Пятая глава

Декабрь тысяча девятьсот восемьдесят девятого выдался из тех, когда всерьёз думаешь о смерти как об отпуске. Ветер с реки врезался в тело, пронизывал кости — студенты МГИМО носились от станции метро к институту короткими рывками, вжимая головы в плечи, словно пытаясь спрятаться в собственных воротниках. Маша вышла из вагона последней. Или почти последней — какая, к чёрту, разница, если честно. Усталость навалилась так, что даже злиться на неё не хватало сил. Сессия надвигалась с неотвратимостью товарного состава, а в голове вместо геополитики и проклятого Дальнего Востока крутились немецкие накладные и тот вечер в его машине. Тот самый, который она пыталась — безуспешно, надо признать — вытравить из памяти. Спустилась по обледенелым ступеням, поправила шарф, который развязался на ветру. И тут — раз — увидела её. «Девятку». Знакомую так, что в груди сжалось. Стояла там же, у ограды, нагло, по-хозяйски, загораживая проезд профессорской «Волге». Мотор работал на холостом ходу. Из выхлопной трубы валил густой сизый дым, расползаясь облаком по морозному воздуху. У Маши сработал условный рефлекс, выработанный за несколько месяцев. Вы понимаете это ощущение? Когда ноги сами притормаживают, а в животе — спазм, неприятный и немедленный. Страх напополам с покорностью. «Он тут. Надо подойти». Она сделала шаг в сторону машины. Второй. И замерла. Внутри поднялась волна — обжигающая, душная, яростная. Почему, собственно говоря, она идёт? Он не позвал. Не посигналил. Просто припарковался, как ставят капкан на зверя, абсолютно уверенный в том, что добыча сама придёт. Её взбесила эта его уверенность — железная, не знающая сомнений. Взбесила собственная покорность, которую она вдруг увидела со стороны. Взбесило то, что при виде этого куска металла у неё потеют ладони, словно она школьница перед директорским кабинетом. «Нет», — подумала она. Короткое слово. Злое. Маша резко развернулась на каблуках. Поправила сумку на плече, демонстративно отвела взгляд в противоположную сторону и пошла мимо. Мимо «девятки». Мимо тонированных стёкол. Мимо его ожидания, которое, она чувствовала, висело в воздухе почти осязаемо. Она слышала, как изменился звук мотора — кто-то внутри резко нажал на педаль газа, потом сбросил обороты. Ждала гудка. Резкого, требовательного, того, который обычно возвращал её на место, как собаку к ноге. Гудка не прозвучало. Зато хлопнула дверца — громко, с металлическим лязгом. — Сухова! Голос Пчёлы перекрыл шум ветра и гул машин. В нём не было угрозы — только искреннее, граничащее с возмущением недоумение. Будто сломался телевизор: нажал на кнопку включения, а экран так и не загорелся. Маша не остановилась. Ускорила шаг, чувствуя, как сердце колотится где-то под ключицей, высоко и часто. «Не оборачивайся. Пусть догоняет. Пусть бежит следом по грязи и слякоти». Тяжёлые шаги за спиной, приближающиеся быстро. Рывок за рукав пальто — сильный, бесцеремонный. Маша резко обернулась, стряхивая его руку движением, которое вышло злее, чем она планировала. Витя стоял перед ней без шапки, в расстёгнутой кожаной куртке, которая явно не была рассчитана на такой мороз. Ветер трепал его русые волосы, бросая пряди на лоб и глаза. Он выглядел злым и растерянным одновременно — редкое для него сочетание. — Ты что, оглохла? — рявкнул он, глядя на неё сверху вниз с высоты своих почти двух метров. — Я стою, жду, мёрзну на улице... — А я тебя просила ждать? — перебила она. Голос прозвучал звонко, резко. Она сама испугалась этой дерзости — такой непривычной, словно чужой, — но отступать было уже поздно. Пчёла застыл на месте. Моргнул раз, другой, словно получил неожиданную пощёчину. — В каком смысле? — он нахмурился, делая шаг к ней, вторгаясь в её личное пространство с той бесцеремонностью, которая была ему свойственна. От него пахло морозом, табаком и тем одеколоном — резким, терпким. Маша почувствовала, как этот запах ударил в нос, вызывая предательскую слабость в коленях и тошноту одновременно. Ей захотелось вдохнуть глубже — и от этого желания стало ещё противнее. Она ненавидела его за то, что он так пахнет. За то, что он настолько живой, яркий и опасный на фоне этой серой, промёрзшей московской зимы. — В самом прямом, — она заставила