Часть - 18.

Месяц, прошедший после той вечерней игры, был временем хрупкого, обманчивого баланса. На поверхности всё выглядело как взаимовыгодное сотрудничество. Эмили приходила на занятия, они работали с кристаллами, с теориями резонанса, с древними текстами. Том больше не предлагал ей «чай для концентрации» так явно. Вместо этого на столе всегда стоял графин с водой, и он иногда наливал ей, а иногда — нет. Она пила из него не каждый раз, но и не отказывалась, когда он предлагал. Вкус был чистым, без посторонних примесей. Возможно, он и правда был чистым. Или она просто перестала чувствовать добавки. Это беспокоило её, но беспокойство было отдалённым, как шум за стеной. Она стала «партнёром» в том смысле, что он теперь иногда спрашивал её мнение, слушал её интуитивные догадки о магических потоках, позволял ей самой выбирать направление некоторых экспериментов. Их физическая близость тоже вошла в определённое русло. Она случалась нечасто, но когда случалась — это была та самая игра на грани, битва воли, где победителя не было, а был лишь изматывающий, восхитительный ничейный исход. Он не извинялся за свою жестокость (она была частью игры), она не просила пощады. Между ними установился странный, извращённый ритуал, в котором боль и удовольствие были двумя сторонами одной медали. Но под этой гладкой поверхностью клокотало напряжение. Том стал более… наблюдательным. Его взгляд задерживался на ней дольше, был тяжелее. Иногда, когда она увлекалась объяснением какой-нибудь своей теории, он смотрел не на её схему, а на её губы, на движение гортани, на блеск в глазах — с тем же научным интересом, с каким изучал бы редкий минерал. И в этом интересе была тень чего-то голодного, ненасытного. Эмили, со своей стороны, тоже наблюдала. Она заметила, что в его комнате появились новые книги — не по магии, а по анатомии, по нейрофизиологии маглов и волшебников, по алхимическим соединениям, влияющим на нервную систему. Она не спрашивала. Но её внутренняя тревога, та самая, что он старательно приглушал, начинала пробивать лёд. Ей стали сниться странные сны — не кошмары, а что-то хуже: сны, в которых она была куклой с открытой спиной, а он с холодным любопытством перебирал внутри неё шестерёнки и провода, что-то вынимая, что-то вставляя новое. Она просыпалась с ощущением пустоты в груди и странным металлическим привкусом во рту. Тео окончательно исчез из её круга общения. Он не избегал её, но их пути просто перестали пересекаться. Он теперь тусовался с Блейзом и какой-то компанией семикурсников, был весел, циничен и, как казалось, совершенно о ней забыл. Только иногда, в редкие мгновения, когда их взгляды случайно встречались в Большом зале, она видела в его глазах не боль, а что-то вроде… предостережения. И усталость. Как у человека, который смирился с неизбежным. Блейз однажды, уже изрядно набравшись, пробурчал ей, пока они одни разливали вино в гостиной: — Нотт… он не в себе. Не то чтобы в депрессии. Он просто… ждёт. Как будто готовится к похоронам. Твоим, если что. Предупреди своего нового лучшего друга, чтобы не зашёл слишком далеко. Потому что если с тобой что случится… — Блейз сделал глоток и посмотрел на неё мутными, но серьёзными глазами, — я не уверен, что смогу его удержать. А он, между прочим, чертовски изобретателен, когда дело доходит до мести. Эмили промолчала. Что она могла сказать? Что с ней всё в порядке? Это была бы ложь. Что она контролирует ситуацию? Это было бы самообманом. Перелом наступил в один из вечеров, когда они работали над особенно сложной темой — «Энергетические узлы в живых организмах и возможность их внешней манипуляции». Том принёс не книги, а небольшой, запертый на замок ящик из тёмного дерева. Он поставил его на стол со странной, почти церемониальной серьёзностью. — Сегодня, — сказал он, его голос звучал особенно отчётливо в тишине комнаты, — мы переходим от теории к практике высшего порядка. До сих пор ты училась чувствовать и направлять свою собственную силу. Теперь ты научишься чувствовать силу в другом. И влиять на неё. Он отпер ящик и открыл его. Внутри, на чёрном бархате, лежало несколько предметов: серебряная игла с рунической гравировкой, маленькая кисточка из волос какого-то существа, пузырёк с густой, тёмной жидкостью и… живая белая мышь в крошечной проволочной клетке. Мышь сидела, дрожа, её чёрные бусинки-глаза были полны животного ужаса. Эмили почувствовала холодный укол в районе солнечного сплетения. — Что мы будем делать? