Ультиматум

Тишина в кабинете была густой, вязкой, как смола. Чан сидел напротив Пак Джинёна, и каждое его слово, впивалось в кожу острыми осколками. — Он талантлив, действительно уникален и его голос — это дар, — говорил Джинён, методично перебирая бумаги. — Но индустрия не прощает слабостей. Мы даём ему последний шанс, ровно три месяца. Если его корейский не станет беглым, если он не сможет давать интервью без паники в глазах… он уйдёт официально, по причине несоответствия требованиям. Чан молча кивнул, чувствуя, как горло сжимается в тисках, и он знал, знал всем существом, что будет дальше, потому что в этой индустрии милосердие всегда имело свою высокую цену. — Но это не всё, — продюсер отложил папку и посмотрел на него поверх очков, и этот взгляд, оценивающий и безжалостный, заставил Чана внутренне сжаться. — Ты — лидер, ты его выбрал, ты настаивал, и его провал будет твоим провалом. Если Феликс не справится, мы пересмотрим твою возможность принимать решения самостоятельно. Ты понимаешь, о чём я? — Я понимаю, — голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Он справится. Я сделаю так, чтобы он справился. — Посмотрим, — коротко бросил Пак Джинён, давая понять, что разговор окончен.

***

Комната в общежитии была погружена в сумерки, а Феликс сидел на краю своей кровати, сжимая в руках телефон и чувствуя, как сердце бешено колотится, потому что он получил сообщение от Чана всего двумя словами: «Приходи. Сейчас». Он догадывался, о чём пойдёт речь, ведь прошёл всего день с момента оглашения вердикта, день с того момента, как ему официально объявили о возвращении в команду. Он уже ликовал, уже представлял, как снова выйдет на сцену с остальными, но холодный осадок страха не отпускал. Не успел он постучать, как дверь приоткрылась и в проёме возник силуэт, казавшийся в наступающих сумерках огромным и зловещим. — Заходи, Ёнбок, и садись, — голос Чана был лишён всякой теплоты. Феликс послушно опустился на стул, а Чан встал у стола, спиной к окну. Не было ни улыбки, ни обычного мягкого «привет». Только напряжённая тишина. — JYP дал тебе три месяца, — начал он без предисловий, эти слова звучали, как приговор — Три месяца, чтобы твой корейский перестал быть помехой. Чтобы ты мог не просто запомнить текст песни, а думать, шутить и жить на этом языке. Это не шанс, Ёнбок, это ультиматум. Феликс кивнул, не в силах вымолвить слово. — Поэтому, — голос Чана понизился, стал опасным, почти незнакомым. — С этого момента и до дня икс — английский для тебя полностью запрещён, ни слова, ни с кем. Даже во сне, если сможешь контролировать. — Но, Чан… — Никакого «но»! — старший резко обернулся, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который Феликс видел только на самых жёстких тренировках. — Ты будешь увиливать и так и не приспособишься, если дашь себе поблажку. Твой мозг должен перестроиться. С завтрашнего дня у тебя ежедневные индивидуальные занятия с преподавателем. Четыре часа в день. Плюс два часа со мной, где мы будем разбирать бытовые ситуации, интервью. Чан подошёл вплотную, и Феликс почувствовал, как всё его тело съёживается под этим давящим взглядом. — И ты будешь отчитываться передо мной. Каждый вечер. Лично. О каждом шаге, о каждой трудности. Я буду проверять твои конспекты. Я буду слушать твою речь. И если я увижу, что ты не выкладываешься, что ты ленишься, что ты не прогрессируешь… — Чан сделал паузу, давая словам нависнуть в воздухе тяжёлой угрозой. — Будут последствия, жёсткие, понял меня? — Понял, — выдохнул Феликс. В глазах выступили предательские слёзы от страха и беспомощности. — «Понял, хён», — поправил его Чан, ледяным тоном. — На корейском. Всегда. — Понял… хён, — сдавленно прошептал Феликс. Чан немного отступил, но напряжение не спало. — Это не из-за того, что я тебя ненавижу, Ёнбок. Это потому, что я верю, что ты можешь. И потому, что если ты провалишься… мы провалимся вместе. Но тебя просто выкинут, а я останусь смотреть в глаза остальным и объяснять, почему наша мечта разбилась из-за того, что ты поленился выучить язык. Он повернулся к окну, закончив разговор. — Иди, завтра в шесть утра первое занятие, не опоздай.

