Запись

Боль от наказания постепенно стихла, оставив после себя болезненный синяк на коже и более глубокий — в душе. Однако она сработала как шоковая терапия. Феликс больше не смел даже думать о поблажках. Его жизнь сузилась до трёх точек: уроки корейского, занятия с Чаном, сон. Он учился до тошноты, до головокружения, повторяя слова и фразы, пока они не начинали звучать в его кошмарах. Чан был непреклонен, он больше не кричал, но его требовательность стала абсолютной. Так прошло две недели, и наступил день первой записи их дебютного трека. Студия JYP, даже пустая, давила своим профессиональным величием. Чёрные стены, огромный микшерный пульт, наушники, которые изолировали от мира, оставляя наедине с собственным голосом и жёстким взглядом саунд-продюсера — им, естественно, был Чан. Остальные участники уже записали свои партии, и сейчас была очередь Феликса. Чан сидел за пультом, его лицо в свете мониторов было сосредоточенным и суровым. Перед Феликсом на пюпитре лежал лист с его строчками. Только корейский. Никакой латиницы, никакой подсказки в виде знакомых букв. Только ряды иероглифов хангыль, которые он всю прошлую ночь зубрил при свете настольной лампы, пытаясь запомнить не только звучание, но и зрительный образ каждого слова. Он выучил. Он был уверен. — Готов? — спросил Чан через микрофон, его голос в наушниках Феликса прозвучал безжизненно и громко. Феликс, слишком нервный, чтобы вымолвить слово, лишь кивнул. Он сделал глубокий вдох и уставился в текст. В наушниках заиграла музыка, наступила его очередь. И случилось странное. Знакомые символы, которые он ещё минуту назад узнавал, вдруг поплыли перед глазами, превратившись в абстрактные, бессмысленные закорючки. Его мозг, перегруженный стрессом и усталостью, наотрез отказался расшифровывать их в звуки. Горло пересохло, он открыл рот, но вместо первого слова вырвался лишь сдавленный, неуверенный звук, и он тут же споткнулся, пропустив такт. Стоп. Музыка замолкла. — Сосредоточься, Ёнбок, — сказал Чан, максимально спокойным голосом. — Ещё раз. Не торопись. Прочитай сначала про себя. Феликс кивнул, сглотнул комок в горле. Он зажмурился, пытаясь усилием воли вернуть смысл этим чёрным линиям на бумаге — вроде получилось. Он дал знак, снова заиграла музыка. «Чхумэ урысонын…» — начал он, и голос прозвучал дрожащим, но он хотя бы был. А потом взгляд соскочил на следующую строчку, и снова — провал, пустота, паника. Он запнулся, пробормотал что-то невнятное и снова замолк, чувствуя, как стыд жжёт кожу мелкими иголками. В наушниках повисла тяжёлая пауза. Потом раздался вздох Чана — долгий, усталый, полный разочарования. — Феликс. Ты вообще смотрел в текст? Ты его учил? — голос стал острее. — У-учил, хён, я правда… — начал было Феликс, но Чан его перебил. — Не похоже. Это звучит так, будто ты видишь его впервые. Мы не можем тратить студийное время на то, чтобы ты заново учил азбуку. Соберись. Ещё раз. И на этот раз — как следует. Но приказ «собраться» имел обратный эффект. Давление, исходящее от Чана, смешалось с собственным страхом Феликса и превратилось в непробиваемую стену паники. Каждая новая попытка была хуже предыдущей. Он путал слоги, пел не в ту ноту, его голос срывался на шепот. С каждым разом голос Чана в наушниках становился всё холоднее, всё безжалостнее. — Стоп. Это вообще не то. Что с тобой? Ты думаешь, если дебют уже согласован, можно расслабиться? — Чан уже не скрывал раздражения. Его худшие подозрения, казалось, подтверждались: та самая неделя прогулов, казалось, не прошла даром, Феликс не исправился, он просто научился лучше имитировать старание. — Ты выучил это или нет? Ответь! — Я выучил! — выкрикнул Феликс в отчаянии, и его собственный голос эхом отозвался в наушниках, полный слёз. — Но я… я не могу… буквы плывут… всё… — Буквы не «плывут», ты просто не готов! — резко оборвал его Чан. Его терпение лопнуло. Вид младшего, беспомощного и плачущего, вместо того чтобы разжечь в нём жалость, лишь разозлил сильнее. — Хватит ныть и искать отговорки. Возьми текст, выйди, успокойся и не возвращайся, пока не будешь готов работать, а не тратить моё время! Это была последняя капля. Феликс снял наушники, швырнул их на пол, и, не в силах сдержать рыданий, выбежал из звукозаписывающей студии в коридор. Он прислонился к холодной стене, сполз по ней на пол, обхватив голову руками. Его трясло. В ушах стоял собственный голос, полный провала, и ледяной, ядовитый голос Чана. «Тратить моё время». Он старался. Он правда