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Ты ощутишь её жизненную силу, — объяснил Том. Он вынул мышь из клетки, держа её за хвост. Зверёк отчаянно забился. — Это простое, примитивное существо. Его энергетический узел — тут, — он свободной рукой указал на грудь мыши. — Твоя задача — не причинить вред. Просто… коснуться его своим сознанием. Почувствовать пульсацию. А потом… слегка, очень слегка, усилить её. Заставить сердце биться чуть быстрее. Это упражнение на тончайший контроль и эмпатическую связь. Эмили смотрела на мышь. Она ненавидела таких тварей. Но мысль о том, чтобы лезть внутрь живого существа, даже такого, вызывала у неё глубинное, инстинктивное отвращение. — Я… не уверена, что смогу. — Сможешь, — сказал он с абсолютной уверенностью. — Ты уже делала нечто подобное с кристаллами. Это — просто более сложный кристалл. Вот. Он протянул ей мышь. Та висела у него в пальцах, совершенно беспомощная. Эмили медленно протянула руку. Её пальцы коснулись тёплой, дрожащей шкурки. Она закрыла глаза, пытаясь отключиться от жалости, от брезгливости. Она сосредоточилась, как он учил. Нашла внутри себя тот самый ровный поток. И попыталась… протянуть щупальце сознания к этому крошечному комочку жизни. Сначала — ничего, кроме смутного ощущения страха и холода. Потом — да, она почувствовала. Быстрое-быстрое биение, тонкую, прерывистую вибрацию жизни. Это было хрупко. Невероятно хрупко. Она едва коснулась её своим ментальным «пальцем», и мышь вздрогнула. — Хорошо, — прошептал Том. Он стоял очень близко, его дыхание касалось её щеки. — Теперь… усиль. Очень аккуратно. Представь, что ты подталкиваешь маятник. Она попыталась. Мысленно подтолкнула. Мышь дёрнулась, её сердцебиение под её «рукой» участилось. Зверёк издал тонкий, пищащий звук. — Ещё, — скомандовал Том, его голос был твёрдым. — Но не останавливайся на ускорении. Попробуй… замедлить. Это было ещё сложнее. Замедлить жизнь. Она пыталась, но что-то пошло не так. Вместо того чтобы просто замедлить ритм, она, сама того не желая, надавила сильнее. Мышь взвизгнула, её тело напряглось, потом обмякло. Сердцебиение под пальцами Эмили (и в её сознании) стало неровным, сбивчивым, а потом… остановилось. Она резко открыла глаза и отпрянула, как от огня. Мёртвая мышь безжизненно повисла в пальцах Тома. — Я… я не хотела! — выдохнула она, и её голос дрожал. — Я не контролировала! — Контроль — это всё, — холодно сказал Том. Он бросил тело мыши обратно в ящик, как пустую обёртку. — Ты была небрежна. Эмоции вмешались. Жалость? Отвращение? Именно они привели к провалу. Урок на сегодня: чтобы управлять жизнью, нужно отрешиться от её ценности. Видеть только энергию. Только силу. Всё остальное — помеха. Он закрыл ящик и посмотрел на неё. В его взгляде не было осуждения. Было разочарование учёного, чей опыт пошёл не по плану. — Повторим завтра. С другим образцом. А теперь иди. Приведи себя в порядок. Твои руки дрожат. Она вышла из комнаты, чувствуя тошноту. Не только от того, что убила животное. От того, как легко это вышло. Как просто она переступила черту. И от того, что он был прав — её эмоции вмешались. Но разве они не должны были вмешиваться? Разве не это делало её человеком? Вернувшись в свою спальню, она долго стояла под ледяным душем, пытаясь смыть с себя ощущение той крошечной, угасшей жизни под своими пальцами. Но оно не смывалось. Оно въелось. На следующий день она пришла на занятие с твёрдым намерением отказаться. Сказать, что не будет больше этого делать. Но когда она вошла, Том уже ждал её. На столе не было ни ящика, ни мышей. Была только одна свеча и две пустых чашки. — Сегодня — теоретическая работа, — объявил он. — Мы разберём твои вчерашние ошибки на схеме. Она с облегчением выдохнула. Весь день они просидели над сложными диаграммами энергетических потоков. К концу занятия голова у неё гудела от напряжения, но моральная тяжесть немного отступила. Когда она собиралась уходить, он остановил её. — Подожди. Выпей. Ты выглядишь измотанной. Он налил ей воды из того самого графина. Она посмотрела на чашку, потом на него. Он