***

Первые недели стали для Феликса сплошным, изматывающим адом, где его голова раскалывалась от бесконечных правил, иероглифов и непривычных звуков, а горло болело от постоянного напряжения, и даже во сне ему мерещились скороговорки и грамматические конструкции. Он ловил на себе жалостливые взгляды других участников, которые, следуя строгому запрету Чана, не могли говорить с ним на английском, и эта вынужденная изоляция давила не меньше учебников. Каждый вечер он приходил к Чану с тетрадкой, исписанной корявыми, старательными буквами, и лидер сидел, как строгий судья, задавая вопросы, заставляя пересказывать события дня и исправляя каждую, даже малейшую ошибку, без единой похвалы, только кивок, если было хорошо, и повторение, если было плохо, но потом пришла та самая, всепоглощающая усталость, когда адреналин от возвращения окончательно иссяк, оставив после себя только выжженную пустыню рутины и отчаяния. Однажды утром, после очередной бессонной ночи за учебниками, Феликс проснулся с тяжёлой, как свинец, головой. Будильник звонил на занятие с преподавателем. Он посмотрел на время, на учебник, на свою бледную отражение в экране телефна. И щёлкнул «отключить». «Одно занятие, — подумал он, уткнувшись лицом в подушку. — Всего одно. Мне же уже разрешили дебютировать. Значит, я уже достаточно хорош. Просто нужно отдохнуть… Чан ничего не заметит». Он проспал до обеда, чувствуя себя виновато, но при этом так хорошо. Потом решил пропустить и самостоятельную работу — прогулялся по парку, купил кофе, думал на своём родном, понятном английском. Это был глоток воздуха после недель удушья. Затем он пропустил ещё одно занятие, обманывая себя смс-ками преподавателю о внезапной болезни.

***

Тем временем остальные участники, наблюдая за тем, как Феликс тает на глазах, как тени под его глазами становятся всё темнее, не могли оставаться в стороне. Хёнджин, чьё доброе сердце не выдерживало вида страданий младшего, нашёл свой способ обходить запрет. Поздно вечером, убедившись, что Чана нет поблизости, он пробирался к Феликсу и садился на краю его кровати. — Эй, как день? Расскажи мне, только медленно, — тихо говорил он на своём ломаном, сбивчивом английском. И Феликс, замирая от страха быть пойманным, но не в силах отказаться от этого глотка родной речи, начинал шептать. Он говорил о своей растерянности, о тоске по дому, о неподъёмной усталости. Хёнджин слушал, напряжённо вслушиваясь в слова, которые понимал лишь наполовину. Когда он терял нить, он быстро, почти незаметно, заглядывал в телефон с открытым переводчиком, чтобы уловить суть. А потом, сверяясь с экраном, чтобы подобрать верные слова, отвечал простой, но искренней английской фразой: — Это тяжело, я знаю, но ты… не один. Мы здесь. Его речь была далека от совершенства, грамматика хромала, но интонация, тепло в голосе и само усилие попытаться говорить на его языке значили для Феликса больше, чем любой беглый разговор. Это были не уроки, а редкие минуты, когда он мог просто быть, а не бороться. Чонин же, видя, как Феликс корпит над сочинением, не в силах подобрать слова, просто взял и написал за него несколько предложений, положив листок перед ним со словами: «Не говори Чану». Джисон, всегда наблюдательный и обладающий тихой, но непоколебимой внутренней силой, изобрёл свой метод поддержки. Он взял моду переписываться с Феликсом исключительно на английском. Когда все остальные в группе, следуя негласному правилу, писали только на корейском, его имя в чате выделялось короткими фразами латиницей: Ты сегодня кушал? На тренировке от тебя хотели, чтобы ты повторил третий куплет Ты молодец, сегодня почти все понял) Он не ждал ответа и не устраивал тайных сборищ. Он просто создавал в цифровом пространстве крошечную