Девятая глава

Март московский выдался таким грязным, что хотелось его соскрести с подошв вместе с остатками зимы и выбросить. Не тот весенний март, про который пишут в учебниках литературы — с капелью, ручейками и первыми подснежниками. Нет. Это был март-ублюдок, когда снег превращается в месиво цвета асфальтовой крошки, и единственная мысль в голове: дожить до лета, не сломав себе что-нибудь важное на обледенелых ступеньках. Лужи у входа в институт расползлись так, что их приходилось преодолевать прыжками — как на той самой физкультуре, которую Маша благополучно прогуливала все десять лет школы. Выскочила она на крыльцо МГИМО в состоянии академической контузии — пальто застёгнуто криво, сумка сползла к локтю, в голове гудело после трёх пар немецкой грамматики так, будто там поселился небольшой оркестр духовых инструментов. Хотелось одного: добраться до метро (в идеале — не убившись об лёд), купить пирожок с капустой в том самом ларьке у перехода и провалиться домой. На диван. Под плед. И чтоб никто не трогал до утра. — Мария! — голос прорезал серый вечер, как нож масло. Громкий. Самоуверенный. Развязный настолько, что хотелось развернуться и уйти в противоположную сторону. — Мария Сергеевна! Маша застыла на месте, ощущая, как внутри что-то мелко и противно сжимается. Этот голос она узнала бы даже в коматозном состоянии, даже под наркозом, даже если бы её оглушили чем-нибудь тяжёлым по затылку. Голос из параллельной вселенной — той, где слова «личное пространство», «этика» и «приличия» не имели никакого веса и значения. Подняла глаза — и, естественно, блять. У тротуара, одним колесом нагло заехав на бордюр (что, конечно, запрещено, но кого это волнует?), стоял «Линкольн». Чёрный, длинный, отполированный до блеска. Машина из другой жизни. Машина-вопрос: «Откуда у тебя, молодой человек, такие средства?». А рядом с распахнутой дверью — Космос. В длинном чёрном плаще, с шарфом, небрежно переброшенным через плечо, он выглядел так, будто сбежал из гангстерского фильма и теперь не мог найти дорогу обратно в свои декорации. Герой не той истории. Персонаж, случайно заблудившийся в пространстве советской Москвы. Студенты, выходившие из института, притормаживали. Смотрели на машину. На Космоса. На Машу. Во взглядах читалось всё сразу: зависть, страх, немой вопрос «Серьёзно, Сухова? Вот с кем ты якшаешься?» и лёгкий ужас от осознания, что их однокурсница, возможно, связана с чем-то очень нехорошим. Маша почувствовала, как щёки загораются. «Не смотри на него. Иди мимо. Сделай вид, что ничего не слышала». А Космос уже улыбался — широко, открыто, раскинув руки, словно собирался обнять её прямо здесь, на крыльце, перед всем факультетом международных отношений. — Ну куда же ты бежишь? Совсем меня не узнаёшь, что ли? Игнорировать его было нельзя. Это превратилось бы в сцену. В истерику. В «Маша Сухова устроила представление у входа в МГИМО». А сцены Маша ненавидела сильнее, чем немецкую грамматику, чем грязный март и чем этот чёртов «Линкольн» вместе взятые. Спустилась по ступенькам, стараясь не поскользнуться на ледяной корке и не сломать себе шею — что, если честно, было бы проще, чем предстоящий разговор. — Привет, Космос, — сухо сказала она, остановившись в метре от него. — Что вы здесь делаете? — Тебя ждём! — радостно сообщил он, словно это нормально. Словно караулить студентку у института на роскошной иномарке — адекватное, общепринятое поведение. — Слушай, Маш, дело есть. Мелочь, но срочная. Полез в салон — на кожаное сиденье, которое, вероятно, стоило дороже всего Машиного гардероба — и выудил оттуда лист термобумаги. Факс. Бумага скручивалась в трубочку, словно тоже не хотела здесь находиться и мечтала сбежать. — Витя занят, там с юристами разбирается, — тараторил Космос, не давая ей вставить ни слова. — А тут эти немцы бумагу прислали. Ни хрена не понятно. То ли мы им должны, то ли они нам, то ли груз арестовали к чёртовой матери. Глянь, а? По-братски. Протянул листок. Жест был абсолютно естественным. Никакой угрозы. Никакого приказа. Он просто просил «глянуть» — как просят одолжить конспект перед парой или дать списать на экзамене. Обыденно. По-свойски. Как будто они знакомы сто лет. Маша смотрела на протянутый факс. Вокруг ходили люди. Однокурсники. Преподаватели. Те самые люди, которые завтра будут шептаться за её спиной: «А ты видела Сухову? С каким-то типом у машины стояла. Говорят, бандит». Если она сейчас откажет — скажет «нет, я не