Шестая глава

Квартира Иры (той самой, из МГИМО) гудела так, что закладывало уши. Здоровенная «сталинка» на Кутузовском, потолки вымахали метра под три, лепнина — всё как у приличных профессорских детей положено. Родители Иры смотались на дачу, оставив молодёжи квартиру, ящик «Советского» и полнейшую, в общем-то, свободу действий. Маша стояла у окна, разглядывала тёмную Москву с редкими всполохами салютов. В руке болтался бокал, в голове плескался приятный хмель. Она чувствовала себя… нормально. Что удивительно, впервые за полгода. Пчёла не объявлялся уже недели две — блюл договор, как настоящий джентльмен. Документы передавал через Космоса либо швырял прямиком в почтовый ящик. Никаких ночных визитов, никаких «карет». Маша выдохнула с облегчением. Ей казалось, что она справилась. Переиграла эту чёртову систему. Ха, как бы не так. — Маш, ты чего такая грустная? — Ира подлетела к ней, вся раскрасневшаяся, в блестящем платье. — Пошли танцевать! Вадик там каких-то парней привёл, говорят, у них видеомагнитофон имеется, сейчас «Грязные танцы» смотреть будем! — Каких парней? — Маша насторожилась моментально. Привычка сканировать угрозу никуда не испарилась, засела в мозгу, видимо, навсегда. — Ой, да знакомые чьи-то. Спортсмены, кажется. Нормальные ребята, шампанское притащили. Маша обернулась в сторону зала. В полумраке, среди студентов в джинсах и свитерах, выделялись три фигуры. Одеты были в спортивные костюмы «Адидас» — что для новогодней вечеринки МГИМО смотрелось моветоном уровня «боже упаси». Стрижены коротко, двигались по-хозяйски, с апломбом. Не танцевали. Стояли у стола, наливали водку в хрустальные фужеры и громко ржали, разглядывая девушек с нескрываемым интересом. У Маши холодок прополз по спине. Это была не Бригада. Это были чужие люди. «Надо сваливать», — мелькнула мысль. Но сваливать в новогоднюю ночь, бросать подругу, объяснять что-то — казалось глупостью. «Успокойся, Сухова. Ты не в гаражах сейчас. Ты в профессорской квартире. Здесь безопасно». Она решила попросту не мозолить им глаза. Проскользнуть на кухню, помочь с салатами, отсидеться там. План, надо признать, идеальный. Она двинулась через коридор, старалась держаться тени, не привлекать внимания. — Опа, какая цаца, — раздался голос сбоку, грубый и развязный. Маша замерла на месте. Один из «гостей» — коренастый, с бычьей шеей и мутными, уже изрядно пьяными глазами — преградил ей путь к кухне. В руке держал надкушенный бутерброд с икрой, крошки осыпались на ковёр. — Ты чья будешь, красавица? — он ухмыльнулся, и эта ухмылка оказалась жуткой пародией на улыбку Пчёлы. Только в ней не просматривалось ни обаяния, ни ума. Только животная похоть вперемешку с агрессией. — Я своя собственная, — сухо ответила Маша, попыталась обойти его стороной. — Дайте пройти. — Э, не-а, — он шагнул в сторону, снова перекрывая дорогу. — Куда торопишься? Новый год всё-таки. Давай выпьем за знакомство. Он протянул ей свой стакан с мутноватой жидкостью. — Я не хочу. Пустите меня. Маша оглянулась через плечо. Музыка играла громко (Modern Talking заливался во всю мощь), все танцевали в комнате, веселились. Коридор оказался «слепой зоной». Никто не видел, что творится здесь. Никто, чёрт возьми, не видел. Парень шагнул ближе, прижимая её к стене всем своим весом. От него несло дешёвой водкой вперемешку с луком, тошнотворная смесь. — Ты чего такая дерзкая? — он наклонился к её лицу, дыхание обжигало кожу. — Ломаешься? Или цену себе набиваешь? Маша почувствовала, как паника ледяной волной поднимается откуда-то из живота к горлу, перехватывая дыхание. Её правила здесь не действовали. Её выстраданный «протокол» оказался бесполезным. Этот бык не знал вообще никаких протоколов. Ему было наплевать. — Отойди, — твёрдо произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — У тебя будут серьёзные проблемы. Она сказала это с интонацией Пчёлы. Уверенно, весомо. Так, как её учили. Парень заржал в ответ, гогот отдался в ушах. — Проблемы? У меня? С кем это, с тобой, что ли? Или с папиком твоим богатеньким? Он протянул руку и нагло, до боли ущипнул её за щеку. — Расслабься, кисуля. Сейчас мы тебе все проблемы… порешаем. Его рука скользнула ниже, легла на талию. Грубо, властно, не допуская возражений. Маша