держал свою чашку, уже отпивая. Доверчивый жест. Она взяла свою и выпила. Вода была прохладной, без вкуса. — Спасибо, — сказала она, ставя чашку. — До завтра, — ответил он, уже возвращаясь к своим бумагам. Вернувшись в подземелье, она почувствовала странную слабость. Не физическую. Ментальную. Мысли стали вязкими, тягучими. Ей было трудно сосредоточиться даже на простом разговоре с Блейзом. Она списала это на усталость и рано легла спать. На следующее утро слабость не прошла. Наоборот, к ней добавилось странное ощущение… отрешённости. Как будто между ней и миром встало толстое стекло. Звуки были приглушёнными, цвета — блёклыми. Она шла на занятия, выполняла задания, но всё это было как во сне. Её собственная воля, та самая, за которую она так цеплялась, казалась сонной, ленивой. Именно в таком состоянии она пришла к Тому вечером. Он встретил её у двери своей комнаты. Увидев её лицо, он кивнул, как будто что-то подтвердив. — Войди. В комнате было прибрано. На столе лежали не книги, а несколько предметов, которые заставили её внутренне сжаться, несмотря на апатию: кожаные ремни с пряжками, серебряная игла (та самая, из ящика), небольшой, острый как бритва нож с костяной ручкой, и пузырёк с прозрачной жидкостью. — Что… что это? — спросила она, и её голос прозвучал отдалённо, как будто не её. — Следующий этап, — сказал Том. Его голос был ровным, но в нём звучала странная, вибрирующая нота. — Ты показала, что можешь влиять на внешние потоки. Но твой контроль нестабилен из-за эмоциональных помех. Сегодня мы будем… тренировать устойчивость. Через стресс. Он подошёл к ней. Его движения были плавными, неспешными. Он взял её за руку. Его прикосновение было тёплым, но она почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Разденься, — сказал он мягко, но так, что это прозвучало как приказ. Она посмотрела на него. Часть её, та самая, что кричала об опасности, пыталась взбунтоваться. Но тело, отягощённое странной слабостью и этой новой, всепроникающей апатией, повиновалось почти автоматически. Она сняла мантию, потом платье, осталась в одном нижнем белье. Воздух в комнате был прохладным, кожа покрылась мурашками. — Ложись на стол, — сказал он, указывая на массивный дубовый стол, с которого были убраны все бумаги. Она повиновалась. Дерево было холодным и твёрдым под её спиной. Том стоял над ней, рассматривая её, как хирург перед операцией. — Прекрасно, — прошептал он, больше для себя. — Идеальный образец. Он взял кожаные ремни. Сначала пристегнул один вокруг её правой лодыжки к ножке стола. Потом — левой. Его прикосновения были профессиональными, без намёка на лишнюю чувственность. Потом он взял её запястья и пристегнул их к верхним ножкам. Она лежала растянутой, совершенно беспомощной. Страх, наконец, начал пробиваться сквозь апатию, холодный и липкий. — Том… что ты делаешь? — её голос дрожал. — Эксперимент, — ответил он просто. — На устойчивость психики к болевому и сенсорному стрессу в условиях ограничения свободы. И на сохранение концентрации магического потока под давлением. Твоя задача проста: сохранять внутренний поток ровным. Неважно, что будет происходить с твоим телом. Сосредоточься на потоке. Если ты сможешь удержать его… опыт будет считаться успешным. Он взял со стола серебряную иглу. — Начнём с малого. Он прикоснулся остриём иглы к коже на её внутренней стороне предплечья. Боль была острой, точечной. Она вздрогнула. — Концентрация, Эмили, — сказал он спокойно. — Поток. Чувствуй его. Не позволяй боли его разорвать. Он начал медленно, методично водить иглой по её коже, не прокалывая, а лишь оставляя тонкие, жгучие царапины. Боль была не сильной, но постоянной, навязчивой, унизительной. Эмили зажмурилась, пытаясь сделать то, что он просил. Найти внутри тот ровный гул силы. Но страх и боль разрывали её концентрацию на части. Поток внутри неё метался, как пойманная птица. — Плохо, — констатировал Том. — Очень плохо. Ты теряешь контроль. Значит, нужен более сильный стимул. Он отложил иглу и взял нож. Лезвие блеснуло в свете свечей. Эмили закричала, но крик был слабым, прерывистым. Слабость сковала её не только ум, но и тело. — Нет… пожалуйста, нет… — Молчи, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало раздражение. — Ты сама этого хотела. Партнёрство? Партнёрство