Первая глава

Воздух тут был совсем другой. Не тот, что на проспекте — с сиренью и пылью, красивый, уютный, московский. Здесь, в лабиринте ржавых «ракушек» и кирпичных боксов, воняло машинным маслом, сыростью и кошачьей мочой. Прелестная картина, надо признать. Маша прокляла тот момент, когда решила срезать путь. Десять минут экономии — молодец, идиотка. Тяжеленная сумка с конспектами по истории дипломатии оттягивала плечо, ремешок врезался в кожу. Красота требует жертв, но это было нечто иное. Она услышала их раньше, чем увидела. Глухой удар. Словно мешок с картошкой об землю. Сдавленный хрип. Театр одного актёра, что тут скажешь. Маша замерла. Сердце ёбнуло о рёбра так, что звук, казалось, разнёсся по всему кооперативу. Она вжалась спиной в чьи-то ворота — металл холодный, неприятный. Логика орала: уходи, дура, уходи прямо сейчас, на цыпочках, назад, к свету фонарей. — Ты, гнида, вообще не врубаешься, кому должен? Голос был знакомым. До тошноты знакомым. Обычно в нём звучало веселье — когда Витя травил байки у подъезда или подкатывал к девчонкам. Сейчас веселья не было. Только нечто стеклянное, злое, нездоровое. Маша выглянула. Секунда — всего секунда. В тусклом свете единственной лампочки стояли трое. Двое — спиной к ней. Один — на коленях в грязи. Угадайте, кто из них главный герой? Пчёла. Виктор Пчёлкин. Модная джинсовка-варёнка, волосы, уложенные лаком даже в полутьме. Он небрежно стряхивал пепел с сигареты прямо на голову тому, кто стоял на коленях. Рядом — Космос, огромный, в длинном плаще, похожий на хищную птицу. Красивая картина, честное слово. — Витя, дай я ему втащу, — протянул Холмогоров. — Погоди, Кос. Человек, может, осознал... Маша сделала шаг назад. Под подошвой предательски хрустнуло стекло от бутылки. Браво, Маша. Просто браво. Звук прозвучал как выстрел. Пчёла обернулся мгновенно. Реакция звериная — взгляд цепкий, колючий, безошибочно выхватил её фигуру из темноты. На секунду — удивление, потом холодная, злая усмешка. — Опа, — сказал он тихо. — Кос, у нас тут зрители. Маша дернулась бежать, но ноги стали ватными. Глупо, правда? Бежать от парней, которые знают, в какой квартире ты живёшь. Очень умно. Пчёла шагнул к ней. Быстро, пружинисто. Через мгновение он уже был рядом, отрезая путь. От него пахло дорогим табаком, сладковатой жвачкой и опасностью. Вот такой коктейль. — Сухова? — он наклонил голову набок, разглядывая её, словно диковинную зверушку. — Ты что тут забыла, отличница? Жизнь самоубийством покончить решила? Он шагнул вплотную. Маша вжалась в гаражные ворота. Пчёла уперся рукой в металл прямо над её головой, нависая, закрывая весь обзор. Теперь она видела только его глаза — бешеные, расширенные зрачки, кривую ухмылку. — Ну? — он выдохнул дым ей в лицо. — Чего молчим? Или в МГИМО язык проглотила? — Витя, пусти... — голос дрогнул, сорвался на шёпот. — Ты что творишь? Я же тёте Лизе всё расскажу! Маша выпалила это на одном дыхании, словно заклинание. В детстве работало безотказно: пригрозишь рассказать родителям, что Пчёлкин курит за гаражами или мучает кошек, и он сдувался, превращался в насупленного мальчишку. Магия, чёрт возьми. Сейчас заклинание дало сбой. Вместо того чтобы отшатнуться, Пчёла только сильнее вжал ладонь в металл. Железо громыхнуло, вибрация прошла по её позвоночнику. Он рассмеялся. Глухо, зло, прямо ей в лицо. Дым от сигареты ударил в нос, смешался с запахом пота и чего-то металлического — крови или ржавчины. — Тёте Лизе? — переспросил он, и в голосе звенело издевательство. — Ты смотри, Кос, у нас тут пионерка-героиня. Стучать побежишь, Маруся? Он наклонился так близко, что она почувствовала жар его кожи. Пчёла был раскалён, словно печка. Зрачки — огромные, чёрные — пожирали её лицо, скользили по губам, по шее. Мурашки по коже. Ледяные. — А ты не боишься, — он понизил голос до интимного шёпота, от которого внутри всё