны, — Ксения в очередной раз нахмурилась и скрестила руки на груди, задумавшись над его словами. — Но не об этом. Продолжим. Во-вторых, я могу вам рассказать о том, что помню о Панталеоне из моей версии, но не больше. То есть, поделиться своими воспоминаниями. Но, боюсь, что вы мне не поверите.  — Почему? — За это прекрасное время бодрствования я понял, что ваш миф о Панталеоне настолько укоренился внутри вас, что вы вряд ли сможете воспринять иную версию.  — То есть правду?  Верховный Кронос усмехнулся и подошёл к окну, из которого виднелась парковка. Удивительный выбор для главного кабинета Департамента.   — С какой стороны посмотреть. Это версия. Мы все храним версии прошлого, Оракул хранит версии прошлого… Что из этого истина? Вопрос. Но правду для текущего момента можно выбрать, факты для формирования общей картины. Гипотетически, конечно. Ну и мы сейчас с вами будем обсуждать мифологию, а это не самый надёжный источник информации, я вам скажу.  Ксения примерно понимала, на что он намекал: что важна лишь интерпретация событий и как они и были записаны, а не сами события. И что нужна только правильная соломинка, а Министерство Гермеса прекрасно владело словом, чтобы Александр создал необходимую им интерпретацию событий. Правда же? И как они все дружно до этого докатились, или это просто элемент общего отчаяния? Или Аристарх вовсе на это не намекал?  — Какой миф о Панталеоне помните вы? — осторожно спросила Катраки, решив сузить вопрос. — Панталеон — тринадцатый олимпийский бог, сын Гермеса и Деметры, который родился на земле Атлантиды и поэтому стал ей покровительствовать.  — Я пока не вижу особых различий.  — Его никогда не изгоняли с Олимпа, а Гермеса и Деметру никогда не разлучали. Они вообще-то были женаты, и считались самой стабильной парой Олимпа.  — Не издевайтесь, — Ксения скорчила лицо.  — Я лишь говорю вам то, что помню, а вы уже мне не верите. Панталеон просвещал людей, да, но никогда не пользовался их пороками. Панталеон направлял людей, и особенно — Атлантиду.  — Он не может быть таким хорошим, без какого-либо изъяна, — заключила Ксения.  — Почему? — с интересом спросил Аристарх и улыбнулся.  Она задумалась над его вопросом, ведь тот был вполне логичен. Верховная Деметра не могла представить Панталеона кем-то иным, кем-то добродетельным, потому что всю жизнь знала другой миф, который научил считать иную интерпретацию ложью. Поэтому её первой реакцией, как бы она не хотела верить в иное, было отвержение. Отторжение. И Аристарха можно было бы просто назвать эксцентричным, чья память была нарушена последствиями гибернации, так?  — Это было бы логично, не считаете? — продолжил Аристарх. — Иначе как бы он стал покровителем Атлантиды в глазах людей? — Он и в нашей версии был покровителем Атлантиды. Просто потом его изгнали с Олимпа. — Да, конечно, — кронос закивал. — Когда это, кстати, случилось? Хронологически.  Ксения нахмурилась, пытаясь вспомнить.  — Ну, наверное, век 4-5 нашей эры.  — Да, интересно, правда, как это время отлично совпадает с началом перехода Атлантиды от политеизма к монотеизму, а также окончательном формировании групповой стратификации? От поклонения богам к функциям? — и вновь его риторические вопросы выбивали её из колеи. — Давайте поиграем в мою версию дальше. Если Панталеона не изгоняли с Олимпа, то по какой бы причине при переходе к монотеизму в честь него бы не назвали группу? Не было функции? Но Панталеон — бог прогресса, науки и инноваций. Почему учёные тогда — афины?  — К чему вы клоните?  Аристарх подошёл к своему столу и постучал по нему костяшками пальцев. А после провёл пальцем по всей поверхности, словно проверяя, сколько там за их разговор скопилось пыли.  — Какая самая распространённая религия была в Атлантиде до того, как все поверили в «научный абсолютизм»?  — Атлантида была христианской страной.  — В какой-то степени, конечно. Но не сразу.  — У нас по всей стране стоят православные храмы.  — Да, спасибо Византии за это. Доплыли в своё время, — иронично отметил он. — Но это была лишь вторая религия в стране. Вы ведь не могли замечать странную архитектуру некоторых административных зданий. Возможно, непонятные руины… — Если вы намекаете на панталеизм, то это культ. Еретики, которые ждали пришествия Панталеона. Они были малочисленны, но глубоко верующие, поэтому и оставляли тотемы и места поклонения по всей стране, чтобы и распространять свои учения.  Аристарх поднял указательный палец вверх и начал им двигать туда-сюда, а его голова быстро качалась из стороны в сторону.  — Уверены? Но почему группа панталеонов была создана достаточно поздно: лишь во второй половине двадцатого века? Если Панталеон злой, то смысл её создания и вовсе отсутствует, ибо, миф все же читали, да? Почему сейчас? — Аристарх стал медленно приближаться к ней. По шагу на идею, на вопрос, на сомнение. — Но, если представить, что до середины двадцатого века существовала религия, столь распространённая в Атлантиде, что появление подобной группы было бы признано богохульством, всё встает на свои места, да? Что, например, главой атлантического пантеона стал Панталеон, а не Зевс, и поэтому органично перешёл из политеизма в монотеизм? — Это невозможно, — прошептала Ксения и стала быстро качать головой, отрицая любой подобный факт. — Как можно стереть такой огромный пласт веры из истории? Если панталеизм был главной религией Атлантиды, почему никто об этом не знает?  — Можно всё, Ксения, неужели вы так до сих пор этого и не поняли? — он уже почти вплотную приблизился к ней, и впервые за всё время Ксения почувствовала себя некомфортно рядом с ним. Несмотря на добродушный вид, Аристарх Илиодис определённо мог быть угрожающим. — Замените одну религию другой, переделайте храмы в административные здания, постройте рядом ещё здания, разрушьте основу религии — милостивого и просвещённого Панталеона, оставшихся последователей объявите фанатиками и еретиками. Но что делать с зарубежными исследователями? Ах, вы про тех иностранцев, которые никогда нас не понимали? Да что они знают? Какой панталеизм они нам приписывают как государственную религию, о чём они? Пусть рассказывают это друг другу, мы только посмеёмся. Правда? А потом, на дворе двадцать первый век, кто там уже помнит, что было в двадцатом? А из нашего двадцать второго всё вообще кажется нереальным, особенно, если все теперь поклоняются науке.  Ксения внимательно рассматривала его лицо, пытаясь найти хоть какие-то признаки, что это шутка, очередная провокация, ложь, но Аристарх был вполне серьёзен. Он с вызовом смотрел на неё, пытаясь то ли вызвать ужас, то ли наоборот — заставить думать. — Кончено, это лишь интерпретация событий в моём прошлом, — заключил он, и его лицо смягчилось. Он отступил на шаг.  — Но зачем её поменяли? И кто? — Причины очевидны. Ваша версия технически не скрывает исторических фактов, но меняет их суть, потому что, чтобы укорениться в сознании людей, нужно уйти в истоки, заложив страх в самом начале. А кто конкретно это сделал — я не знаю. Коллектив. И тут её осенило. Она взревела и начала метаться по помещению, пытаясь удержать в голове всю необходимую информацию. Если всё манипуляция, может ли сам Аристарх оказаться главным манипулятором?  — Неправда! Вы знаете! Что случилось с панталеонами на самом деле? — гневно спросила она.  — Меня там не было, чтобы сказать наверняка.  — Но у вас есть архивы! Скрытые записи, разве нет? — Ксения чётко ощущала, как к горло подступает комок. — Мне никто не поверит, если я расскажу им то, что вы мне сейчас рассказали. Я стану лишь матерью на грани отчаяния. Я сама вам до конца не верю.  — Так и должно быть.  — Что должно быть? Вы говорите постоянно загадками, когда у вас под носом лежит кладезь всей информации, всех необходимых доказательств! — она выдохнула, попытавшись успокоиться.  — Кроносам нельзя вмешиваться в процессы, но мы обязаны за ними следить. Наша главная задача — сохранение Атлантиды всеми доступными способами. Если ради этого будут переписывать историю, значит, тому и быть.   И тут она не выдержала, накинувшись на него и вцепившись руками в рубашку. Он особо не сопротивлялся, просто позволив ей какое-то время себя удерживать. Она понимала, что Аристарх выше неё и может легко скинуть её руки и оттолкнуть от себя.  — А если будут умирать люди, разразится война, голод, вы будете так же стоять и смотреть?  — Вы, кажется, меня не услышали. Сохранение Атлантиды всеми доступными способами. Способы могут быть разными.  Её руки ослабли, и она отпустила его, отлетев к окну и закрыв глаза. Это становилось невыносимым.  — Я, правда, не знаю, что произошло после того, как я уснул. Я не могу опираться на память, всё будет лишь чьей-то интерпретацией, но я могу сказать вам следующее. Артемиды — авторы проекта «Панталеон». С момента возникновения генетики как науки они поняли, что группы можно передавать не только по роду деятельности, но и по набору определённых генетических маркеров. И групп стало становиться больше. Появились департаменты под министерствами, ведь до этого такой привилегией обладали только Кронос и Фемида, которые не были подчинены никому.  — Это не открытие. Мы знаем, почему появились генетические тесты. И зачем.  — Но вряд ли вы знаете, что эту прекрасную комбинацию должны были возглавить вовсе не зевсы со своей монополией на президентское кресло. И вести Атлантиду к процветанию, так сказать. Группа не должна была быть многочисленной, потому что «идеальных людей» не может быть много.  — Идеальные люди, — Ксения усмехнулась.  — Тогда была популярная идея. Но панталеоны были не единственными претендентами на эту роль. У МинАртемиды было пять экспериментальных групп.  — Пять? И что с ними стало?  — Две исчезли, вымерли, три до сих пор с нами: персефона, геката и гиперион. Хотя, наверное, теперь четыре, раз ваш сын признан панталеоном… — И где был исследовательский центр? В Гиперборее? — перебила Ксения, которую осенило, что он ему не просто так всё рассказывает. Он вообще очевидно мало что рассказывал просто так.  — Нет. Но, мне кажется, вы уже и сами догадались, где он был.  Конечно, всё вновь упиралось в Северные земли. Это бы объясняло так много вещей, но провинция большая, где всё это искать? У них нет столько времени, а сам центр мог быть уже давно заброшен или разрушен.  — У вас же есть данные по проекту «Панталеон». Поделитесь хоть чем-то, — в последний раз взмолилась Ксения.  — Я не могу.  — Почему? — Мы с вами находимся на критической отметке моего невмешательства.  — Вы рассказали достаточно много для невмешательства. — Я не сказал ничего, о чём вы не догадывались сами, разве нет? К тому же, наше нахождение здесь и побочный разговор может означать только одно: информация уже была выдана. Просто не вам.   — Что? — прошептала Ксения.  Но Аристарх уже не ответил, пожав плечами. На его лицо вернулась озорная улыбка, он вновь подошёл к своему столу, чтобы забрать из углубления её внешний накопитель и передать ей.  — Удачи с проектом, — вполне искренне сказал он. — Он очень перспективен.  Ошарашенная и выбитая из колеи всем, что она сегодня услышала, Ксения развернулась и, заставляя себя, направилась к двери. Каждый шаг давался с трудом. Напоследок она обернулась, чтобы задать свой последний вопрос, который волновал её последние два месяца: — Скажите, а все ли события могут быть предсказаны в Оракуле? Могут ли встречи людей, их отношения быть подстроены для достижения нужного результата?  — Ксения, вы правда считаете, что мощность такого изобретения будет потрачена на это?  Верховная Деметра кивнула и закрыла за собой дверь. На мгновение ей стало чуточку легче.