Часть - 17.

Некоторое время спустя. Это «некоторое» было расплывчатым — несколько дней? Неделя? Эмили перестала вести точный отсчёт. Дни в Хогвартсе сливались в одно гладкое, контролируемое течение. Её мир сузился до нескольких точек: спальня, гостиная (где она теперь бывала реже и всегда чувствовала на себе осторожный, наблюдательный взгляд Тео, который больше не заговаривал с ней первым), классы и — самое главное — пространство, которым управлял Том Реддл. Его комната старост стала её вторым, а может, и первым домом. Здесь пахло знанием, силой и тем самым, холодным, ясным спокойствием, которое теперь было её естественным состоянием. В этот вечер она пришла к нему без стука. Дверь поддалась легко — он, видимо, не запер её, ожидая её. Она была одета в простой чёрный топ, поверх которого была накинута мягкая, серая кофта на пуговицах, расстёгнутая. Низ — чёрные, облегающие спортивные штаны. Волосы были собраны в небрежный хвост, на лице — следы лёгкой усталости после практических занятий по защите, но в глазах горел тот самый, новый огонь — не эмоциональный, а интеллектуальный. Огонь ученика, который разгадал сложную задачу. Том сидел за своим столом, склонившись над разложенной картой звёздного неба с наложенными магическими рунами. Свеча освещала его профиль, делая резче скулы, губы, линию бровей. Он не поднял головы, услышав её шаги. — Задержалась, — констатировал он, не как упрёк, а как факт. — Проблемы с ментальными щитами у Квиркелла? — Нет, — ответила Эмили, останавливаясь посреди комнаты. Её голос звучал ровно, но в нём была какая-то новая, игривая нота, которую она в себе не слышала давно. — Просто хотела проверить одну теорию. О взаимосвязи планетарных конфигураций и силы некротических заклятий. Скучная статья в «Магическом еженедельнике». Полная чушь, кстати. — Естественно, — сказал Том, наконец отрывая взгляд от карты. Его глаза скользнули по её фигуре, оценивающе, но без прежней отстранённой клиничности. Был в его взгляде теперь и другой оттенок — знакомый, почти собственнический. — Популяризаторы всегда упрощают до полной профанации. Настоящие знания требуют… глубины. Вместо того чтобы сесть на стул напротив, Эмили, к его явному, хоть и мгновенно скрытому удивлению, подошла и села на край его стола. Она устроилась боком к нему, положив одну ногу на другую, её пятка почти касалась его колена. Это была неслыханная наглость. Никто не позволял себе вторгаться в его личное пространство так бесцеремонно. Месяц назад она бы и подумать не посмела. Сейчас же она чувствовала странное право на это. Право, которое он ей сам, пусть и не словами, дал. Том замер на секунду. Его пальцы, державшие перо, слегка сжались. Но он не сделал замечания. Не отодвинулся. Просто поднял на неё бровь, в его тёмных глазах промелькнуло что-то вроде… интереса. Вызова принятого. — Удобно? — спросил он сухо. — Вполне, — ответила она, глядя куда-то поверх его головы, на полки с книгами. В её позе была нарочитая небрежность, но каждое движение было выверенным. Она чувствовала его внимание на себе, как физическое прикосновение, и это её заводило. По-новому. Не так, как раньше. Более… осознанно. Она сидела так минуту, молча. Потом, не меняя позы, спросила: — Скажи, Том… ты когда-нибудь имел опыт в… скажем так, дразнении? Он медленно моргнул. Вопрос был настолько неожиданным и выбивался из контекста их обычных тем, что даже его безупречный контроль дал микроскопическую трещину. — Дразнении? — переспросил он, как будто проверяя, правильно ли расслышал. — Ну да, — она повернула к нему голову, и в её ледяных глазах вспыхнула искра чего-то почти шаловливого. — Или как правильно это назвать… Игра. Провокация. Когда доводишь до края, но не даёшь упасть. Он смотрел на неё, явно пытаясь понять, к чему она ведёт. К новому магическому упражнению? К психологическому тесту? Его аналитический ум лихорадочно прорабатывал варианты. — В контексте манипуляции сознанием оппонента? Или ты имеешь в виду что-то