поняла вдруг с ледяной ясностью: он не остановится. Ему плевать на квартиру, на родителей хозяйки, на милицию. Он чувствует силу, а сила в тысяча девятьсот девяностом году — это единственный закон, который по-настоящему работает. Единственный. Его ладонь обрушилась на талию — неподъёмная, сырая, жадная до отвращения. Платье собралось морщинами под грубыми пальцами, прихватило с собой кожу. Маша дёрнулась — безрезультатно. Стена держала её намертво, словно капкан. В голове пульсировала, билась одна-единственная мысль: «Напугать. Просто напугать его, чёрт подери». Она судорожно вспомнила взгляд Вити в том кафе. Тот самый, который он бросал на тех, кто лез не в свою табель. Ледяной такой, обещающий разборки без церемоний и лишних вопросов. Маша попыталась скопировать это выражение — натянуть на себя чужую маску. — Убери руки, — выдавила она, удерживая голос от дрожи. — Ты вообще в курсе, с кем связываешься? Я под Пчёлой хожу. Выбросила это имя, как козырь из рукава. Как секретный пароль, который обязан был открыть все двери. Или захлопнуть все рты разом. Ей казалось — сейчас он шарахнется в сторону. Пробормочет извинения. Испарится, как дурной сон. Потому что Пчёла — это же власть. Пчёла — это страх в чистом виде. Парень застыл на мгновение. Мутные глаза нащупали её лицо, сфокусировались кое-как. Нахмурился — явно пытался что-то выудить из памяти. А потом… расползся в ухмылке. Гадливой такой, издевательской. — С пчелой? — переспросил он, выдохнув облако перегара прямо в лицо. — С какой, на хрен, пчелой? Майя, что ли, из мультика? Жужжишь? Машу обдало холодом. Он не знал. Этому пьяному быку имя Виктора Пчёлкина было пустым звуком, ничего не значащим набором букв. Здесь, на чужой территории, в профессорской сталинке на Кутузовском, её «крыша» не работала. Защита оказалась миражом. — Виктор Пчёлкин, — повторила она, уже отчаянно цепляясь за соломинку. Земля уходила куда-то вниз. — Бригада. Если он про тебя узнает... — Да положил я на твоего Витька, — оборвал он, и терпение в его голосе испарилось окончательно. — Вас тут, блатных, на каждом углу. Не парь мне мозги. Лучше давай... Он рванулся вперёд резко, без предупреждения. Вдавил её в стену всем своим весом. Губы — мокрые, липкие, противные — ткнулись куда-то в шею. Рука поползла ниже, к бедру, подол задирая без церемоний. Маша поняла: всё. Переговоры закончились. Дипломатия МГИМО сдохла и не воскреснет. Правила Витьки Пчёлкина сдохли тоже. Осталась только она. Одна. В душном коридоре, где никого не было. Страх рванул ослепительной вспышкой — белой, жгучей. Маша не соображала больше. Тело заработало само — быстрее мозга, быстрее мыслей, быстрее всего. Она вцепилась ему в плечи. Не оттолкнуть — удержаться, чтобы не упасть. И со всей дури ударила коленом вверх. Прямо в пах. Раздался глухой звук. Тошнотворный такой, мерзкий. Парень захрипел. Глаза полезли на лоб. Рот распахнулся в беззвучном вопле. Хватка на талии ослабла мгновенно, словно выключили питание. Он сложился пополам — хватал воздух ртом — и начал оседать медленно, мешком подкошенным. Маша не стала дожидаться продолжения. Оттолкнула его сползающую тушу и рванула вперёд. Она выскочила из тёмного коридора в гостиную — залитую светом, шумную. Вылетела, как пробка из бутылки. Там грохотала музыка. «You're my heart, you're my soul...» Кто-то ржал. Шампанское хлопало пробками. Ира кружилась посреди комнаты с бенгальским огнём в руке. Маша остановилась. Дышала тяжело, рвано. Её трясло. Она обернулась на тёмный проём коридора. Оттуда пока никто не появился. Пока что. Но она знала точно: он поднимется. Минута, может, две. И вернётся злой. А его корешей — вон они, в соседней комнате, водку льют рекой. Ира заметила её бледное, как мел, лицо. — Маш? Ты чего такая? Тебе плохо? Маша смотрела на подругу глазами, расширенными до предела. Вокруг — веселье, праздник, смех. А у неё в голове звенела одна мысль, отлитая из чугуна: «Мне некого позвать». Если она скажет Ире — начнётся паника. Парни-студенты полезут разбираться с этими быками. Их просто размажут по стенам, как мух. Будет кровь. Много крови. Ей нужен был тот, кто понимал язык силы. Но её «защитник» сейчас сидел где-то далеко. Шампанское пил. И вряд ли вообще о ней вспоминал. В комнате