Восьмая глава

В кооперативном кафе «Лазанья» на Тверской стояла такая духота и дым, что хоть топор вешай. Из динамиков тянулся «Ласковый май», официантки на каблуках виляли между столами, балансируя подносами с банками дефицитной пепси и тарелками жульена — символами нового времени, когда хотелось верить, что жизнь налаживается. Маша сидела у окна, напротив — Андрей. Аспирант с кафедры права. Хороший парень, правильный. Высокий, в очках, рубашка выглажена до идеала. Перспективный, как говорила мама. Именно такой, какого и следовало бы выбирать. Двадцать минут он уже вещал — про несовершенство законодательства, про поправки, про правовое государство, которое вот-вот наступит. И Маша сидела, смотрела на него сквозь пелену табачного дыма и чувствовала, как под рёбрами медленно, но верно нарастает это глухое, ватное раздражение. Тяжёлое. Неприятное. Такое, от которого хочется встать и уйти, но приличия не позволяют. Андрей был безопасным. Из того мира, где проблемы решаются заявлениями в партком и записями в жалобной книге. Где если что-то идёт не так — надо писать, трубить во все колокола, добиваться справедливости через инстанции. Правильный мир. Понятный. — ...ты понимаешь, Маш, это же полный абсурд! — размахивал он вилкой, возмущаясь от всей души. — Кооператоры вообще никак не защищены! Законы дырявые, как решето. Любой может прийти и потребовать долю. Дикость какая-то! Мы должны об этом писать, трубить... Маша сделала глоток тёплой пепси. Слишком приторная, противная. Ей страшно хотелось сказать: «Андрей, не надо трубить. Надо платить. Или иметь тех, кто заставит платить других». Но язык не поворачивался. Она молчала, как партизан на допросе. Эта мысль её до чёртиков испугала. Она поймала себя на том, что смотрит на Андрея как на ребёнка, который рассуждает о красоте бабочек, стоя посреди минного поля. Он не видел этих «силовых линий», которые опутали город невидимой сетью. А она — видела. Теперь видела отчётливо. За соседним столом, буквально в полуметре от них, сидели двое. Кожаные куртки, тяжёлые, давящие взгляды, на столе — коньяк и нарезка. Говорили они тихо, совершенно не обращая внимания на гвалт вокруг. Маша не смотрела на них в упор — научилась за последние месяцы. Она использовала отражение в тёмном стекле окна. Смотрела туда и слушала. Внимательно. — ...да не лезь ты туда, — бубнил один, приземистый, с залысинами. — Рижский рынок сейчас перекраивают. Там Муха лютует не по-детски. — А наши что? — А наши пока в сторонке курят. Там сейчас Белый с Люберецкими тёрки ведёт. Пока верха не договорятся, мелочь вроде нас только под раздачу попадёт. Сиди ровно, говорю. Маша замерла. Вилка застыла на полпути ко рту, словно кто-то нажал на паузу. «Белый». Саша Белов. Друг Вити. Тот самый, что вернулся из армии. «Муха». Кличка новая. Чужая. Опасная, судя по тону. Андрей продолжал что-то вещать про конституцию, но его голос превратился в белый шум, в фоновое гудение. Маша слушала другой разговор — тот, что шёл за соседним столом. — А этот... Пчёлкин? — спросил второй, помоложе. — Он же по финансам вроде? Может, через него зайти? — К Пчёле сейчас не подступишься, — усмехнулся первый, неторопливо наливая коньяк. — Он теперь важный. У него всё через схемы идёт. Да и не решает он по земле. Он бабки считает, это его епархия. Там Космос за воздух отвечает, а Пчёла — это касса, понял? Если к нему идти — надо с полным карманом идти. И то не факт, что возьмёт. Он сейчас аккуратный стал, избирательный. «Аккуратный. Избирательный. Касса». Слова падали в сознание Маши одно за другим, тяжёлыми, увесистыми монетами. И вот тогда до неё дошло — Витя это не просто сосед-хулиган, который пугает студентов в подъезде. И не просто бандит с района. Он — функционер. Винтик в механизме. У него есть место в иерархии. Есть те, кто выше его («верха», «Белый»). Есть те, кто сбоку, конкуренты («Муха», «Люберецкие»). И есть те, кто боится к нему подойти, потому что «не тот уровень», не та весовая категория. Андрей напротив неё вдруг замолчал, словно сбился с мысли. — Маш? Ты меня вообще слышишь? — он обиженно поправил очки. — Я говорю, давай в кино сходим на следующей неделе? Маша перевела взгляд на него. Андрей казался прозрачным, ненастоящим. Словно нарисованным акварелью — лёгкими, размытыми мазками. А те двое за соседним столом — и Пчёла, о котором они говорили — были написаны маслом. Жирно, густо, объёмно. Реально. — Не получится, Андрей, — произнесла она тихо, почти шёпотом. — Почему? Занята? Учёба опять? Маша посмотрела на мужчин в кожанках. Один из них почувствовал её взгляд, лениво