другое? — спросил он осторожно. Эмили вздохнула, словно разочарованная его туповатостью. Но в её вздохе не было раздражения. Было терпение учителя, объясняющего урок тупому, но любимому ученику. — Нет, не в манипуляции, — сказала она, её голос стал тише, интимнее. — В близости. Дразнить. Заводить. Но не сразу… отдаваться. Теперь он понял. Или, по крайней мере, начал понимать. Его лицо оставалось непроницаемым, но в самой глубине его глаз что-то вспыхнуло и тут же погасло, сдержанное железной волей. Он откинулся на спинку стула, сложив пальцы домиком. — Мои… предыдущие взаимодействия подобного рода носили утилитарный характер. Они имели цель. Были частью плана. В них не было места для… игр. — Жаль, — сказала Эмили просто. Она задумалась, её взгляд скользнул по его губам, по линии челюсти. Потом, как будто решившись, она медленно повернулась к нему всем корпусом. Её движение было плавным, кошачьим. Она протянула руку и взяла его за подбородок, её пальцы мягко, но уверенно приподняли его лицо, заставив смотреть прямо на себя. Том не сопротивлялся. Он позволил ей это сделать. Его глаза, такие близкие, изучали её лицо с интенсивностью микроскопа. Он дышал ровно, но Эмили чувствовала, как под её пальцами слегка напряглись его мышцы. Она наклонилась. Медленно. Её губы приблизились к его. Остановились в миллиметре. Она чувствовала тепло его дыхания, смешанное с её собственным. Видела, как его зрачки чуть расширились. Но он не двигался. Не пытался завершить поцелуй. Он ждал. Смотрел. Анализировал. И она отстранилась. Резко. Словно обожглась. Она спрыгнула со стола и, не глядя на него, прошла через комнату, опустилась на край его кровати, спиной к нему. Внезапная неловкость, странная, почти забытая эмоция, сжала ей горло. Что это было? Зачем она это сделала? Она слышала, как его стул тихо отъехал. Шаги. Он подошёл и остановился перед ней, но она не поднимала головы, уставившись в плетение тёмного ковра. — Эмили, — сказал он. Его голос был ровным, но в нём не было прежней ледяной отстранённости. Была какая-то новая, тягучая глубина. Она не ответила. Он опустился перед ней на одно колено, чтобы быть с ней на одном уровне. Его руки легли на её бёдра, не сжимая, просто лежали, тяжёлые и тёплые. — Что случилось? — спросил он. Не «в чём дело?». Именно «что случилось?». Как будто признавая, что с ней что-то произошло, выходящее за рамки обычного. — Я не знаю, — прошептала она, наконец подняв на него глаза. В них была путаница, редкая для её нового, ясного «я». — С Ноттом… всё на перекосяк. И я… может, этому даже рада. Он был… привязкой к чему-то мелкому. Но теперь… не хватает чего-то. Какого-то… накала. Даже в магии. Всё стало слишком ровным. Слишком контролируемым. Он смотрел на неё, и в его взгляде шла сложная, невидимая работа. — Ты скучаешь по хаосу, — констатировал он. — Нет! — она резко покачала головой. — Не по хаосу. По… вызову. По игре. По чему-то, что нельзя просчитать до конца. Магия, которую ты мне даёшь… она прекрасна. Но она… предсказуема. Как твои схемы. Я хочу чего-то, что не впишется в схему. Он задумался. Потом его губы дрогнули в чём-то, что могло быть тенью улыбки. — Ты просишь невозможного. Я могу дать тебе силу, знание, контроль. Но непредсказуемость… это удел слабых. — А может, это и есть настоящая сила? — выпалила она. — Уметь играть с огнём и не обжечься? Уметь дразнить… и не сорваться? Он смотрел на неё долго. Потом его руки сжали её бёдра чуть сильнее, и он поднялся, потянув её за собой на кровать. Она не сопротивлялась. Он уложил её на спину, сам оказавшись над ней, опираясь на руки по обе стороны от её головы. — Ты хочешь игру? — спросил он тихо. Его лицо было так близко. — Опасную? На грани? Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Её сердце забилось чаще — не от страха, от предвкушения. — Тогда давай сыграем, — сказал он. — Но помни: в моих играх нет правил, кроме тех, что я устанавливаю. И нет гарантий, что ты выйдешь из них целой. Он опустился, и его губы коснулись её шеи. Нежно. Почти невесомо. Это было не похоже на его предыдущие поцелуи — захватнические, исследующие. Это был намёк. Обещание. И она вздрогнула, почувствовав, как по всему телу пробежали мурашки. — Вот так? — прошептал он ей на ухо. — Это то, что ты имела в виду? Она не ответила, лишь провела руками по его спине, чувствуя под тонкой тканью рубашки напряжённые мышцы. Он продолжал. Его губы скользили по её ключице, потом вниз, к вырезу топа. Он не торопился. Каждое прикосновение было дразняще коротким, отрывистым. Он целовал её через ткань, его зубы слегка задевали сосок, но не захватывали его. Он водил кончиком языка по коже у её талии, когда его пальцы расстёгнули пуговицу на её штанах, но не стащили их. Она застонала, её тело выгнулось, ища большего контакта, но он отстранялся. Смотрел на неё сверху, его глаза горели холодным, сосредоточенным огнём. В них не было страсти в привычном понимании. Была концентрация хищника, выслеживающего добычу. И азарт учёного, наблюдающего за реакцией подопытного. — Нетерпелива, — заметил он, его губы снова нашли её ухо. — А игра только началась. — Ты сволочь, — выдохнула она, но в её голосе не было злости. Было восхищение. И вызов. Она решила ответить. Её нога, согнутая в колене, скользнула вверх по его ноге, потом по внутренней стороне бедра, и, наконец, её стопа упёрлась в явную, твёрдую выпуклость в его брюках. Она не надавила. Просто положила. Чувствуя, как он весь напрягся под этим прикосновением. Он замер. Его дыхание на секунду сбилось. Потом раздался низкий, одобрительный гул. — Хорошо, — прошептал он. — Очень хорошо. Она приподнялась на локтях, её глаза встретились с его. Не отрывая взгляда, она завела руки за спину, под расстёгнутую кофту и топ. Её пальцы нашли застёжку лифчика. Медленно, нарочито демонстративно, она расстегнула её. Ткань ослабла, но она не сняла лифчик. Просто позволила ему болтаться, открывая доступ, но сохраняя преграду. Это был её ход. Том наблюдал, и в его глазах вспыхнуло что-то первобытное, дикое, что обычно было сковано цепями абсолютного самообладания. Он набросился на неё. Но не для того чтобы взять. Чтобы… продолжить игру. Его губы захватили её губы в жёсткий, требовательный поцелуй, его язык вторгся в её рот, заявляя право. Его руки нашли её грудь под тканью, его пальцы сжали освобождённую кожу, вызывая у неё стон, который он проглотил своим поцелуем. Они сцепились в поединке, где оружием были прикосновения, поцелуи, задержки дыхания. Он срывал с неё кофту, но не трогал топ. Стаскивал её штаны и трусы, но оставлял её ноги частично прикрытыми скомканной тканью. Он целовал, кусал, лизал каждый дюйм её кожи, но избегал самых чувствительных мест, заставляя её корчиться от неудовлетворённого желания. И она отвечала тем же. Расстёгивала его брюки, освобождала его, но не позволяла ему войти. Её руки скользили по его твёрдому, горячему животу, по груди, по плечам. Её ноги обвивались вокруг его бёдер, но не подпускали его ближе. Её губы находили шрамы (откуда они у него?), её язык вырисовывал узоры на его коже, её зубы оставляли лёгкие отметины на его шее, плечах. Это была битва на истощение. Билась не плоть, а воля. Кто первым не выдержит и сорвётся в животное, простое соединение. И оба были слишком сильны, слишком упрямы, слишком увлечены самой игрой. В какой-то момент, когда его губы снова нашли её сосок, и он зажал его между зубами, заставив её выгнуться и закричать, она прошептала, задыхаясь: — Ты… ты опять мне что-то подсунул. Какое-то зелье. Я это чувствую. Всё слишком… ярко. Я не должна хотеть тебя так… безумно. Он не стал отрицать. Он лишь сильнее углубил поцелуй, его язык снова заполнил её рот, а его пальцы, наконец, нашли её клитор и начали двигаться с такой точностью и таким давлением, что у неё потемнело в глазах. Ей было похуй. По-настоящему. Пусть это зелье. Пусть химия. Пусть что угодно. Ощущения были божественными. И игра — восхитительной. Он довёл её до края