бухало так, что закладывало уши. Кто-то хохотал, кто-то плескал шампанское мимо бокалов. А Маша вжалась спиной в книжный шкаф и уставилась в чёрную дыру коридора — туда, откуда вот-вот должно было выползти нечто крайне неприятное. И вот ведь штука: музыка будто затихла. Не по-настоящему, конечно, но для неё — точно. А темнота в глубине квартиры сгустилась до состояния чугуна. Тот тип. Он поднимется. Минута, ну две максимум. Он был не из тех пьяных дураков, что отходят после пинка и забывают обиду к утру. В его глазах, прямо перед тем, как коленка Маши встретилась с его промежностью, она разглядела то, чего никогда не встречала у своих мальчиков из МГИМО: полнейшее, законченное отсутствие внутренних ограничителей. Он вернётся. И приведёт с собой корешей. — Маш, шампанского хочешь? — к ней прилип какой-то розовощёкий первокурсник с улыбкой до ушей. Маша глянула на него. Тонкая шея, интеллигентные очки, добрая физиономия. Вот выйдет сейчас тот бык из коридора — и сломает этого мальчика пополам. Просто так, с досады. Иру заодно покалечит. А профессорскую квартиру разнесёт в щепки, словно спичечный домик. Милиция? Ха-ха. Пока они доберутся, здесь будет месиво и кровь. А потом — протоколы, отчисление, скандал на весь МГИМО. Родители Иры с инфарктом. Нет уж, спасибо, она пас. Маша поняла вдруг, с абсолютной ясностью: все её правила — рухнули. Весь её «регламент», вся дистанция, всё гордое «я сама справлюсь» — работало исключительно в тепличных условиях. А сейчас в её аккуратный мирок ворвалась настоящая грязь. Та, что не смывается водой. Только кровью. Вот такая арифметика. Взгляд упал на телефонный аппарат. Стоял он на столике у входа в кабинет Ириного отца. Диск из слоновой кости, витой шнур, красивая штука в общем-то. Маша сделала шаг. Потом ещё один. Ноги двигались сами, будто кукловод за ниточки дёргал. Она вошла в кабинет и притворила за собой дверь. Шум праздника стал приглушённым, словно вата в ушах. Рука потянулась к трубке. Пальцы дрожали — не от страха перед тем типом. От страха перед тем, что она сейчас натворит. Она знала номер. Выучила случайно, когда переводила те самые документы. Семь цифр врезались в память, как шрам от ожога. Те, что она отчаянно пыталась забыть. «Если я наберу этот номер, я признаю: я — часть его мира. Если не наберу — здесь случится беда». Это не был выбор между добром и злом. Это был выбор между тем, быть жертвой или позвать хищника. И она выбрала. Плевать, честно говоря. Палец крутанул диск. Шорох, щелчки, гудки. Длинные такие, тягучие. — Алло? — голос на том конце провода был хриплым, раздражённым. Фоном тоже что-то орало — музыка, голоса. У него тоже праздник был. Маша сжала трубку так, что костяшки побелели. — Витя... Тишина. Мгновенная. Там, на другом конце провода, музыка словно обрезалась ножом. — Сухова? — голос его изменился мгновенно. Стал трезвым, жёстким, пружинистым. — Ты чего? Случилось чё? Маша открыла рот, но слова застряли где-то в глотке. Ей хотелось сказать: «Забери меня отсюда». Хотелось сказать: «Мне страшно». Но она вспомнила лицо того парня в коридоре. И поняла чётко: ей нужно не утешение. Ей нужна зачистка. — Я на Кутузовском, двадцать шесть, квартира сорок, — произнесла она чужим, ледяным голосом. — Здесь... проблемы. Чужие. — Кто? — коротко бросил Пчёла. Никаких «зачем», «почему», «я занят». Только суть. — Какие-то спортсмены. Беспределят. — Понял. Закройся в комнате. Никому не открывай. — Витя... — она запнулась, почувствовав, как сердце пропускает удар. — Только... не здесь. Не в квартире. Выведи их, пожалуйста. — Я сказал: закройся, — отрезал он. Гудки. Маша медленно опустила трубку на рычаг. В тишине кабинета этот звук прозвучал как приговор, зачитанный судьёй. Она посмотрела на свои руки. Чистые были. Но она знала точно: через пятнадцать минут, когда чёрная «девятка» (или вся бригада разом) затормозит у подъезда, эти руки станут невидимо красными. Она позвала зверя. Сама, своими руками. Она думала, что управляет дистанцией, что держит всё под контролем. А оказалось: дистанции больше нет. Есть только телефонный провод, который теперь намотан на её шею петлёй. Вот такая ирония. Она подошла к двери и щёлкнула замком, запираясь изнутри. Теперь оставалось только ждать.