предполагает готовность идти до конца. А ты отступаешь при первом же дискомфорте. Он приложил лезвие ножа к её рёбрам, чуть ниже груди. Холод металла заставил её застыть. — Я буду резать, — сказал он тем же ровным, лекторским тоном. — Неглубоко. Но будет больно. Твоя задача — не кричать. Не бороться. Держать поток. Если ты сможешь… я остановлюсь. Если нет… значит, ты недостойна тех знаний, что я тебе даю. И мы найдём другой… способ твоей реализации. И он начал. Первое движение лезвия было подобно удару молнии. Острая, жгучая боль пронзила её, заставив всё тело напрячься до предела. Она закричала, но ремни не давали ей дёрнуться. Он резал медленно, точно, как художник, ведущий линию. Кровь, тёплая и липкая, потекла по её боку, затекая под спину. Боль была невыносимой. Она вопила, молила, обещала всё что угодно. Но он не останавливался. Его лицо было сосредоточенным, почти отрешенным. Он наблюдал не только за её реакцией, но и, казалось, за чем-то внутри неё, невидимым. — Поток, Эмили! — рявкнул он, и его голос врезался в её сознание сквозь боль. — Где твой ебучий поток?! Собери его! Сквозь пелену боли и ужаса она, обезумев, попыталась выполнить приказ. Ухватиться за что-то внутри. И она нашла. Не ровный, спокойный поток. Искажённую, корчащуюся от боли и страха энергию. Но она была. И она попыталась её удержать, сжать в кулак, не дать ей разорваться. Том, увидев что-то (возможно, изменение в её глазах, может, едва уловимую вибрацию в воздухе), остановил нож. Разрез был длиной в несколько дюймов, неглубокий, но кровавый. — Лучше, — прошептал он. — Но недостаточно. Слишком много шума. Слишком много… тебя. Нужно убрать лишнее. Он отложил окровавленный нож и взял пузырёк с прозрачной жидкостью. Откупорил его. — Это очиститель, — сказал он. — Он… усилит восприятие. Сделает боль острее. А всё остальное — тусклее. Поможет тебе сосредоточиться. Он наклонился к её лицу. Она замотала головой, пытаясь избежать, но он свободной рукой грубо схватил её за подбородок и зафиксировал. — Нет… не надо… — хрипела она. — Надо, — сказал он. — Ты же хотела стать сильнее. И он вылил содержимое пузырька ей в рот. Жидкость была безвкусной, но, коснувшись языка, вызвала странное, мгновенное онемение, а потом — волну жара, разлившуюся по всему телу. Боль от пореза внезапно стала… иной. Не просто острой. Она стала всепоглощающей, единственной реальностью. Но вместе с тем отступили страх, паника, даже ощущение собственного «я». Она была только болью. И где-то очень далеко — слабым, искажённым эхом — тем самым магическим потоком, который теперь пульсировал в такт её ране. — Вот, — удовлетворённо произнёс Том. Он снова взял нож. — Теперь попробуем снова. Он продолжил. Новые разрезы. На бёдрах, на животе, избегая жизненно важных мест, но делая это с такой точной, нечеловеческой жестокостью, что даже под действием зелья её сознание заходилось от ужаса. Но она не кричала. Теперь она не могла. Она могла только лежать и чувствовать. И пытаться, сквозь этот ад, удерживать тот клочок внутренней силы, что ещё не распался. В какой-то момент, когда он, закончив очередной разрез, вытер лезвие о простыню, его взгляд упал на её лицо. Оно было бледным, покрытым испариной, глаза — широко раскрытыми, но пустыми. В них не было ни мольбы, ни ненависти. Было только страдание и… странная, вымученная концентрация. Он наклонился к ней, его лицо оказалось в сантиметрах от её. — Ну что, партнёр? — прошептал он, и в его голосе звучала не насмешка, а холодное любопытство. — Нравится игра? Ты хотела настоящего вызова. Вот он. Его губы коснулись её губ. Поцелуй был нежным, почти ласковым, на фоне той боли, что разрывала её тело. Это было настолько извращённо, что её разум, даже затуманенный, отшатнулся. Он оторвался и посмотрел ей в глаза. — Ты ещё жива. И поток… он ещё есть. Слабый, но есть. Значит, ты справляешься. Он выпрямился, отошёл к умывальнику и начал мыть руки, смывая с них кровь. Потом вернулся, взял чистую тряпку и начал, с той же методичностью, протирать её раны. Жгучая боль от прикосновения ткани заставила её содрогнуться. — Успокойся. Я остановился. Эксперимент окончен. Ты… выдержала. До определённой степени. Он расстегнул ремни на её запястьях, потом на лодыжках. Её тело, освобождённое, не