Третья глава

В читальном зале номер три пахло так, что запах этот врезался в память навсегда: книжная пыль, паркетная мастика и какая-то совершенно особенная, почти осязаемая тишина. Время здесь текло иначе — вязкое, густое, застревающее в зеленоватом свете старых настольных ламп под абажурами. Такое время, которое можно было бы зачерпнуть ложкой. Маша до одури любила это место. Здесь она была просто Суховой — студенткой, пишущей курсовую по истории дипломатии. Здесь не водились гаражи, не существовал липкий, удушающий страх, и главное — напрочь отсутствовал Пчёла. По крайней мере, раньше всё обстояло именно так. Теперь же на полированном дубовом столе, поверх стопки исписанных конспектов, лежала чужеродная папка тёмно-синего цвета. Она смотрелась здесь примерно как пятно мазута на белоснежной скатерти — настолько неуместно, что глаза резало. Маша специально, с умыслом не понесла эту гадость домой. Дом обязан был оставаться чистым. Если она начнёт переводить бандитские контракты за своим письменным столом, там, где стоят плюшевый медведь и фотографии бабушки в рамочках, она попросту сойдёт с ума. Окончательно и бесповоротно. А здесь... здесь это всего лишь текст. Буквы на бумаге. Маша поправила очки — она надевала их исключительно для чтения, — и снова уставилась в строчки, напечатанные на плотной, дорогой, почти хрустящей бумаге. «Liefervertrag...» Договор поставки, если кому любопытно. Компьютеры. Целая партия. «Atari» и какие-то периферийные устройства, названия которых она едва разобрала. Суммы в спецификации заставляли глаза округляться до неприличия. Это были не просто большие деньги. Это были деньги, за которые в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году убивали, не задумываясь ни на секунду. Ну, вы же понимаете, о чём речь. Маша переводила механически, почти автоматически выписывая термины в блокнот. Спецификация, сроки отгрузки, штрафные санкции... Всё выглядело солидно, основательно. Витя, наверное, уже мысленно тратил прибыль направо и налево. Она видела его вчера во дворе — он ходил гоголем, сиял, как начищенный до блеска медный таз. «Бизнесмен», чёрт побери. Она перевернула страницу. Мелкий шрифт в приложении. Раздел «Гарантийные обязательства и состояние товара». Карандаш в её руке замер, словно кто-то невидимый схватил его за грифель. Она перечитала абзац ещё раз. Потом полезла в тяжеленный, буквально неподъёмный немецко-русский словарь, чтобы проверить значение слова «wiederaufbereitet». Ошибки не было. «Восстановленный». В контракте, аккуратно запрятанном в непролазной гуще юридической казуистики, чёрным по белому было написано: «Поставляемое оборудование относится к категории "Refurbished" (прошедшее заводское восстановление) и может содержать следы эксплуатации, не влияющие на функционал...» А цена в основном договоре стояла как за новое. За совершенно новое. Маша откинулась на спинку жёсткого стула. В висках застучало предательски. Их кидают. Эти холёные западные партнёры, перед которыми Витя и его дружки наверняка строили из себя крутых мафиози, держали их за полных папуасов. Им спокойненько впаривали секонд-хенд по цене золота. Маша посмотрела на папку с откровенной брезгливостью. Ей-то какое дело? Пусть покупают. Пусть теряют деньги. Это будет справедливость, чистая карма. Витя — бандит, вор и садист в одном флаконе. Если его обманут другие воры, это будет законом жанра. Она просто переведёт текст дословно, слово в слово. Пропустит это злополучное слово или переведёт его мягко — «подготовленное к продаже». Никто ничего не узнает. Пчёла немецкого не знает вообще, он подпишет не глядя. Она представила лицо Вити в тот момент, когда он поймёт, что его развели как последнего лоха. Сначала он не поверит — категорически. Потом взбесится. А потом... Маша похолодела так, словно её окунули в прорубь. Он придёт к ней. Не потому, что она виновата хоть в чём-то, а просто потому, что ему позарез нужно будет на ком-то сорвать злость. Или, что ещё хуже и страшнее, он решит, что она специально не предупредила его. Что она была в сговоре с немцами. Или просто дура набитая. «Полезных не бьют», — пронеслась в голове циничная, ледяная мысль. Она не принадлежала той Маше, которая учила дипломатию и верила в справедливость. Она принадлежала новой Маше, которая родилась в гаражах, среди запаха машинного масла и страха. Если она спасёт его деньги, она купит себе... что? Уважение? Нет, это смешно. Безопасность? Возможно. Власть? Маленькую такую крошку власти? Маша медленно, словно против воли, взяла карандаш. Грифель навис над бумагой, замер. Это был выбор — настоящий, взрослый, страшный. Если она сейчас подчеркнёт эти строки, она перестанет быть жертвой. Она станет сообщницей. Она добровольно, по собственной воле поможет преступной группировке стать богаче. — Чёрт с тобой, Пчёлкин, — одними губами, беззвучно прошептала она. Рука дёрнулась. Карандаш с нажимом, буквально прорывая бумагу насквозь, обвёл коварный абзац. И поставил на полях жирный, кричащий восклицательный знак. Маша захлопнула папку. Звук получился слишком громким, неприлично громким в библиотечной тишине. На неё шикнули с соседнего стола — недовольно так, презрительно. Она не извинилась. Она сидела, глядя на синий картон, и чувствовала, как внутри разливается странное, тёмное, почти сладкое удовлетворение. Теперь она не просто ждала удара, как кролик под кустом. Теперь у неё в руках был щит.