старался изо всех сил, но почему-то этого никогда не было достаточно. И сейчас, в самый важный момент, его собственный мозг предал его. Именно в таком состоянии — маленького, сломленного, абсолютно потерянного — и застал его Минхо. Старший сначала просто остановился, увидев сгорбленную фигуру. Он не подошёл сразу, дав себе секунду оценить масштаб катастрофы. Потом его лицо, обычно озорное или сосредоточенное, смягчилось, сгладив все острые углы. Он бесшумно присел рядом на корточки, не касаясь Феликса, вторгаясь в его пространство постепенно. — Ёнбок-а, — позвал он мягко, почти шёпотом, чтобы не напугать. Феликс не ответил, лишь всхлипнул громче, уткнувшись лицом в колени. Его плечи тряслись. Минхо медленно, давая тому время отреагировать или отодвинуться, протянул руку и положил свою ладонь ему на спину, между лопаток. — Эй, эй, тише, — заговорил Минхо, его голос был ровным, убаюкивающим, как тёплое молоко перед сном. — Всё уже позади. Выдохни. Никто тебя сейчас не тронет. Он начал медленно, ритмично водить ладонью по его спине, широкими, успокаивающими кругами. Это был простой, почти материнский жест, но в нём была такая несвойственная им в последнее время нежность, что Феликс не выдержал. Он разрыдался с новой силой, но теперь эти рыдания уже были не только от отчаяния, а от долгожданного, щемящего чувства, что он нём заботятся. Видят не его ошибки, а его боль. — Он… он ненавидит меня… — выдохнул Феликс, захлёбываясь. — Я стараюсь… правда, хён, я всю ночь учил… а потом… всё поплыло… и он сказал… — Я знаю, что ты старался, — перебил его Минхо твёрдо, но мягко. — Я видел. Все видели. Ты работал как одержимый. — Он осторожно отнял у Феликса из рук смятый лист, разгладил его на своём колене. — Смотри. Вот же он. Ты знаешь эти слова. Просто сейчас твоя голова перегружена, как компьютер, который завис. Ему нужно перезагрузиться, вот и всё. Он продолжал гладить его по спине, и постепенно жёсткие спазмы в плечах Феликса начали слабеть. Плач сменился прерывистыми всхлипываниями и глубокими, судорожными вздохами. — Можно… можно я… — Феликс не договорил, но Минхо понял. — Конечно можно, — сказал он просто и раскрыл объятия. Феликс почти рухнул в них, вжавшись лицом в мягкую ткань тренировочной кофты Минхо. Тот обнял его крепко, одной рукой продолжая гладить по спине, а другой прижимая его голову к своему плечу, создавая маленький, безопасный кокон из тепла и тишины, где не было ни сурового Чана, ни давящей студии, ни иероглифов. — Всё хорошо, — бормотал Минхо, слегка покачиваясь, будто укачивая ребёнка. — Ничего страшного не случилось. Просто плохой день. У всех они бывают. Даже у Чана, хоть он этого и не показывает. Он дал Феликсу выплакаться вволю, не торопя, не требуя быстрого успокоения. Просто был рядом. Эта молчаливая, твёрдая поддержка сделала то, чего не смогли сделать ни угрозы, ни требования: она начала по кирпичику разбирать ту стену паники, что выстроилась внутри Феликса. Когда рыдания, наконец, перешли в тихие всхлипы, а тело перестало бить крупной дрожью, Минхо осторожно отстранился, чтобы посмотреть ему в лицо. Он вытащил из кармана чистый бумажный платок и аккуратно вытер Феликсу щёки, смахнул слипшиеся от слёз волосы со лба. — Ну что, полегчало? — спросил он, и в его глазах светилась не жалость, а понимание и решимость. Феликс кивнул, с грохотом втягивая воздух носом. Он чувствовал себя опустошённым, но уже не разбитым. И главное — не одиноким. — Хороший мальчик, — мягко улыбнулся Минхо, — Посиди тут немного, подыши. Я сейчас вернусь. Он встал и решительным шагом направился к студии. Распахнул дверь без стука. Чан сидел за пультом, сжав виски пальцами, лицо его было искажено досадой и усталостью. — Что? — бросил он, не глядя, думая, что вернулся Феликс. — Это я, — сказал Минхо, и в его голосе звучала необычная для него твёрдость. Он закрыл за собой дверь, отрезая комнату от внешнего мира. — И что ты, собственно, делаешь? Чан наконец посмотрел на него, раздражённо. — Работаю. Или пытаюсь. А что? — Работаешь? — Минхо сделал шаг вперёд. — Ты только что довёл Фелиска до истерики. У него там, в коридоре, случился нервный срыв. — Он не готов, Минхо! — Чан ударил ладонью по столешнице. — Он не выучил текст! Он там давит на жалость вместо того, чтобы работать! — Он ВЫУЧИЛ! — неожиданно резко парировал Минхо, повысив голос. Его обычно игривые глаза горели сейчас холодным гневом. — Я видел его конспекты. Я слышал, как он бормочет это во сне. Ты думаешь, он