двигалось. Оно было одеревеневшим от боли и шока. — Теперь слушай, — сказал он, садясь на край стола рядом с ней. Его голос снова стал instructional, лишённым эмоций. — То, что ты пережила, — это не наказание. Это — акселератор. Боль, страх, унижение — они сжигают всё лишнее. Все привязанности, все иллюзии, всю… человеческую шелуху. Остаётся только суть. Сила. Воля. Ты почувствовала, как твоя воля цеплялась за жизнь даже тогда, когда тело было готово сдаться? Вот она — истинная сила. Не в заклинаниях. В умении сохранять контроль, когда весь мир становится болью. Он провёл пальцем по краю самого свежего разреза на её боку. Она вздрогнула. — Эти шрамы… они будут напоминанием. О цене. И о том, что ты можешь выдержать. Теперь ты готова. Готова к настоящей работе. К тому, чтобы твоя сила перестала быть просто частью тебя. Чтобы она стала тобой. А ты… стала чем-то большим. Он встал, достал из шкафа банку с зелёной мазью и начал накладывать её на раны. Мазь вызывала приятное, охлаждающее онемение, притупляя боль. — Завтра ты отдохнёшь. Послезавтра мы начнём новый цикл. Теперь, когда барьеры сломаны… прогресс будет экспоненциальным. Он помог ей сесть. Её тело пронзила новая волна боли, но она стиснула зубы, не издав звука. Он накинул на её плечи её же платье, помог сползти со стола и подвел к двери. — Иди. Поспи. Твоё тело исцелится быстро. С помощью магии и твоей собственной, окрепшей силы. А душа… — он сделал паузу, — душа теперь знает, на что она способна. И на что способен я. Помни этот урок, Эмили. И помни: всё, что я делаю, я делаю для твоего же блага. Чтобы раскрыть твой потенциал. До конца. Он открыл дверь и мягко вытолкнул её в коридор. Дверь закрылась за её спиной с тихим щелчком. Эмили стояла, прислонившись к холодной каменной стене, и дрожала. Дрожала не от холода. От шока. От осознания того, что только что произошло. Она посмотрела на свои руки, на платье, под которым она чувствовала липкую влажность крови и прохладу мази. Боль была всё ещё живой, жгучей реальностью, но её разум уже начинал обрабатывать случившееся. Не как травму. Как… урок. Страшный, жестокий, но урок. Он сломал её. Но не до конца. Он оставил в ней ту самую, крошечную частицу воли, которая сумела уцелеть. И теперь эта частица, закалённая в агонии, была твёрже алмаза. Она чувствовала её внутри — маленькое, холодное, яростное ядро. Он хотел, чтобы она стала сильнее? Что ж, он своего добился. Но не так, как думал. Он думал, что вытравит из неё всё человеческое, оставив послушный инструмент. Но вместо этого он создал нечто иное. Существо, которое знало цену боли и ценило силу не как подарок, а как добычу, вырванную с мясом и кровью. Она медленно, шаг за шагом, пошла по коридору. Каждая мышца ныла, каждый разрез напоминал о себе. Но она шла. Сама. Она добралась до своей спальни, легла на кровать и уставилась в потолок. Слёз не было. Была только ледяная, бездонная ярость. И понимание. Игра действительно изменилась. Теперь это была не игра в кошки-мышки. Это была война. И первая, самая страшная битва только что закончилась. Она проиграла её. Но она выжила. А значит, война будет продолжаться. И в следующий раз… в следующий раз она будет готова. Не как партнёр. Как противник. Который знает цену победы и не остановится ни перед чем, чтобы её добиться. А в своей комнате Том Реддл, закончив записывать результаты «эксперимента» в дневник, сидел и смотрел на окровавленные ремни и нож. На его лице не было ни удовольствия, ни сожаления. Было удовлетворение учёного, чей рискованный опыт дал ценные, хотя и неоднозначные результаты. Он знал, что перешёл черту, которую она установила. Но он также знал, что та черта была иллюзией. Настоящие границы определяются силой. И сегодня он ясно показал, где находится истинный баланс сил. Он погасил свечу. В темноте его мысли были ясны и холодны. Она выдержала больше, чем он ожидал. Значит, её потенциал ещё выше. Но и опасность, которую она теперь представляет, возросла. Следующий этап должен быть тщательно продуман. Нужно не сломать её окончательно, а… перековать. Сделать так, чтобы её ярость, её воля к выживанию были направлены не против него, а на цели, которые он укажет. Это будет сложнее. Но и награда — величайшая из всех, которые он себе мог представить — того стоит.