Вторая глава

Ночь оказалась вязкой, душной. Маша просыпалась ежечасно — каждый раз лифт за стеной щёлкал механизмом, гудел моторчиком, и в полудрёме ей чудилось: кто-то поднимается. Именно к ним. Замирает у двери. Прислушивается. К утру веки саднили так, будто кто-то тёр их наждачкой всю ночь напролёт. Университет встретил привычным гулом. Голоса, паркет под ногами, запах табачного дыма с крыльца, где старшекурсники жгли дорогие сигареты. Обычный, понятный мир. Тот самый, где худшее, что может случиться — завал на экзамене по политэкономии. А Маша шла среди этих людей с ощущением шпионки. Или больной, знающей диагноз, только вот симптомов пока никто не замечает. — ...Нет, ты видела, как он на меня посмотрел? — Ира щебетала в ухо, пока они спускались по лестнице. — Говорю же, Сухова, он меня позовёт на свидание. У него отец в торгпредстве, прикинь? Жвачки достанет, кассеты западные... Ира была яркой. До неприличия яркой для серого понедельника. Химическая завивка, синие тени на веках, джинсовая юбка, укороченная втихаря от родителей. Живая, понятная, безопасная. Маша шла рядом, кивала машинально. «Ты мне должна». Эта фраза звучала громче Ириного голоса. Долбила в висках. Что именно должна? Когда он явится? Сегодня? Через год? Вот эта неопределённость выматывала куда сильнее самого ужаса. — Маш, ты меня вообще слышишь? — Ира дёрнула за рукав. — Ты какая-то варёная. Опять всю ночь учила? Маша моргнула, пытаясь сфокусироваться на лице подруги. — Что-то вроде того. Башка раскалывается. — Да плюнь ты на эту учёбу. Лучше пошли в «Метелицу» в пятницу? Сашка обещал провести... Они вышли из массивных дверей. Осенний ветер ударил в лицо, бросил горсть мелкой мороси. Студенты сбивались в кучки, хохотали, строили планы. Маша затянула плащ потуже. Ей хотелось единственного — добраться до автобуса, спрятаться, раствориться. Спускалась по ступенькам, сканируя парковку взглядом. Привычка, усвоенная за одни выходные. И замерла. У чугунной ограды, нагло заняв место профессорских «Волг», стояла машина. Не чёрная служебная «Волга». И не убитые «Жигули». Бежевая «девятка» с тонировкой. На капоте сидел Пчёла. Он был в том самом бежевом плаще, в котором она видела его бессчётное количество раз. Только теперь этот плащ казался мундиром палача. Курил, болтая ногой, и смотрел не на толпу, не на девчонок в коротких юбках. Смотрел прямо на двери. Ира проследила за её взглядом и присвистнула: — Ничего себе. Экземплярчик. Бандит, что ли? Гляди, какой наглый. Интересно, кого караулит? Маша почувствовала, как сердце пропустило удар, а после забилось где-то под самым горлом. Пчёла заметил её. Медленно снял очки-авиаторы, сунул в карман, спрыгнул с капота. По лицу расползлась широкая, довольная улыбка. Поднял руку в приветственном жесте. — Кого-кого... — прошептала Маша побелевшими губами. — Меня. Она видела, как он идёт. Сквозь толпу студентов, которые расступались инстинктивно, чувствуя исходящую от него опасность и чужеродность. Шёл за своим долгом. Пчёла двигался к ним так, словно весь мир — брусчатка под ногами, ступени института, колонны — существовал лишь по его личной милости. Просто он великодушно разрешил всем этим студентам находиться здесь. Пока что. Ветер хлестал по полам плаща. Причёска оставалась неподвижной — ни волосок не шелохнулся, словно и не было никакого ветра вовсе. — Маш, он прямо к нам... — Ира вцепилась в локоть с такой силой, что кожа под пальцами стала белой. — Он правда к нам идёт! Ты что, знаешь его? Скажи же, что знаешь! Маша не отвечала. Горло пересохло настолько, что казалось — она никогда больше не сможет произнести ни слова. Ей хотелось исчезнуть. Раствориться в воздухе. Провалиться под землю, в самую глубину. Вместо этого она стояла, парализованная его взглядом, словно мышь перед удавом. Он остановился в шаге от них. Запах — дорогой, плотный: кожа, табак, какой-то едкий парфюм. Мужской, тяжёлый, забивающий даже осеннюю сырость. — Доброе утро, девушки. — Голос обволакивал, как бархат. Улыбка стоила миллион. — Вы сегодня затмили само