себя смотреть ему в глаза, не отводя взгляда ни на секунду. — Я не такси вызывала. И я не дворняжка, чтобы бежать к твоей машине, как только ты соизволил припарковаться у ворот. Витя смотрел на неё, слегка приоткрыв рот от удивления. Снежинки оседали на его ресницах, таяли почти мгновенно. Он привык к тому, что она боится. Привык к тому, что она молчит, опустив глаза. Привык к тому, что она делает то, что он велит, без лишних вопросов и возражений. Но он совершенно не привык к тому, что она диктует условия. — Ты рамсы не попутала часом, Маруся? — тихо спросил он, и в его глазах блеснул недобрый огонёк, опасный. — Тебе напомнить, кто здесь ты, а кто здесь я? — Напомни, — выдохнула она, сжимая кулаки в карманах так сильно, что ногти впились в ладони до боли. — Только не тут. И не в твоей машине. Я в неё больше не сяду. — В машину я не сяду, — повторила Маша. Снег оседал на его кожаной куртке медленно, словно пепел на остывшем костре. Витя стоял перед ней — громадный, непроницаемый, вторгающийся в её пространство одним своим присутствием. Но Маша не отступала. Она кивнула на стеклянную витрину через дорогу. «Кафе-мороженое» — вывеска мигала через раз, одна буква давно сдохла и теперь висела мёртвым грузом. Шумное, душное, вечно забитое студентами место. Пахло там пережаренным кофе и дешёвой ванилью. Идеальное. Витя проследил за её взглядом. Лицо его скривилось так, будто она предложила ему посидеть на помойке. — В «стекляшку»? — он даже переспросил, не веря. — Сухова, ты это серьёзно? Там же задохнуться можно. И воняет, как в общаге. — Там тепло. И там люди, — отрезала Маша. Голос прозвучал твёрже, чем она планировала. Возможно, даже слишком твёрдо. Она сама испугалась этой решимости, которая будто бы принадлежала не ей, а какой-то другой Маше — более смелой, более дерзкой. Той, что не боялась диктовать условия мужчине, который привык получать всё и сразу. — Либо там, либо я иду к метро. Решай. Она не стала ждать. Развернулась и пошла к пешеходному переходу, чувствуя спиной его взгляд — тяжёлый, недоумённый, злой. Секунда. Вторая. Хлопок двери. Быстрые шаги. Он пошёл за ней. Маша выдохнула, но напряжение не ушло. Это была первая, крохотная победа — он принял её условия. Впервые за всё время. И это пугало не меньше, чем радовало. Внутри кафе было ровно так, как она и рассчитывала: невыносимо людно, душно, шумно. Очередь к кассе змеилась между столиками, первокурсники галдели, звенели ложечки о гранёные стаканы. Витя вошёл следом, и пространство вокруг него словно сжалось. В своей дорогой куртке, с хищным взглядом, он выглядел здесь так же уместно, как волк на утреннике в детском саду. Он огляделся — явно чувствуя себя не в своей тарелке. Теснота. Дешёвые запахи. Липкий пол. Всё это раздражало его, и Маша это видела. Мстительное удовлетворение разлилось внутри теплом, согревая лучше любого кофе. «Добро пожаловать в мой мир, Витя. Здесь ты не король. Здесь ты просто мешаешь людям пройти к кассе». — Я возьму кофе, — сказала она, вставая в очередь. — Я заплачу, — он полез в карман. — Нет. Маша перехватила его руку. Её пальцы коснулись запястья — кожа холодная с улицы, жёсткая. Машу словно током ударило. Контакт был лишним. Ненужным. Опасным. Она тут же отдёрнула руку, чувствуя, как к горлу подкатывает волна жара. Ей стало стыдно — за то, что она помнит тепло его рук. За то, что сейчас, глядя на его недовольный профиль, заметила, как красиво очерчена скула. «Прекрати», — приказала она себе. «Он просто бандит, который портит тебе жизнь. Красивая скула ничего не меняет». — Я сама, — жёстко сказала она, отворачиваясь к кассирше. — Убери деньги. Они сели за маленький шаткий столик у окна. Витя даже куртку не снял — сидел, широко расставив ноги, занимая собой слишком много места. На столе перед ними стояли два стакана с мутной коричневой жидкостью, которую здесь гордо называли кофе. Витя посмотрел на стакан. Потом на Машу. — Ну? — он барабанил пальцами по столешнице. — Довольна? Сидим, как бедные родственники на поминках. О чём базар-то вообще? — О правилах, — Маша обхватила горячий стакан ладонями. Ей нужно было за что-то держаться. Что-то реальное, осязаемое. Иначе она сорвётся, выплеснет всё разом — гнев, обиду, страх. А этого