буду» — Космос начнёт уговаривать. Громко. Шутить. Привлекать внимание. Вся эта ситуация превратится в балаган, в цирк, в «Маша Сухова — главная звезда сегодняшних сплетен и пересудов». А если она возьмёт этот чёртов листок, пробежит глазами, скажет суть — это займёт тридцать секунд. Максимум минуту. И он уедет. Уберётся отсюда со своим «Линкольном» и оставит её в покое. Это было логично. Рационально. Это было, блять, проще. — Давай сюда, — вздохнула она. Космос просиял — так, словно она согласилась выйти за него замуж, родить троих детей и переехать к нему жить, а не просто прочитать документ на иностранном языке. — Во! Другой разговор. Золотой человек, Машка. Взяла скользкую бумагу. Текст смазанный, но читаемый. Немецкий коммерческий язык — сухой, канцелярский, скучный до зевоты и тошноты. «Уведомляем, что в связи с изменением таможенных тарифов, отгрузка партии задерживается до подтверждения оплаты дополнительных расходов...» Подняла глаза. — Они денег хотят, — сказала буднично, словно обсуждала погоду или расписание автобусов. — Таможня подняла тарифы. Пока вы не доплатите разницу, груз не отправят. — Вот собаки, — беззлобно ругнулся Космос, но в глазах мелькнуло что-то холодное. Расчёт. Цифры. Калькуляция. — А много хотят? Там сумма указана? — Две тысячи марок. Плюс сбор за хранение. Кивнул — коротко, чётко, словно зафиксировал информацию в каком-то внутреннем блокноте, который хранился у него в голове. — Понял. Две штуки. Ладно, разберёмся. Забрал у неё листок. Всё. Контакт завершён. Никакой боли. Никакого унижения. Просто перевод с немецкого на русский. Просто тридцать секунд из её жизни, которые никогда не вернутся. Но почему-то Маше стало страшно. Потому что Космос не удивился. Не благодарил её как спасительницу, как человека, который выручил в трудную минуту. Он принял её помощь как должное. Как будто она — штатный сотрудник их конторы, переводчик, который просто вышел покурить на крыльцо и теперь вернулся к своим прямым обязанностям. — Слушай, — он уже открыл дверь машины, собираясь садиться, но вдруг остановился. — А напиши им ответ? Прям сейчас, на коленке. Чтоб время не терять. А я Вите передам. Достал из бардачка ручку — дорогой, тяжёлый «Паркер», который, вероятно, стоил как Машина стипендия за полгода — и блокнот в кожаном переплёте. Протянул ей. — Ну, типа: «Всё поняли, деньги будут, грузите, не тяните». Только культурно, по-ихнему. Космос протягивал ручку — тяжёлый «Паркер», который в его мясистых пальцах казался игрушечным. Блокнот он водрузил на крышу «Линкольна», не обращая внимания на мокрый металл и грязь. Таким, как он, всегда было наплевать на мелочи. — Пиши, Маш. Ты ж шаришь, как там запятые ставить. Чтоб по красоте было. Маша смотрела на золотое пёрышко и вдруг поняла: вот он, тот самый рубеж. Взять ручку — значит оставить след. Физический, настоящий, неоспоримый. Отпечаток на их бумагах. Доказательство причастности. Она станет частью этой конторы не на словах, а буквально — чернилами и почерком. Руки сами нырнули в карманы. Кулаки сжались так сильно, что ногти впились в ладони. — Я не буду писать, — произнесла она ровно, будто обсуждала расписание автобусов. Космос удивлённо вскинул брови — искренне, по-детски, словно ему отказали в чём-то само собой разумеющемся. — В смысле? Руки замёрзли? Ну садись в тачку, там печка жарит... — Нет, — перебила Маша. — Я не сяду. И писать не буду. Пиши сам. Космос хмыкнул. Принципиальность Маши явно не укладывалась в его картину мира, но спорить он не стал. Время — деньги, а у него, судя по всему, каждая минута была расписана. — Ну ты даёшь, Сухова. Ладно, диктуй. Только помедленнее, я в немецком ни бум-бум. Он склонился над капотом, высунув кончик языка — картина маслом: бандит, превративший иномарку в письменный стол. Мимо шли студенты, косились на эту картину: татуированный мужик и девчонка-отличница диктуют что-то на немецком. Маша вздохнула. Нужно было поскорее закончить этот спектакль. Мозг щёлкнул переключателем. Автопилот включён. — Пиши: Wir bestätigen... — начала она. — Э, стоп, — Космос замер, как первоклассник на диктанте. — По буквам давай. «В» — это как галочка? Маша закатила глаза. Смешно. И мерзко. — Дубль-ве. И. Эр. Wir. Пробел. Bestätigen. Бэ, е, эс... Поехали. Маша диктовала буквы, глядя поверх его головы на серый институтский фасад. Слова вылетали сами, но складывались в голове в чёткие, юридически безупречные конструкции. «Подтверждаем согласие с новыми условиями тарификации... Оплата будет произведена в течение трёх банковских дней... Гарантируем исполнение обязательств...» Она не просто переводила его «бабки будут». Она облекала бандитскую возню в приличную коммерческую форму. Делала их респектабельными в глазах немецких партнёров. Без неё это письмо выглядело бы как бред. С ней — это был документ. — ...