пальцами, заставив взорваться сокрушительным, многослойным оргазмом, который вырвал из её горла не крик, а протяжный, хриплый стон. И в тот миг, когда её тело ещё содрогалось в конвульсиях, он, наконец, вошёл в неё. Не резко. Медленно, неумолимо, заполняя её до предела, в тот самый момент, когда её внутренние мышцы были максимально чувствительными. Это было невыносимо. И потрясающе. Она впилась ногтями ему в спину, её ноги обвились вокруг его талии, и они начали двигаться. Не в бешеном ритме предыдущего раза, а в каком-то странном, синкопированном, почти танцевальном темпе. Он то ускорялся, заставляя её стонать, то замедлялся почти до полной остановки, целуя её, дразня, шепча что-то на ухо — не слова любви, а отрывки латинских заклинаний, названия звёзд, теоремы магической физики. И это сводило её с ума ещё больше. Они меняли позиции, не разрывая контакта. Он сажал её на себя, позволяя ей контролировать ритм, но его руки направляли её движения, его губы не отпускали её грудь. Потом он снова оказывался сверху, меняя угол, находя точки, о которых она и не подозревала. Это длилось вечность. Или мгновение. Время потеряло смысл. Когда он, наконец, достиг своего предела, это было не падением, а кульминацией, логическим завершением сложнейшей симфонии. Он издал не рык, а низкий, протяжный выдох, вжался в неё и замер, его тело дрожало мелкой, редкой дрожью абсолютной, безупречной контролируемой отдачи. Они лежали, сплетённые, тяжёло дыша, в тишине, нарушаемой только треском свечи и стуком их сердец. Потом Эмили, не открывая глаз, почувствовала, как он медленно выходит из неё. Она вздрогнула от чувствительности. Он откатился на спину рядом с ней. Прошло несколько минут. Эмили первой пришла в себя. Она привстала, оглядываясь в полумраке в поисках своей одежды. Том не стал её останавливать. Он тоже поднялся, его движения были немного медленнее обычного, но всё так же точны. Он нашёл свои штаны, натянул их, оставаясь босиком и с голым торсом. Свет свечи играл на рельефе его мышц, на бледной коже. Эмили собрала своё нижнее бельё, надела его. Потом подобрала с пола кофту и накинула её на плечи, не застёгивая. Топ и лифчик она пока оставила. Она подошла к нему, остановившись вплотную. Её глаза были тёмными, серьёзными. Она положила ладони ему на грудь, почувствовав под ними быстрое, уже успокаивающееся сердцебиение. Потом поднялась на цыпочки и поцеловала его в губы. Медленно, нежно, почти с нежностью. Поцелуй был благодарностью. И прощанием. На сегодня. Затем, не отрывая губ, она впилась ногтями в кожу на его груди, рядом с соском. Не царапая. Просто вдавливая, с силой. Боль должна была быть острой. Он даже не дрогнул. Не отпрянул. Лишь слегка приоткрыл глаза и смотрел на неё сверху, его взгляд был спокойным, оценивающим. Она оторвалась, её губы были влажными, глаза блестели. — Слушай внимательно, Реддл, — сказала она, и её голос был низким, хриплым от страсти, но твёрдым, как сталь. — Твой хороший секс сегодня тебя спас. Потому что я была в настроении играть. И игра была… блестящей. — Она провела пальцем по царапине, которую только что оставила. — Но это не значит, что я не вижу. Не чувствую. Прекрати ставить на мне опыты без моего ведома. Зелья, провокации, эти твои… корректировки. Я не твоя лабораторная крыса. Я — твой партнёр. По игре. По магии. По всему. И партнёров не травят. Их уважают. Понял? Он смотрел на неё, и в его глазах шла стремительная, невидимая работа. Он взвешивал её слова, её тон, её внезапную, холодную ясность после минут животной страсти. Она не была в истерике, как в прошлый раз. Она не угрожала. Она констатировала. И предъявляла ультиматум. Он медленно кивнул. — Партнёр, — повторил он, как бы пробуя это слово. — Интересная концепция. Обычно в партнёрстве есть взаимные обязательства. — Обязательство номер один: честность, — парировала она. — Ты можешь не говорить всего. Но не лги. И не подкладывай свинью. Я слишком ценна для тебя, чтобы ты мог позволить себе