сжалось, — что пока ты до мамы добежишь, я тебе язык вырву? Чтобы не болтала лишнего. Сзади раздался ленивый голос Космоса: — Пчёл, харэ пугать девку. Она сейчас в обморок грохнется, тащи её потом. Витя не отстранялся. Он словно смаковал её страх, пил его. Взгляд стал тягучим, липким. Он перестал улыбаться. Свободной рукой — горячей, сухой — коснулся её подбородка, грубовато приподнял лицо, заставил смотреть в глаза. — Забыла всё, что видела, — жёстко отчеканил он. — Поняла? Никаких мам, никаких пап. Ты шла мимо. Здесь никого не было. Он сжал подбородок сильнее. До боли. — Я спрашиваю: поняла? Голова дёрнулась в коротком кивке. Механическое движение, рефлекс. Инстинкт самосохранения орал громче любой гордости. Пчёла хмыкнул. Уголок губ дрогнул, улыбка не коснулась глаз. Они остались стеклянными, пустыми. Он получил, что хотел — полное подчинение. — Умница, — тихо, с издевательской лаской произнёс он. И резко отшатнулся. Давление исчезло. Тепло его тела, которое душило, сменилось промозглым ветром. Маша почувствовала себя так, словно с неё содрали кожу. Стояла, прижатая к гаражу, не в силах вдохнуть. — Вали отсюда, — бросил Витя уже другим тоном — скучающим, брезгливым. Отвернулся к Космосу, словно Маша была пустым местом, досадной помехой. — Кос, давай заканчивать с этим клоуном. Маша не стала ждать второго приглашения. Она сорвалась с места. Ноги путались, тяжёлая сумка била по бедру, она не чувствовала тяжести. Только стук крови в висках. Бежать. Бежать. Бежать. Она неслась по тёмным лабиринтам гаражей, не разбирая дороги — по лужам, по битому кирпичу. Казалось, если остановится, услышит шаги за спиной. Сзади была тишина. Только хриплый смех Космоса, долетевший, словно удар в спину, прежде чем она выскочила к свету фонарей. У подъезда было пусто. Знакомая дверь, зелёная краска, домофон, который вечно заедал. Маша трясущимися руками нашарила ключ. Металл не попадал в скважину. Раз, два, три. — Чёрт, — всхлипнула она, наконец проворачивая замок. Дверь захлопнулась, отрезая её от улицы. Чувство опасности не исчезло. Оно въелось в одежду вместе с запахом табака «Космос» и чужой агрессии. В лифте она прислонилась лбом к холодному зеркалу. Из отражения смотрела чужая девушка: растрёпанные волосы, огромные, чёрные от ужаса глаза, мертвенно-бледная кожа. На подбородке, там, где его пальцы вжимались в плоть, уже проступали красные пятна. Завтра будут синяки. *** — Маш, ну ты чего там возишься? Тётя Лиза ждет. Мамин голос из кухни — обыденный, такой привычно-житейский, что хотелось завыть. Она не знала. Понятия не имела, что для Маши каждый шаг за порог теперь — это как шагнуть в пустоту, не зная, есть ли там дно. — Иду, мам. Спонж в третий раз прошёлся по подбородку. Тональник врал цветом — слишком рыжеватый, неестественный, — но пусть уж лучше так, чем объяснять, откуда эти бледные пятна, похожие на чужие пальцы. Воротник водолазки задран так высоко, что дышать становилось тяжело. Ещё немного — и она задохнётся прямо здесь, у зеркала. Эмалированная миска с пирожками в руках. «Соседям гостинец». Господи, какая чушь собачья. Один пролёт вверх. Двадцать ступенек. Двадцать шагов в преисподнюю. Звонок у Пчёлкиных звучал как сирена перед катастрофой. Маша молилась кому угодно — тёте Вале, отцу Вити, хоть бы коту их драному — только бы не он. Щёлкнул замок. Дверь распахнулась. Елизавета Андреевна стояла на пороге, улыбалась, вытирала руки о передник. — Ой, Машенька! Заходи, деточка. Что это, мама напекла? — Да, тёть Лиз... Вот, просила передать. — Какая прелесть, а запах какой! Проходи, проходи, не стой на пороге. Витя! Витя, иди глянь, кто пришёл! Сердце Маши провалилось куда-то в живот, а может, и ниже. — Не надо, я только отдам и... Поздно. Пчёла вышел из глубины квартиры. Треники домашние, майка белая — та самая, что называют «алкоголичка», — руки жилистые, крепкие. Жевал яблоко. Выглядел