территорию, где Феликс мог мысленно отдохнуть. Джисон, зная цену дисциплине и страху из собственного прошлого, понимал, что иногда поддержка — это не громкие слова, а тихое, постоянное напоминание, что тебя видят. Его английский был грамматически безупречным, а сообщения — безэмоциональными на первый взгляд, но в их регулярности и самом факте нарушения негласного запрета была вся твёрдая, молчаливая солидарность старшего, который не хотел, чтобы младший оставался наедине со своей проблемой. Чан, чей радар лидера был всегда настроен на малейшие колебания в групповой динамике, заметил это почти сразу. Он увидел, как Феликс, выходя из комнаты Чонина, выглядел чуть менее подавленным, как Хёнджин слишком быстро замолкал при его появлении, и его внутренняя тревога, та самая, что не давала ему спать по ночам, зазвучала настойчивым, тревожным звонком. И когда он позвонил преподавателю, господину Ли, чтобы узнать об успехах Феликса, и услышал в ответ искренне удивлённое: «Бан Чан-ши, я был уверен, что он серьёзно болен, он не появлялся неделю», — мир для Чана рухнул, сменившись всепоглощающей яростью и чувством глубокого предательства. Он не стал сразу накидываться на Феликса. Сначала он собрал всех шестерых в гостиной, поздно вечером, когда расписание подошло к концу. Он вошёл, и по его лицу все сразу поняли, что произошло что-то ужасное. — Я хочу спросить у вас, как у членов одной команды, одной семьи, — начал Чан тихо, и эта тишина была страшнее крика, — вы считаете, что помогаете Феликсу, когда делаете за него домашнюю работу? Когда общаетесь с ним на английском, зная о моём запрете? В комнате повисла мёртвая тишина, все потупили взгляды, ощущая на себе тяжесть его разочарованного, усталого взгляда. — Вы думаете, что, взяв на себя его ношу, вы спасаете его? — голос Чана начал набирать силу, становясь громче и острее. — Вы его топите! Вы позволяете ему расслабиться, когда он должен бороться за каждый день, за каждое слово! Вы своими руками, из лучших побуждений, толкаете его к провалу и к увольнению! Он ударил кулаком по столу, и все вздрогнули от неожиданности. — Мне пообещали, что если он не справится, его выгонят! Вы понимаете это? Его слабость, его нежелание бороться до конца обернутся крахом для всех! Но вы, вместо того чтобы заставить его учиться, подсовываете ему шпаргалки! Чан обвёл взглядом каждого, и в его глазах читалась не только злость, но и глубокая, неподдельная боль. — С этого момента, если я увижу или услышу, что кто-то из вас говорит с ним по-английски или помогает ему обманывать преподавателей, то тренировки для всей группы удвоятся, а все совместные выходы будут отменены до самого дебюта. Вы хотите ему помочь? Заставляйте его говорить! Поправляйте его ошибки! Но не давайте ему спрятаться за вашу спину, потому что в день икс он не сможет выразить свои мысли, и вы его не спасёте. Он закончил, тяжело дыша, и вышел, оставив их в гнетущем молчании, полном стыда и нового, горького понимания. После этого разбора полётов Чан уже не сдерживал себя. Он набрал номер Феликса, и когда тот ответил сонным, ничего не подозревающим голосом, бросил всего три слова: «Моя комната. Немедленно». Феликс замер у двери. Он понял всё по двум словам и по тону. Ледяной ужас сковал ноги. Он медленно толкнул дверь. Чан стоял посреди комнаты. Не работал за компьютером, не лежал на кровати. Он ждал. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря, от которой у Феликса перехватило дыхание. Феликс замер у двери, чувствуя, как ледяной ужас сковывает всё его тело, потому что тон этих слов не оставлял сомнений — всё раскрылось. Он медленно толкнул дверь и увидел Чана, стоящего посреди комнаты у своего рабочего стола, на краю которого лежал конспект по местоимениям, который как раз вчера написал за него Хёнджин. — Закрой дверь и подойди, — сказал Чан, не поворачиваясь, и его спина, прямая и негнущаяся, была красноречивее любых слов. Феликс выполнил приказ, остановившись в двух шагах, и тогда Чан обернулся. Его лицо было не маской гнева, а воплощением холодного, безжалостного разочарования, которое было в тысячу раз страшнее. — Неделя, Ёнбок, — тихо начал он, и каждый слог падал, как камень. — Целая неделя, которую твой преподаватель думал, что ты при смерти, а ты в это время гулял в парке и, как я понимаю, пользовался помощью друзей, которые, кажется, тоже забыли о дисциплине. Он взял со стола конспект и медленно, с демонстративной жестокостью, разорвал его пополам, не сводя с Феликса глаз. — Ты не только обманул меня и преподавателя, ты подвёл всю команду, которая, видя твою слабость, решила её поощрять, вместо того чтобы бороться с ней. Ты думаешь, я не знаю, что Чонин писал за тебя сочинение? Что Хёнджин болтает с тобой по ночам? Они теперь наказаны из-за тебя, из-за твоего желания выбрать лёгкий путь. Чан сделал шаг вперёд, и Феликс невольно отступил, наткнувшись на край кровати. — Я предупреждал о последствиях, Ёнбок. Я давал тебе выбор. Ты его сделал. Теперь наступает моя очередь. Он подошёл к шкафу, открыл нижний ящик, и Феликс, затаив дыхание, увидел, как он достаёт оттуда ремень. Феликс почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. — Наклонись и обопрись о стол. Десять ударов. За каждый день твоей «болезни» и три за ложь. — Нет… Чан-хён, ты не можешь! — вырвалось у Феликса на ломаном корейском, в голосе зазвенела паническая нота. — Это… это запрещено! Так нельзя! Это насилие! Чан медленно поднял на него взгляд, и в его глазах не было ни злобы, ни сомнения, только усталая, гранитная решимость. — Это запрещено в Австралии, Ёнбок. Ты не дома. В Корее взгляды… менее прогрессивны в вопросах дисциплины, особенно когда на кону стоят судьбы и контракты. Разве Джисон никогда не рассказывал тебе истории из своего прошлого? — Чан произнёс это почти что бесстрастно, наблюдая, как бледнеет лицо младшего. — О том, как однажды проспал групповое занятие по написанию песен? Его выпороли тогда по спине тростью так, что он две недели не мог нормально спать. Что же, этот урок он запомнил на всю жизнь и никогда больше не опаздывал. Феликс стоял, поражённый, его мир трещал по швам. Он слышал обрывки таких историй, но воспринимал их как страшные сказки, а не как суровую реальность индустрии, в которую он погрузился. — Ты… ты не серьёзно… — прошептал он, всё ещё не веря, что это происходит наяву. — Я никогда не был так серьёзен, — голос Чана стал тише, но от этого лишь страшнее. — Это не месть, Ёнбок. Это последняя попытка достучаться до тебя там, где слова уже не работают. Ты можешь ненавидеть меня после этого, но я предпочту твою ненависть сейчас твоему краху и горю потом, когда тебя выставят за дверь, а мы останемся наблюдать за тем, как рушится всё, что мы строили. Теперь наклонись. Последние проблески сопротивления угасли в Феликсе. Он чувствовал себя загнанным в угол зверьком, над которым навис неумолимый закон джунглей. На его щеках текли слёзы, а тело двигалось само по себе, повинуясь тону, не оставлявшему выбора. Он шагнул к столу, согнулся, упираясь трясущимися ладонями в прохладную столешницу. Джинсы внезапно показались ему смехотворно тонкой защитой от того, что должно было сейчас произойти. Он услышал, как за его спиной Чан сделал шаг, и первый удар ремня опустился со свистящим звуком, разрезая тишину комнаты. Боль была неожиданной. Острой, жгучей, сконцентрированной на месте, куда только что попало орудие наказания. Феликс ахнул, и его пальцы вцепились в стол. Второй удар пришёлся чуть