***

Двор — это отдельная эпопея. Представьте себе кисель из темноты, густой настолько, что можно зачерпнуть ложкой. Мокрый, липкий, въедающийся в ткань одежды, даже если стоишь столбом. Фонарь возле третьего подъезда работал через раз, мигал, будто у него приступ, и размазывал по облупленной беседке тени — дёрганые, нервные. Краска на беседке, кстати сказать, отваливалась целыми пластами. Вот вам и романтика советского двора. Маша вышла, закутавшись в вязаную кофту поверх домашнего платья. Папка в руках ощущалась странно — не тяжело физически, нет, но будто жгла ладони изнутри. Метафорически, если угодно. Витя уже поджидал её. Сидел на перилах, закинув ноги на скамейку — классическая картинка дворовой жизни, ничего не скажешь. Сигарета тлела красной точкой в темноте. Заметил Машу — даже бровью не повёл. Просто выдохнул дым в потолок беседки, словно она была декорацией, а не живым человеком. — Оперативно, — протянул он с ленцой. — Батя говорил, у тебя свет до трёх ночи горел. Стараешься, значит. Маша не ответила. К чему отвечать на подколки? Подошла ближе, протянула синюю папку. Он взял её, взвесил в руке — видимо, прикидывал, насколько она попотела над заданием. — Ну бывай, соседка, — спрыгнул с перил, собираясь смываться. Для него дело было закрыто: дал задание — получил результат. Занавес, как говорится. Маша глубоко вдохнула ледяной воздух. Сейчас или никогда. — Подожди. Голос получился глухим, но твёрдым. Пчёла застыл на месте. Обернулся медленно, и в глазах мелькнуло нечто среднее между удивлением и раздражением. — Чего? Маша шагнула к нему, забрала папку обратно из рук. Открыла на той самой странице — там, где её карандашный восклицательный знак буквально продырявил бумагу, — и ткнула пальцем в злополучный абзац. — Вот здесь. Пункт 4.2. Приложение по качеству. Витя нахмурился, пробежал взглядом по немецкому тексту. Понятное дело, ни черта не понял. — И чё там? Стихи Гёте? — Там написано, что компьютеры не новые, — отчеканила Маша. — «Refurbished». Восстановленные. Бэушные, проще говоря. Их починили на заводе, упаковали в свеженькие коробки и втюхивают вам по цене новых. Пчёла молчал. Смотрел на неё долгим взглядом. Потом на текст. Потом снова на неё. Лицо его, только что расслабленное и насмешливое, начинало каменеть прямо на глазах. — Ты гонишь, — произнёс он тихо. Но уверенности в голосе — абсолютный ноль. — Я перевела каждое слово, — Маша тараторила, пока смелость окончательно не испарилась. — В основном договоре цена указана как за новое оборудование. А здесь, мелким шрифтом, они умывают руки насчёт возможных дефектов корпуса и следов эксплуатации. Она захлопнула папку резким движением, сунула ему обратно в руки. — Вас кидают, Витя. На очень большие деньги. Тишина в беседке сделалась физически осязаемой. Слышно было только, как ветер скрипит старыми досками крыши. Пчёла затянулся сигаретой, не отрывая от неё взгляда. Зрачки сузились до точек. В голове у него сейчас, судя по всему, работал калькулятор, пересчитывая убытки. Он швырнул окурок в грязь и выругался — грязно, зло, со вкусом. — Вот же суки... «Европейские партнёры», мать их... Провёл ладонью по волосам, сбивая укладку набок. А потом резко шагнул к Маше. Она инстинктивно дёрнулась назад, уперлась спиной в столб, но бить он, судя по всему, не собирался. Просто нависал над ней, вглядываясь в лицо, словно видел впервые. — А ты чего такая добрая? — прищурился он. — Могла бы промолчать, как миленькая. Мы бы подписали, влетели по полной, а ты — чистенькая. Зачем сказала? Вот он, момент истины во всей красе. Маша могла бы наврать про соседский долг или пресловутую честность. Но Пчёла учует фальшь за километр. С такими разговаривают на их языке, иначе никак. Она выдержала его взгляд. — Потому что если бы вы влетели, ты бы пришёл ко мне. И сказал бы, что я хреновый переводчик. А я перевела всё точно. Витя замер на месте. Уголок рта медленно пополз вверх. Это была не та добрая улыбка, которой он очаровывал Иру возле института. И не та звериная, которой запугивал в гаражах. Это была улыбка признания. Он оценил ситуацию. Не доброту её. Логику. Голый инстинкт самосохранения. — Умная, значит... — протянул он, постукивая папкой по ладони. — Шкуру свою бережёшь? — Берегу, — не стала отпираться Маша. Пчёла хмыкнул коротко. Отступил на шаг назад. Атмосфера переменилась мгновенно. Из воздуха испарился запах неминуемой расправы. Теперь здесь пахло деловым разговором, чистым бизнесом. — Ладно. Засчитано, Сухова. Сунул папку под мышку, развернулся на каблуках. — Витя! — окликнула она его. Сама от себя не ожидая таких слов. Он остановился, обернулся вполоборота. — Чего ещё? — Там в конце... про штрафы написано. Если вы разорвёте контракт сейчас, они могут потребовать неустойку. Надо грамотно письмо составить. С претензией по качеству товара. Пчёла смотрел на неё несколько долгих секунд. В темноте блеснули глаза. — Составишь, — произнёс он. Не спросил даже. Утвердил как факт. — Завтра заеду. И растворился в темноте двора, оставив Машу одну в скрипучей беседке. Она медленно сползла по столбу вниз, опустилась на корточки. Колени предательски дрожали. Она только что сделала нечто большее, чем просто перевод текста. Она дала совет. Вмешалась в их дела. Стала частью схемы, хотела того или нет.