нельзя. Нельзя показывать ему, насколько сильно он задел её тогда, в машине. Насколько больно было услышать цену за её помощь, словно она продажная. — Если тебе что-то нужно — ты не ждёшь меня у ворот института. Ты не хватаешь меня за руки. И ты, блядь, не приказываешь мне. Пчёла хмыкнул. Откинулся на спинку хлипкого стула — тот жалобно скрипнул под его весом. — Правила, значит... А если дело срочное? — Значит, найдёшь способ спросить вежливо. Он смотрел на неё с интересом. Как на сломанную игрушку, которая вдруг начала работать по-новому — неправильно, но занятно. Как на нечто непредсказуемое, требующее изучения. — Ты из-за бабок так взъелась? — спросил он вдруг тихо, понизив голос. — Маш, я серьёзно не врубаюсь. Я тебя обидеть не хотел. Честно. В его голосе прозвучало что-то похожее на искренность. Возможно, даже раскаяние. Но Маша не верила ему. Не могла. Слишком хорошо она знала, что Витя умеет притворяться, когда это выгодно. — Дело не в деньгах, — она сделала глоток кофе, поморщилась от горечи. — Дело в том, Витя, что я не твой сотрудник. И не твоя подружка. Я помогаю, когда могу. Но я не буду жить по твоему расписанию. Понял? Она подняла на него глаза. Витя молчал. Смотрел на её губы, коснувшиеся края стакана. В его взгляде мелькнуло что-то тёмное, тягучее. Не агрессия. Не злость. Что-то другое. Голод? Маша перехватила этот взгляд. Внутри всё сжалось — страшно и стыдно одновременно. Ей захотелось закрыться руками, спрятаться, исчезнуть. Но она заставила себя сидеть прямо. Смотреть в ответ. Если она сейчас отведёт глаза — она проиграла. И он это запомнит. Витя вздохнул. Взял свой стакан, повертел в руках, с громким стуком поставил обратно на стол. — Ладно, — сказал он. — Регламент принят, товарищ Сухова. Будем вежливыми, раз так надо. В его голосе звучала ирония — насмешка даже. Но Маша слышала главное: он уступил. Не потому что испугался её бунта, а потому что ему стало любопытно. Ему захотелось поиграть в эту игру — посмотреть, как далеко она зайдёт. И это было опаснее любой угрозы. — Так зачем ты приехал? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал сухо и по-деловому. Витя полез во внутренний карман куртки. Маша ощутила, как живот скрутило в тугой узел — тело запомнило этот жест лучше, чем она сама. Конверт. Деньги. Унижение размером с пачку купюр. Только в этот раз из кармана появился не конверт, а мятый тетрадный листок в клеточку, сложенный вчетверо, похожий на школьную шпаргалку. Развернул. Разгладил ладонью по столешнице, липкой от пролитого чая и засиженной мухами настолько, что впору было объявлять карантин. — Короче, — ткнул пальцем в каракули, будто показывал на карте место будущего преступления. — Я тут с Гансами базарить пытался. Через переводчика, понятное дело. Но переводчик — он чужой, может наебать. Мне надо самому пару фраз знать. Чтоб они врубились, кто здесь главный. Маша наклонилась. Почерк у Пчёлы оказался отвратительным — размашистым, нервным, таким, каким пишут на ходу или после третьей рюмки. Возможно, он сочетал оба условия. На листке красовались перлы вроде «Мы не лохи», «Скидка за опт», «Гарантия качества» и, что совсем прекрасно, «Я тебя запомнил». — Ну чё? — спросил он, поймав её взгляд. — Переводи. Только нормально, чтоб звучало. А то я в словаре смотрел — там какая-то муть про «уважаемых господ». Мне надо жёстче. Маша вздохнула. Посмотрела на него поверх воображаемых очков — взглядом строгой училки, застукавшей двоечника со шпаргалкой на контрольной. — Витя, — устало, с интонацией человека, объясняющего очевидное. — Ты не можешь сказать немецкому бизнесмену «мы не лохи». В немецком языке этого просто нет. Вообще. Совсем. Если ты выдашь это дословно, они решат, что у тебя крыша поехала окончательно и бесповоротно. Пчёла надулся. Обиделся, как ребёнок, которому объяснили, что Деда Мороза не существует. — Серьёзно? А как тогда? «Мы серьёзные люди»? — Wir sind seriöse Geschäftspartner, — машинально выдала она, словно включился автопилот. — «Мы серьёзные деловые партнёры». Вот это звучит. А то, что ты хочешь… это чистой воды цирк. Она полезла в сумку за ручкой. Тонкая, с золотым ободком — папин подарок на день рождения. Выглядела она до абсурда неуместно рядом с его блатнотой