ниже, почти параллельно первому, и Феликс застонал, чувствуя, как две линии боли сливаются в одно сплошное пылающее пятно. Третий, четвёртый… Чан не торопился, но и не делал длинных пауз, будто выполнял тяжёлую, необходимую работу. С каждым ударом Феликс понимал теперь кожей, нервами, каждой клеткой — его ложь и лень были не детской шалостью, а предательством, которое имело настоящую, осязаемую цену. — Ты… должен… понять… — сквозь зубы, с усилием, говорил Чан, и его голос звучал хрипло, будто каждое слово давалось ему с огромным трудом, — что я… не мучаю тебя… я отчаянно пытаюсь… тебя удержать… даже если для этого… нужно причинить боль… Слёзы Феликса лились ручьями, он всхлипывал, сжимая веки, но не кричал, закусив губу до крови. Последние удары были самыми внушительными, будто в них Чан вложил всю свою ярость, страх и отчаяние, накопленные за эти недели беспокойства. Когда отсчёт закончился, Феликс просто упал на стол, его тело била мелкая дрожь, а место наказания пылало нестерпимым, пульсирующим огнём. Наступила тишина, нарушаемая только прерывистыми всхлипами Феликса и тяжёлым дыханием Чана. Потом раздался глухой стук — ремень упал на ковёр. И вдруг сильные руки взяли Феликса за плечи, мягко, но неумолимо развернув его от стола. Феликс замер, ожидая новых слов, выговора, чего угодно, только не того, что последовало. Он ощутил, как его резко, но бережно притянули вперёд и обхватили крепкими руками. Он был прижат к твёрдой груди Чана, его лицо уткнулось в складки его футболки. Это объятие было настолько неожиданным, настолько полным и всепоглощающим, что у Феликса на мгновение перехватило дыхание. — Всё, — прошептал Чан прямо ему в висок, и его голос, наконец, сорвался, стал тихим и успокаивающим. — Всё, хватит. Всё кончено. И он просто держал его, одной рукой обнимая за плечи, а другой гладя по взмокшим волосам, как когда-то, очень давно, в самые первые дни, когда Феликс только приехал и тосковал по дому. Это было объятие не лидера, а старшего брата. Объятие, которое говорило: Я причинил тебе боль, потому что не знал, как ещё спасти. Прости. Я здесь. Я никуда не отпущу. И в этом молчаливом, тёплом прикосновении, после всей жестокости и стыда, Феликс наконец позволил себе рассыпаться, но теперь — не от страха, а от облегчения, что он нужен, что о нём заботятся. — Я ненавижу это, — прошептал Чан прямо ему в ухо, и его голос, наконец, дрогнул, выдав всю накопленную боль. — Ты думаешь, это легко для меня? Видеть, как ты плачешь? Чувствовать, как ты дрожишь? Но я выберу быть твоим монстром сегодня, если это спасёт тебя завтра. Понял? Я скорее сам сломаюсь, чем позволю тебе упасть и разбиться. Даже если для этого мне придётся быть тем, кого ты будешь бояться. Феликс, не в силах вымолвить ни слова, просто кивал, уткнувшись мокрым лицом в плечо Чана, его рыдания постепенно стихали, сменяясь глухими, прерывистыми всхлипами. Он понял. Наконец-то, полностью и бесповоротно. — Теперь иди, — тихо сказал Чан, ослабляя хватку, но не отпуская полностью, как будто давая ему опору, чтобы встать. — И с завтрашнего дня мы начинаем всё заново, но уже без лжи и без прогулов. Я буду с тобой на каждом шагу, даже если ты будешь видеть во мне вселенское зло, потому что я не сдам тебя без боя. Он вышел из комнаты, хромая, и в коридоре столкнулся с Хёнджином, который, услышав рыдания, не смог остаться в стороне. Джинни, увидев его заплаканное лицо, ничего не сказал, просто открыл дверь в их общую комнату и втолкнул его внутрь, где уже ждал Чонин с запасной упаковкой печенья и влажными салфетками. Никто не говорил по-английски, Чонин просто протянул салфетку и сказал на чётком, медленном корейском: «Умывайся. Потом будем учить новые идиомы вместе. Я тоже плохо их знаю».