меня потерять из-за такой глупости, как обман. Я это знаю. И ты это знаешь. Она была права. И он это признал. Ещё один кивок, более чёткий. — Принято, — сказал он. — Но помни: партнёрство предполагает и риски. И то, что сегодня было игрой… завтра может стать реальностью с очень высокой ставкой. — Я готова к ставкам, — сказала Эмили, отступая на шаг и начиная застёгивать кофту. — Но я хочу знать, во что играю. Всегда. Она собрала оставшиеся вещи — топ, лифчик — и, не одевая их, просто сжала в руке. Она посмотрела на него ещё раз — на его босые ноги, на залитую свечным светом грудь с краснеющей царапиной, на его непроницаемое лицо. — До завтра, Том. У нас запланирована работа с кристаллами кварца в четвёртом часу. — До завтра, Эмили, — ответил он. Его голос был ровным, но в нём сквозило странное, новое уважение. Она вышла, мягко закрыв за собой дверь. Том остался стоять посреди комнаты. Он подошёл к столу, зажёг ещё одну свечу и сел. Он долго смотрел на дверь, через которую она ушла. Потом его рука потянулась к грудной клетке, к тому месту, где она оставила след. Его пальцы коснулись кожи. Боль была приятной. Напоминанием. Он открыл свой дневник и, после долгой паузы, начал писать, его почерк был таким же чётким, но, возможно, чуть менее уверенным, чем обычно. «Вечерняя сессия с Образцом выявила неожиданные отклонения от прогнозируемого развития. Несмотря на устойчивое действие Купидуса Модификатус (версия 3.2), наблюдается рецидив самостоятельной волевой активности. Образец не только осознаёт внешнее воздействие (сенсорная чувствительность превышает расчётные параметры), но и предпринимает попытки установить собственные правила взаимодействия, позиционируя себя как «партнёра». Эмоциональный всплеск, сопровождавший физическую близость, носил сложный характер — не только биохимически индуцированное удовольствие, но и элементы осознанной манипуляции со стороны Образца. Это указывает на сохранение глубинных структур личности, которые препарат подавляет, но не уничтожает. Вывод: необходима коррекция формулы. Цель — не подавление воли, а её… перенаправление. Сделать её собственную волю направленной на цели, совпадающие с моими. Следующий этап: включение в рацион Образца компонентов, усиливающих внушаемость к конкретным вербальным командам и символам (моё присутствие, мои книги, определённые слова-триггеры). Физический контакт остаётся эффективным каналом воздействия, но требует более тонкого контроля. Игра, которую она предложила… может быть использована. Через игру — к полному подчинению. Но необходима осторожность. Она стала опаснее. Интереснее. Но опаснее.» Он закрыл дневник и откинулся на спинку стула, устремив взгляд в потолок. На его лице не было ни усталости, ни разочарования. Было сосредоточенное, почти голодное выражение охотника, у которого самая ценная добыча внезапно проявила неожиданную хитрость. И это делало охоту только увлекательнее. А Эмили, тем временем, шла по холодным коридорам обратно в подземелье. Её тело ныло приятной, глубокой болью, на губах был вкус его кожи, а в голове — кристальная, ледяная ясность. Она сыграла с ним. И не проиграла. Более того, она вырвала у него уступку. Маленькую, но важную. Она всё ещё была в его сетях. Но теперь у неё был крошечный нож — её собственная воля, которая, как она выяснила, не была уничтожена до конца. И намерение использовать его. Не для того чтобы вырваться. Пока нет. Для того чтобы вырезать себе в этих сетях более удобное, более безопасное место. Место партнёра, а не раба. Она думала о Тео. О его боли, о его отчаянии. И чувствовала… почти сожаление. Но сожаление это было абстрактным, как жалость к персонажу из книги. Он был частью прошлого. Частью того хаоса, от которого она ушла. А Том… Том был будущим. Сложным, опасным, но невероятно мощным. И она решила, что будет частью этого будущего. Но на своих условиях. Игра только начиналась. И она наконец-то выучила правила. Достаточно, чтобы попытаться их изменить.