солнце, честное слово. Даже небо от зависти почернело. Ира захихикала. Залилась краской. Поправила чёлку нервным движением. Поплыла — мгновенно, безоговорочно. — Ой, ну что вы... Пчёла окинул её взглядом — равнодушным, формальным. Секунда вежливости, дань приличиям — не более. Затем всё внимание переместилось на Машу. Искорки в глазах погасли. Остался только лёд. И этот крючок, намертво впившийся в её нутро. — Мария. — Он едва наклонил голову. — Карета ждёт. Батюшка переживает, велел доставить целой и невредимой. Ложь — наглая, отполированная до блеска. Отец находился на работе, и скорее вызвал бы милицию, чем попросил бы соседа-бандита привезти дочь. Но Ира ничего этого не знала. Ира вытаращила глаза. Смотрела то на Витю, то на Машу. — Машка, так это за тобой всё? А ты молчала как партизан! Маша ощущала, как кровь отливает от лица, оставляя кожу ледяной. Стоило ей сейчас сказать «Я никуда не поеду», и начнётся цирк. Ира примется задавать вопросы. Витя может выдать что-нибудь лишнее. Он загнал её в тупик. Без единого удара. Одной лишь вежливостью. — Я... — Голос звучал чужим, ломким. — Я не знала, что папа тебя попросит. — Сюрприз. — Витя подмигнул. Взгляд оставался тяжёлым, словно плита. — Разрешишь? Он не дожидался ответа. Просто протянул руку и забрал сумку. Тяжёлую, набитую конспектами. Жест казался галантным. На самом деле — он обезоружил её. Отнял сумку. Теперь она пойдёт за своей сумкой. — А с нами не познакомишься? — встряла Ира, стреляя глазами. Витя перекинул ремень через плечо. Одарил Иру ещё одной ослепительной улыбкой. — Виктор. Сосед, приятель семьи и скромный шофёр на сегодня. Извините, барышня, расписание плотное. Дела не терпят. Он взял Машу под локоть. Мягко, но с нажимом. Пальцы сомкнулись на ткани чуть сильнее, чем полагалось по правилам приличий. Послание: «Не вздумай дёргаться». — Пошли, Маш. Не будем мучить машину холодом. Маша сделала шаг. Ноги ощущались деревянными, чужими. — Пока, Ир. — Бросила через плечо, не оборачиваясь. — Пока! — восторженно взвизгнула Ира. — Позвони вечером обязательно! Всё-всё расскажешь! «Если останусь жива», — пронеслось в голове у Маши. Они шли к машине. Двадцать метров чистого позора. Маша чувствовала взгляды — десятки, сотни. Кто-то смотрел с завистью: «Вот это да, крутой парень на тачке». Кто-то — с осуждением. Но никто не видел правды: её ведут, словно под конвоем. Витя распахнул дверь. — Прошу. — Приглашающее движение рукой. Маша замешкалась на мгновение. Салон выглядел чёрной пропастью. — Садись. — Тихо, почти шёпотом. Продолжая улыбаться для зрителей. — Не устраивай спектакль. Она села. Дверь хлопнула — так, что внутри будто выдавило воздух. Плотно. Намертво. И всё — улица с её шумом, Ирка с её визгом, весь мир, который можно было назвать безопасным, остался снаружи. Внутри пахло пластиком, ещё не выветрившимся, и табаком — въевшимся уже основательно. Витя не спешил. Прошёл вокруг, швырнул её сумку на задние сиденья — небрежно так, будто это не вещь, а какая-то ненужная тряпка, — и сел за руль. Щёлкнул замок. Блокировка. Он не торопился заводить двигатель. Развернулся к ней, закинул руку на спинку её сиденья. В салоне, в этом тесном коконе из металла и стекла, он казался громадным. Нет, не казался. Он был громадным — вот в чём дело. — Ну, здравствуй, должница, — сказал он. Улыбка с лица сошла. В «девятке» стояла тишина — если не считать музыки, понятное дело. Из динамиков, врезанных явно на скорую руку (наверняка руками того же Пчёлы), гудел Depeche Mode. «Personal Jesus». Ритм долбил тяжело, вязко. Прямо в такт её сердцу, которое сейчас колотилось где-то под горлом, а не в груди. Витя вёл машину небрежно — одной рукой, второй отстукивал ритм по рулю. Молчал. И вот это молчание было страшнее всего, если честно. Орал бы он, угрожал — хоть понятно было бы, что делать. Куда смотреть. Что отвечать. А так сидел, молчал, и эта полуулыбка на губах, лёгкая такая, ленивая, выбивала из колеи сильнее любого крика. Маша вжалась в сиденье, старалась не коснуться его плечом даже когда машина поворачивала. Смотрела