пункт три, — чеканила она. — Zahlungsbedingungen. Цет. А. Ха... Космос пыхтел, старательно выводя буквы. — Ну и язык, — бормотал он. — Как горло дерёшь. Всё? — В конце напиши: Mit freundlichen Grüßen. С уважением. И подпись. Космос размашисто расписался — какой-то закорючкой, имитирующей подпись директора фирмы-однодневки — и выпрямился, любуясь работой. — Во! — он помахал листком, сушил чернила. — Другое дело. Спасибо, сестрёнка. Выручила. Захлопнул блокнот и сунул во внутренний карман — туда, где у обычных людей паспорт, а у таких, как он, что-то совсем иное. — Вите передам, что ты у нас голова, — подмигнул он, открывая дверь. Маша молчала. «У нас». Эти два слова резанули. Острым, холодным лезвием. Она не «у них». Она просто стояла рядом. Она даже ручку не взяла, чёрт возьми. Но когда огромный «Линкольн» плавно отчалил от тротуара, обдав её запахом дорогого бензина, Маша поняла нечто очень простое. Она только что сэкономила им время. Если бы она отказалась наглухо, Космос поехал бы искать переводчика, платил бы деньги, объяснял задачу... А так — три минуты на морозе, и вопрос закрыт. Быстро, качественно, бесплатно. Она оптимизировала работу преступной группировки. И сделала это просто потому, что хотела побыстрее убраться домой. Маша развернулась к институту. Надо было вернуться — забыть шапку в гардеробе, надо же. Навстречу спускались однокурсницы. — Маш, это кто был? — спросила одна, глядя вслед машине. — Такой мужчина... Иностранец? Маша посмотрела на подругу. Ничего не стоило соврать. «Знакомый брата» или «Ошибся человек». Легенда за пару секунд. Но ей вдруг расхотелось. Расхотелось придумывать сказки для людей, которые всё равно ничего не поймут. — Курьер, — ответила Маша безразлично. — С работы. И прошла мимо, оставив подруг недоумевать.

***

Дома пахло жареной рыбой и чем-то до тошноты сладким — ванильным. Таким, от которого начинает подташнивать уже на пороге. Мама выскочила в прихожую, вытирая руки о передник, и в глазах у неё был тот самый блеск — тревожно-радостный, почти лихорадочный. Тот, что появляется у советских женщин при виде настоящего дефицита. Когда в магазине выбросили импортное что-то, и надо успеть, пока не расхватали. — Маш, ты только представь себе, — зашептала она, кивая на кухню, словно там лежало золото инков. — Час назад звонок в дверь. Открываю — стоит парень. Молодой такой, вежливый до неприличия. Говорит: «Вам передачка для Марии Сергеевны». Сунул пакет — и как сквозь землю провалился. Маша замерла, расстёгивая сапог. «Мария Сергеевна». Так её называл только Космос. Больше никто. И это ощущалось как клеймо, выжженное раскалённым железом. Она прошла на кухню. На столе, посреди клеёнчатой скатерти — той самой, с блёклыми ромашками, — лежала большая красная коробка немецких конфет Mozart. Золотые профили композитора, дорогой картон, тяжёлый, настоящий. Рядом — блок сигарет Marlboro. Настоящих, американских. Для папы. Тех самых, о которых он мечтал вслух каждый раз, когда по телевизору показывали западное кино. Это не были деньги, от которых можно было бы гордо отказаться, красиво хлопнув дверью. Это были «гостинцы». Вот эти самые, понимаете? Когда отказаться — значит объяснять. А объяснять — это признаваться. И тогда всё полетит к чёртовой матери. — Это с работы? — спросила мама, и в голосе её звучала надежда. Чистая, детская надежда. — Ты же говорила, что переводила там кому-то... Маша посмотрела на коробку. Если она сейчас скажет «Выброси это к чёрту», маме придётся объяснять почему. Почему нельзя съесть конфеты, которых не достать ни в одном магазине. Почему нельзя взять сигареты, о которых отец мечтает уже который месяц подряд. Почему дочь связалась с теми, с кем связываться нельзя. Объяснять правду — страшно до дрожи. Врать — сложно и муторно. Проще принять. Блять, намного проще. Настолько проще, что даже смешно. — Да, мам, — сказала Маша, беря коробку в руки. Она была тяжёлой. Неожиданно тяжёлой для картонной упаковки. — Это... премия. За срочность работы. Она надорвала слюду. Щёлкнул картон — сухо, дорого. Маша достала круглую конфету в золотой