***

Дома пахло жареной картошкой и работал телевизор. Голос диктора бубнил что-то про перестройку, урожай, светлое будущее — всё то, что обычно вещают с экранов, когда реальность катится к чертям собачьим. — Маш, это ты? — крикнула мама откуда-то из глубины квартиры. — Где тебя носило? Ужин стынет на столе! — Сейчас, мам. Только руки помою. Ванная встретила её резким светом — белый кафель, хромированный кран, зеркало. Маша повернула вентиль, подставила ладони под холодную струю. Вода текла, а она смотрела на собственные руки, словно видела их впервые. Те самые руки. Тонкие пальцы, аккуратный маникюр, прозрачный лак. Руки примерной студентки, хорошей дочери, девочки из приличной семьи. Только вот что-то сломалось внутри. Безвозвратно. Час назад, шагая к той беседке, она дрожала мелкой дрожью — кролик перед удавом, жертва перед палачом. А теперь? Теперь руки были спокойны. Совершенно спокойны. Она подняла взгляд на своё отражение. Из зеркала на неё смотрела всё та же Маша Сухова — светлые волосы, серые глаза, бледное лицо. Но что-то изменилось в выражении. Исчезла та затравленность, которая сидела в углах губ, пряталась в опущенных плечах. Вместо страха — холодный, трезвый расчёт. Она вспомнила лицо Вити в тот момент, когда он перестал ухмыляться. Когда посмотрел на неё по-другому — не как на соседскую девчонку, не как на случайную исполнительницу, а как на равного. Как на того, кто видит то, чего не видят остальные. Она сэкономила им деньги. Грязные, кровавые, въевшиеся в руки деньги. Она стала частью их схемы, хотела того или нет. По логике вещей, ей следовало бы испытывать стыд. Ужас. Отвращение к самой себе. Но вместо этого где-то под рёбрами разгорался странный, тёмный огонёк торжества. Острый, почти болезненный. И, чёрт возьми, ей это нравилось. — Полезных не бьют, — прошептала она своему отражению. Простая, циничная правда. Пока она переводит их бумажки, пока она видит подвохи раньше них — она в безопасности. Она купила себе неприкосновенность не слезами, не просьбами, а своим умом. И это ощущалось почти как победа. Она закрыла кран. В тишине ванной капля воды упала в раковину с гулким звуком. Маша вытерла руки махровым полотенцем — медленно, методично, палец за пальцем. Она больше не жертва обстоятельств. Она — необходимый элемент механизма. И если Пчёлкин думает, что это он её использует, пусть себе думает дальше. Теперь у неё тоже есть рычаг. И она им воспользуется, когда придёт время. — Иду, мам! — крикнула она, распахивая дверь. Голос звучал ровно и спокойно. Словно ничего не произошло. Словно она только что не заключила сделку с дьяволом в старой деревянной беседке. Словно она всё ещё та самая хорошая девочка с прозрачным лаком на ногтях.