в окно. Серые улицы, мокрый асфальт, киоски, телефонные будки. Всё летело мимо, сливалось в одну грязную полосу. Куда он её тащит? В лес? В подвал? Господи, почему она вообще согласилась сесть в эту проклятую машину? Внезапно машина свернула. Маша дёрнулась. — Куда мы едем? — голос сорвался, вышел тонким, предательски тонким. Пчёла не ответил. Заехал во двор какой-то старой сталинки, петлял между гаражами (у Маши сердце ёкнуло — гаражи, опять эти гаражи, серьёзно?), и резко затормозил в тупике. Глухая кирпичная стена, вся исписанная мелом. Двигатель заглох. Музыка стихла. Стало слышно дождь — как он стучит по крыше, монотонно так, настойчиво. — Приехали, — сказал он буднично. Маша схватилась за ручку двери. Заперто. Конечно же, заперто, куда без этого. Она обернулась к нему, готовая на всё — умолять, кричать, драться, что угодно. Но Витя не смотрел на неё как на добычу. Наклонился назад, пошарил на заднем сиденье, выудил оттуда потрёпанную папку с бумагами. Бросил ей на колени. — Работай, — коротко бросил он. Маша опешила. Смотрела на папку. Потом на него. Потом снова на папку. — Что? Пчёла достал сигареты, чиркнул зажигалкой. Огонёк высветил лицо — скучающее, деловое. — Ты же языки учишь, так? Английский, немецкий? — Французский и немецкий, — поправила она машинально. — Во. Немецкий как раз. Открывай. Маша дрожащими руками открыла папку. Внутри лежали инструкции какие-то, таможенные декларации, сервисная книжка. Всё на немецком. Логотип BMW. — Пацаны пригнали тачку, — пояснил Витя, выпуская дым в приоткрытое окно. — А там в бардачке вся эта макулатура. Надо понять, чё там написано. Может, она в угоне, или движок барахлит, или там… не знаю, какой-то подвох. Короче, переведи. Маша уставилась на текст. Буквы прыгали. — Прямо сейчас? — А я похож на того, кто ждать любит? — он развернулся к ней всем корпусом, закинул руку на спинку её сиденья. — Давай, отличница. Читай. Я послушаю. Он смотрел на неё в упор. В этой тесной коробке, под стук дождя, это было странно. Сюрреалистично. Не пытка в прямом смысле, а экзамен. Проверка на полезность. На то, стоит ли вообще держать её при себе. — Это… это сервисная книжка, — начала она, запиналась, пыталась разобрать технические термины в полумраке. — Тут написано, что последний техосмотр был в Мюнхене… в мае. Пробег… — Цифры не ври, — перебил он. — Точно в мае? — Да. Вот, «Mai». — Значит, не стояла… — протянул он задумчиво, разглядывая её профиль. — Дальше. Что там про масло? Маша переводила. Слово за словом. И постепенно успокаивалась. Медленно, но верно. Это была знакомая территория: слова, грамматика, смысл. Это она умела. В этом была хороша. А Пчёла сидел рядом, курил, слушал. Он не смотрел в бумаги. Смотрел на неё. На то, как двигаются губы, как хмурится она, подбирая русское слово для «трансмиссии». Он изучал её. Не как добычу, а как механизм — диковинный такой, который вдруг оказался у него в руках. Как игрушку, которую ещё не понял до конца. — Всё, — выдохнула она минут через пятнадцать. — Больше ничего важного. Просто инструкция к магнитоле. Витя забрал папку. Швырнул назад. В машине повисла тишина. Маша ждала. Что теперь? Можно идти? Или плата ещё не вся внесена? — Молодец, — сказал он вдруг. Без издёвки. Серьёзно. Он потянулся к зажиганию, завёл мотор. Depeche Mode снова ударил по ушам. — Домой отвезти? — спросил он, глядя на дорогу, а не на неё. — Или обратно в институт? Маша не верила своим ушам. — В институт, — быстро сказала она. Пчёла кивнул. Включил передачу, машина плавно тронулась. Всю дорогу назад они молчали. Но это было другое молчание — не липкий страх, а странное, зыбкое перемирие. Она оказалась полезной. Заплатила «взнос». Прошла его экзамен. Когда машина затормозила у ворот МГИМО, Маша схватила сумку, готовая выпрыгнуть на ходу. — Сухова, — окликнул он её, когда она уже открыла дверь. Она обернулась. Сердце сжалось снова — предсказуемо, как и всегда. Витя улыбался. Той самой улыбкой — наглой, солнечной, опасной. — Ты учись хорошо, — сказал он. — Глядишь, ещё пригодишься.