фольге, развернула и положила в рот, не глядя. Марципан был сладким, с лёгкой горчинкой. Вкусным. Охуенно вкусным, если уж совсем честно признаться. Она ела хлеб бандитов. И он был вкуснее, чем тот, что продавали в булочной за углом. Есть в этом какая-то чудовищная ирония, правда? Через два часа, когда предки уже залипали в телевизор, Маша обнаружила себя в своей комнате. За письменным столом. Свет настольной лампы вырезал из темноты стопку учебников и тетрадь — такую белую, что глаза резало. Ей нужно было написать эссе по международным экономическим отношениям. Тема звучала сухо, почти издевательски: «Проблемы внешнеторгового баланса». Она грызла кончик ручки — той самой, которую не дала Космосу — и пялилась на пустой лист так, словно тот мог вдруг заговорить и подсказать что-нибудь дельное. Официальные учебники предлагали писать про плановую экономику, госзаказ и братскую помощь странам соцлагеря. Стандартные формулировки. Мёртвые, картонные фразы, которые годами лежали в этих книгах и воняли затхлостью. Как будто кто-то взял живую мысль, придушил её и законсервировал в формалине. Рука сама вывела на бумаге: «Ключевым фактором задержки поставок является несовпадение таможенных кодов и скрытые тарифные риски...» Она замерла. Перечитала. Это была не фраза из учебника — это была её мысль. Та самая, которую она выдала сегодня, стоя на морозе у чёртова «Линкольна». Она звучала профессионально. Чётко. Цинично до неприличия. Это был язык настоящей экономики. Той, что работала за окном прямо сейчас, пока профессора зачитывали лекции о теории Маркса. Той, про которую никогда не расскажут на семинаре, но которая крутит всю страну, пока все старательно делают вид, что её не существует. Маша не стала зачёркивать. Она продолжила писать — теми самыми оборотами, которые сегодня подарила Космосу. Её академический язык незаметно, но необратимо пропитался логикой теневого бизнеса. Она больше не теоретизировала. Она описывала практику. Их практику. И знаете что? Текст получался охуенно живым. Таким живым, что даже страшно было на него смотреть. В 22:15, когда последняя строчка эссе легла на бумагу, раздался звонок. Резкий, безжалостный — из тех, что режут тишину пополам. Телефон стоял прямо на столе (отец удлинил провод, чтобы дочери не пришлось носиться по коридору каждый раз, когда кто-то звонил). Маша сняла трубку мгновенно. Без паузы. Без той секунды надежды, что это кто-то другой. Она знала. Разумеется, знала. — Да, — произнесла она вместо привычного «алло». Потому что «алло» — это для тех, кто не ждёт деловых звонков от людей с сомнительной репутацией поздним вечером. — Завтра в три будь на телефоне, — голос Вити звучал как приговор, зачитанный без эмоций. Никаких «здравствуй», никаких «как дела». — Немцы хотят уточнить детали по оплате. Космос с этим не справится, нужна ты. Просьбой это не было. Это был рабочий график. Словно она уже числилась в их штате, только вместо трудовой книжки — молчаливое согласие, а вместо аванса — импортные конфеты. Маша скосила взгляд на наручные часы. Завтра должна была быть лекция по истории КПСС. Унылая, никому не нужная лекция, где профессор с надрывом вещал о светлом будущем, пока за окнами страны кипела абсолютно иная реальность. — Я буду в институте, — ответила она. И знаете что поразительного? В её интонации не слышалось ни тени сопротивления. Только сухая констатация. — Тогда найди автомат, — отчеканил Пчела с безразличием хирурга. — В три часа дня я наберу на вахту в деканат. Будь на месте. Щелчок. Длинные гудки. Разговор завершён, дискуссия не предполагалась. Маша медленно вернула трубку на место. Возмущения не последовало. Не пришла в голову мысль: «Какого чёрта он себе позволяет?». Потому что ответ на этот вопрос был очевиден, до болезненности ясен. Она сама дала ему это право, когда приняла первое предложение. Потом — второе. А затем открыла коробку с конфетами, которую открывать не следовало. Она просто придвинула к себе ежедневник. Перелистнула на завтрашнее число. Между записями о парах и заданиями втиснула новую строку: 15:00. Немцы. Деканат. Закрыла ежедневник и потянулась к коробке, стоявшей в углу стола. Достала ещё одну конфету. Марципан растворялся во рту — сладкий, недоступный, идеальный. Механизм запущен. У неё теперь был график. Была оплата. Были чёткие указания. Она перестала быть случайной жертвой обстоятельств. Теперь она была частью системы. И самое поразительное? Ей это стало чертовски по душе.