и кофейными разводами на столе, словно бриллиант в луже. — Давай сюда. Маша начала писать. Аккуратно, круглыми буквами, старательно выводя немецкие слова рядом с его уродскими каракулями. Пчёла замолчал. Наблюдал. И она ощущала этот взгляд — тяжёлый, липкий, как паутина. Он не смотрел на буквы. Он смотрел на её руку. На то, как она хмурится, вспоминая нужный артикль, как прикусывает нижнюю губу от сосредоточенности. Его внимание ощущалось плотным, душным — как дым в прокуренной комнате, от которого некуда деться. Противным. — Не дыши мне под руку, — буркнула она, не поднимая головы от листка. — Я не дышу, — тихо ответил он. И правда — сидел неестественно смирно, неподвижно, как школьник перед директором, вызванный на ковёр. — Вот, — она пихнула ему листок через стол. — Тут транскрипция русскими буквами. Читать умеешь? — Обижаешь, — хмыкнул он, но в голосе промелькнуло что-то похожее на неуверенность. Витя взял листок, поднёс к глазам, беззвучно шевеля губами: «Квалитетсгаранти». Забавно до невозможности. Грозный бандит Пчёла запинается на словах, как первоклашка у доски на открытом уроке. У Маши внутри что-то дрогнуло. Злая ледяная корка страха, которую она так старательно наращивала последние недели, вдруг подтаяла. На её месте появилось что-то тёплое, почти жалостливое — опасное чувство. «Боже, какой же он дурак, — подумала она. — Влез во взрослые игры с немцами и деньгами, а сам даже по слогам не может прочитать». Опасная мысль. Предательская мысль. Мысль, которая превращает врага в человека — слабого, смешного, нелепого человека. — Вир зинд… — мучился Витя, пытаясь выговорить незнакомые звуки. — Гешефт… Бля, язык сломаешь. Маш, а как сказать «Смотри мне в глаза»? Он поднял на неё взгляд. Перестал кривляться, изображать из себя крутого. Глаза синие, яркие, шальные — такие, какими смотрят игроки, ставящие последнюю фишку. Сейчас, в этой душной забегаловке, они смотрели на неё без привычной наглости и блатной ухмылки. Он просто спрашивал. Серьёзно спрашивал. Маша замерла. Ручка дрогнула в пальцах, оставляя на листке кляксу, расползающуюся чернильным пятном. — Schau mir in die Augen, — прошептала она, не узнавая собственного голоса. — Шау мир ин ди Ауген, — медленно, по слогам повторил он, не отрывая взгляда. Смотрел ей прямо в зрачки, словно пытался прочитать что-то важное. Воздух между ними заискрил. Нет, это не была романтика из дурацких фильмов. Это было напряжение двух оголённых проводов, которые случайно оказались слишком близко друг к другу. Маша почувствовала мурашки, пробежавшие по спине холодной волной. Не от страха. А от того, как он это произнёс. Голос хрипловатый, низкий — он превратил обычную фразу из учебника во что-то интимное и одновременно угрожающее, пугающее. Она резко отодвинулась назад. Ножка стула с грохотом задела соседний стол, опрокинув чью-то пустую чашку. Наваждение рассыпалось, как разбитое стекло. — Всё, — быстро начала собирать вещи, запихивая ручку в сумку. — Урок окончен. Учи сам. Витя моргнул, возвращаясь в реальность из какого-то своего мира. Нацепил обратно свою привычную ухмылку, но вышла она кривой, неестественной. — Спасибо, учительница, — он аккуратно сложил листок, убрал во внутренний карман куртки — ближе к сердцу. Или к пистолету. Кто его, к чёрту, знает. — С меня шоколадка. — Обойдусь, — бросила Маша, вскакивая со стула. Она практически выбежала из кафе, едва не сбив официантку с подносом. Нужен был воздух. Срочно нужен был воздух — подальше от запаха дешёвой ванили и его взгляда. На улице жадно глотнула морозный воздух, обжигающий лёгкие. Щёки горели так, словно их ударили. Она злилась на себя. Ненавидела себя всеми фибрами души. За то, что на секунду ей понравилось его учить. За то, что его беспомощность перед немецкими словами показалась милой, трогательной даже. И за то, что когда он произнёс эту проклятую фразу на немецком, у неё внутри всё сжалось не от отвращения, а от странного, тягучего, неотвратимого предчувствия беды. За спиной, сквозь запотевшую витрину кафе, она видела, как Витя допивает остывший кофе. Один. Он не побежал за ней следом. Не попытался остановить. Он принял её правила игры, согласился с её условиями. И от этого стал ещё опаснее, чем был раньше.