притворяется? Ты до того его загнал своим «корейский-или-смерть», что у него от страха перед тобой и перед этим проклятым дебютом буквы в глазах расплываются! Это не лень, Чан. Это паническая атака. А ты её только усугубляешь, постоянно действуя ему на нервы! Чан открыл рот, чтобы возразить, но Минхо не дал ему и слова вставить. — Он боится тебя, понимаешь? После той истории с ремнём он смотрит на тебя и видит не лидера, а палача, который ждёт любого промаха. Как он может расслабиться и спеть? Ты сам своими руками создал эту стену, а теперь злишься, что он через неё не перепрыгивает! Слова Минхо, жёсткие и безжалостно точные, будто ударили Чана в солнечное сплетение. Он откинулся на спинку кресла, и вдруг вся злость из него ушла, сменившись леденящим осознанием. Он увидел не непокорного стажёра, а того самого испуганного австралийского мальчика, которого он когда-то взял под свою опеку. И понял, что Минхо прав. Он так боялся его потерять, что сам стал главной угрозой для его успеха. — Я… — голос Чана сорвался. — Я просто хотел, чтобы он… — Чтобы он был идеальным, чтобы не вылетел. Мы знаем, — Минхо вздохнул, и гнев в его глазах сменился на усталое понимание. — Но твой контроль сейчас его душит. Ему нужен не надзиратель, а поддержка. Дай ему передохнуть. И… уйди отсюда на время. — Что? — Уйди. Пойди выпей воды, пройдись. Позови Чанбина. Пусть он проведёт эту запись, у него получится, сейчас ты только делаешь хуже. Чан смотрел на Минхо несколько секунд, затем медленно, словно автомат, кивнул. Он встал, пошатываясь, и вышел из студии, не глядя в угол, где сидел Феликс. Минхо вернулся к Феликсу. Тот уже немного успокоился, но глаза были потухшими и пустыми. — Всё, — твёрдо сказал Минхо. — Собирайся. Ты идёшь записываться. — Но… там же будет Чан-хён… — голос Феликса дрогнул. — Не будет, — твёрдо заявил Минхо, сжимая его руку в своей. — Я договорился. Не парься. Там будет Чанбин, он не станет кричать, всё будет хорошо. Доверься мне. В студии за пультом действительно оказался Чанбин. Его присутствие было совершенно иным — спокойным, почти медитативным. Он лишь кивнул Феликсу, указывая на место. — Надень наушники. Не спешим, дышим, — его низкий, размеренный голос сам по себе действовал успокаивающе. — Давай для начала просто прочитаем текст вместе. Без музыки, без спешки. Просто слова. И они начали. Медленно, строка за строкой. Чанбин не перебивал, не вздыхал. Если Феликс запинался, он просто терпеливо повторял фразу снова, чётко и ясно, как будто разбирали не песню, а сложную, но интересную головоломку. Он разрешал сначала проговаривать, потом напевать, и только потом — петь под музыку. Стена паники, возведённая криками Чана, под этим спокойным, методичным напором начала рушиться. Буквы снова обретали форму и смысл, дыхание выравнивалось. Когда Чанбин, наконец, запустил музыкальную подложку для первого дубля, голос Феликса прозвучал тихо, неуверенно, но он прошёл от начала до конца, не сбившись. — Хорошо, — сказал Чанбин, и в этом одном слове не было восторга, но было твёрдое, профессиональное признание. — Есть над чем работать, но основа есть. Давай ещё раз, сосредоточимся на интонации. И они работали. Дубль за дублем, без криков, без унижений. Только работа. И с каждым разом голос Феликса креп, набирал уверенность. Это было далеко от совершенства, но это была его победа. Победа, которую ему помогли одержать не страхом, а терпением. За дверью студии, в пустом, тёмном коридоре, стоял Чан. Сквозь толстую дверь доносились обрывки спокойного, ровного голоса Чанбина и короткие, но уже не панические ответы Феликса. Он слышал, как его младший делает паузу, чтобы подумать, а не чтобы сдержать рыдание. И этого было достаточно. В полной тишине, опираясь лбом о холодную стену, Чан наконец понял. Осознание накрыло его с такой силой, что ноги едва удержали его тело. Он был не просто строг, он перегнул палку. Он так отчаянно хотел удержать Феликса, так боялся его потерять, что сам стал главной причиной его провала. Его любовь, его забота, обернулись трагедией, и другой человек, более спокойный и терпеливый, добился за десять минут того, чего Чан не мог достичь в прошедший час. Это было горькое, унизительное, но кристально ясное знание: он облажался. Не как продюсер. Как лидер. Как старший. И теперь ему предстояло самое трудное — не просто признать это про себя, но и найти в себе силы извиниться и отпустить. Хотя бы немного. Потому что иначе он сам и сломает то, что поклялся защищать.