по-домашнему, сонно, безобидно. До тошноты безобидно. Вот только эти самые руки два дня назад вдавливали её лицо в ржавое железо гаража. Увидев Машу, он замер. Челюсти перестали двигаться. Взгляд скользнул по миске, по переднику, а потом уперся в её лицо. — О, — улыбка растянулась широко, хищно. — Соседка. Какими судьбами? — Машенька пирожки принесла, — защебетала его мать, забирая миску. — Вить, поставь чайник. Маша, ты же попьёшь с нами чаю? — Нет, я спешу, мне... курсовую писать, — Маша попятилась к двери, как загнанный зверь. — Да ладно тебе, — Пчёла шагнул вперёд, перекрыв путь к отступлению. Как тогда. Только сейчас он улыбался. — Пять минут. Обидишь хозяйку. Он подошел вплотную. Мать уже скрылась на кухне с миской, оставив их наедине. Всего на мгновение. Улыбка исчезла мгновенно — стоило матери свернуть за угол. Витя наклонился к Маше, голос понизил. От него тянуло яблоком и мятной пастой. — Хреново замазала, — шепнул он, глядя прямо на подбородок. Маша дёрнулась, инстинктивно прикрыла лицо ладонью. — Иди к чёрту, — выдохнула она беззвучно. Пчёла усмехнулся. В глазах снова заплясали те самые чертики. Ему нравилось. Ему, мать его, нравилось видеть, как она стоит здесь, дрожит, но уйти не может. — Мам! — крикнул он, не отводя взгляда. — Маша стесняется. Я её сейчас на кухню провожу. Протянул руку и, прежде чем она успела отшатнуться, сжал локоть. Пальцы легли жёстко, властно. — Пошли, отличница. Чаю попьём. На кухне было душно. Пахло сладким тестом и валерьянкой — слабый лекарственный шлейф, который пробивался сквозь весь этот уют. Маша сидела на самом краю табурета, колени сжаты так, что ноги начали неметь. Перед ней дымилась чашка с рисунком в горошек. Напротив — Витя. Он вёл себя так, словно ничего не было. Абсолютно, пугающе обыденно. Подвинул к себе миску с пирожками, взял один — большой, с капустой — откусил половину. — Вкусно, — констатировал он с набитым ртом, глядя на Машу. — Мать у тебя мировая, Маш. Глаза смеялись. Он жевал медленно, смакуя, и Маше казалось, что она слышит каждый звук — как зубы перемалывают тесто. Ей стало дурно. К горлу подступила тошнота. — Ешь, деточка, чего ты сидишь, — Елизавета Андреевна суетилась у плиты, вытирала чашки. — Как учёба? Родители говорили, ты на переводчика пошла? — На международные отношения, — поправила Маша деревянным голосом. Смотрела в свою чашку, боялась поднять глаза. — Ой, умница. А мой балбес... — женщина тяжело вздохнула, бросила быстрый взгляд на сына. — Вить, ну ты бы хоть сахар гостье предложил. Пчёла лениво потянулся к сахарнице. Рука проплыла над столом и с грохотом опустила стеклянную посудину прямо перед Машиным носом. Слишком резко. Чай выплеснулся на блюдце. — Угощайся, — тихо сказал он. Маша подняла глаза. Витя смотрел не на сахар. Он смотрел на то, как её пальцы, мелко дрожа, взяли ложечку. Откинулся на спинку стула, развалился, как князь на троне, и просто наблюдал. Тихий террор. Без слов, без угроз. Он просто был здесь — заполнял собой всё пространство маленькой кухни, выдавливал из неё воздух. Он ждал, когда она сломается. Когда у неё сдадут нервы. Елизавета Андреевна наконец села за стол, промокнула лицо полотенцем. Улыбнулась Маше — тепло, по-матерински, — и вдруг лицо изменилось. Она прищурилась, наклонилась ближе. — Машенька... — голос дрогнул от искреннего беспокойства. — А что это у тебя, деточка? Звенящая тишина. Даже часы на стене словно замолчали. Маша замерла с ложкой в руке. Кровь отхлынула от лица. Она чувствовала, как под толстым слоем тонального крема пульсирует синяк на подбородке. След от пальцев Вити. Пчёла перестал жевать. Не вмешался. Не попытался перевести разговор. Просто замер, с интересом глядя на Машу поверх чашки. В глазах читался вызов: «Ну? Давай. Расскажи ей. Расскажи маме, какой я урод. Рискни». Елизавета Андреевна потянулась к лицу Маши, хотела рассмотреть. — Упала? Или ударилась? Господи, да там синяк такой... Сердце колотилось где-то в горле. Секунда тянулась вечность. Взгляд Вити жёг кожу. Он ждал. Он практически наслаждался этим моментом, уверенный в своей безнаказанности. Маша судорожно вздохнула, отодвинулась от руки соседки. — Это... полка, — выдавила она, глядя не на женщину, а прямо в наглые, тёмные глаза Пчёлы. — Книжная полка. Я потянулась за словарём, а она... сорвалась. Угол острый. Ложь прозвучала жалко, но Елизавета Андреевна всплеснула руками: — Ох, горе ты луковое! Ну надо же так! Ты давай поаккуратнее, замуж же выходить скоро, лицо беречь надо. Пчёла медленно, торжествующе улыбнулся. Отпил чай, не сводя с Маши победного взгляда. — Да, Маруся, — протянул он с издёвкой. — Ты давай... аккуратнее. А то так и голову разбить можно. Не только подбородок. Маша почувствовала, как по спине течёт холодный пот. Он знал, что она не скажет. И теперь он знал, что она боится его больше, чем хочет справедливости. — Спасибо за чай, — она резко встала, едва не опрокинув стул. Ноги ватные. — Мне пора. Мама ждёт. Коридор у Пчёлкиных — тесный, набитый мебелью, как склад, который забыли разобрать. Маша рванула из квартиры так, словно за ней гнались. Одна-единственная мысль застряла в голове гвоздём: оказаться снаружи. За дверью. Вдали. Просто исчезнуть. Сзади, в недрах квартиры, Елизавета Андреевна возилась с посудой, звякая тарелками. — Машенька, ты пальто-то застегни, ветер холодный! — донёсся её голос. Маша промолчала. Пальцы — ледяные, словно чужие — бились с молнией на сапоге. Застряла зараза. Маша дёргала её с яростью отчаявшегося человека, ощущая, как внутри поднимается волна — злая, унизительная, жгучая. — Помочь? Голос материализовался прямо у неё над головой. Маша оцепенела, согнувшись над ботинком. Она не расслышала его шагов. Витя перемещался беззвучно. Словно хищник. Она распрямилась. Медленно. Пчёла застыл у косяка, облокотившись на него плечом. Руки сложены, ноги скрещены в щиколотках. Поза ленивая, расслабленная, своя. Он перекрывал свет из комнаты, и лицо его тонуло в тени. Только улыбка проступала — довольная, сытая. — Не надо, — выдавила она, наконец победив молнию. Маша сорвала с вешалки плащ, натягивая его на ходу, запутываясь в рукавах. Коридор сжимался вокруг, давил, выдавливал воздух из лёгких. Настоящая клетка. Витя не двигался. Просто наблюдал, как она суетится. Ему явно нравилось происходящее: отличница, которую все знают, которая обычно держится гордо, сейчас удирает от него, как испуганная мышь. Занятное зрелище. Маша дёрнула замок входной двери. Щелчок прозвучал громом. Дверь поддалась, впуская в душное пространство свежесть подъезда. До свободы оставался шаг. Один проклятый шаг. — Маш, — тихо произнёс он. Она замерла на пороге, уже почти выйдя. Не оборачиваться. Ни за что не оборачиваться. Но обернулась. Пчёла не сменил позу. Только голову склонил немного, разглядывая её, словно вещь, с которой пока не решил расстаться. Пока что. — Ты мне теперь должна, соседка, — произнёс он тихо, почти нежно. — За молчание. В его голосе не слышалось вопроса. Это был факт. Вердикт. — Имей в виду, — добавил он, и улыбка стёрлась с лица, уступив место тяжёлому, взрослому взгляду, от которого хотелось раствориться в воздухе. — Я долги всегда забираю. Где-то в глубине квартиры закипел чайник, издавая пронзительный свист. — Витя, ты Машу проводил? — крикнула мать. Пчёла не отрывал взгляда от побледневшего лица девушки. — Проводил, мам, — отозвался он громко, не меняя выражения. — Иди, Маруся. Иди. Маша вывалилась за дверь, захлопнув её за собой. Она прислонилась к стене возле лифта, жадно глотая воздух. В ушах стоял шум. Фраза «Я долги всегда забираю» прокручивалась в голове снова и снова, как испорченная запись. Бесконечно. Она поняла, что гаражи были лишь прологом. Он её не отпустил. Он просто ослабил хватку. Временно.