повернул голову в её сторону. Его глаза скользнули по Андрею — как по пустому месту, как по воздуху — и задержались на Маше. Оценивающе. Хищно, как смотрит охотник на дичь. Раньше она бы испугалась до дрожи в коленках. Сейчас она просто отметила этот взгляд как факт, как информацию к размышлению. «Опасность: уровень жёлтый». — Просто не получится, — повторила она, чувствуя, как внутри медленно, но верно нарастает холодная, тоскливая пустота. — Извини, мне правда пора. Она встала. Ей вдруг стало невыносимо находиться здесь — среди людей, которые едят свои жульены, смеются и искренне думают, что они свободны. Она знала теперь — свобода это иллюзия, красивая обёртка. Весь город поделён на зоны влияния. Весь воздух расчерчен невидимыми, но железными границами интересов. И она — хочет она того или категорически нет — живёт в том самом секторе, который контролирует «касса» по фамилии Пчёлкин. Маша вышла из «Лазаньи» в сырую февральскую морось. Андрей остался там, за запотевшим стеклом, со своими разговорами про правовое государство. Пускай остаётся. Честное слово, пускай. Она поправила шарф — тот сразу норовил съехать набок — и двинулась вниз по Тверской. Точнее, по улице Горького, которая уже начинала менять название, как и вся страна вокруг. У киоска «Союзпечать» толпились люди. Маша машинально скользнула взглядом по витрине с газетами. Заголовки орали. «Разгул рэкета в столице», «Кооператоры под прицелом», «Кто остановит беспредел?» Она задержалась перед стеклом. Раньше — да, раньше она читала эти статьи с ужасом, словно сводки с какого-то далёкого фронта. А сейчас? Сейчас она читала их с брезгливой усмешкой профессионала, который видит дилетантскую работу. Журналист там разливался про «банды отморозков», про хаос и анархию. «Какой к чёрту хаос?» — холодно подумала Маша. — «Это не хаос. Это самая жёсткая структура в стране. Там бухгалтерия строже, чем в Госплане». Она вспомнила тетрадный листок Вити. «Скидка за опт». «Гарантия». Они не разрушали экономику — нет, помилуйте. Они строили свою, параллельную. И в этой экономике газетные заголовки были просто шумом, на который никто из «серьёзных людей» не обращал внимания. Маша отвернулась от киоска и пошла к переходу. Визг тормозов заставил прохожих шарахнуться к сугробам. По разделительной полосе, наплевав на двойную сплошную, летел кортеж. Впереди — чёрный джип, редкость, инопланетный корабль для 1990 года, за ним — две тонированные «девятки». Они шли на красный. Нагло. Быстро. С включённым дальним светом, который слепил встречным глаза. Посреди перекрёстка стоял регулировщик в серой шинели. Маша видела его лицо. Молодой парень, сержант. У него была палочка и пистолет в кобуре. Закон, значит. В любую другую машину он бы вцепился свистком и штрафной квитанцией. Но сейчас сержант медленно, словно нехотя, отвернулся. Сделал вид, что поправляет фуражку. Смотрел в сторону, пока чёрные машины с рёвом проносились мимо, обдавая толпу грязью из-под колёс. Люди на остановке зашушукались: — Совсем обнаглели... — Да это ж «люберецкие», или кто там сейчас... — А милиция что? Тьфу! Маша стояла и смотрела вслед удаляющимся красным габаритам. Она поняла: Андрей ошибся. Закон есть. Просто он работает по праву силы. Если у тебя есть сила — сержант отворачивается. Если силы нет — ты стоишь в грязи на обочине. И самое страшное: Витя принадлежал к тем, кто в этих машинах. Не физически, но ментально. Он был из тех, для кого сержанты отворачиваются. Ноги сами несли её дальше. Она не хотела идти домой. Ей нужно было убедиться в чём-то. Она свернула в переулок, где, как она знала — случайно слышала обрывок разговора Космоса ещё летом — была одна из «точек» сбора. Неформальный офис. Обычное с виду кафе, где решались дела. Она не собиралась заходить. Она просто хотела пройти мимо. У входа в неприметное заведение стояли машины. Много машин. «Волги», «Жигули», одна «БМВ». Вокруг них, на морозе, переминаясь с ноги на ногу, стояли люди. Это были не случайные прохожие. Крепкие парни в кожанках курили, зорко сканируя улицу. «Пехота». Охрана. Чуть в стороне, с папочками в руках, стояли мужчины постарше — явно коммерсанты. У них были напряжённые спины и виноватые лица. Они ждали. Ждали, когда их позовут. Ждали аудиенции. Приёмная короля. Очередь к чиновникам нового мира. Маша замедлила шаг. Один из охранников — шкаф два на два — заметил её. Он сделал шаг вперёд, перекрывая тротуар. Его взгляд был тяжёлым, отгоняющим: «Вали отсюда, девочка, здесь не место для прогулок». Маша остановилась. Внутри неё сработал тот самый механизм, который запустился в кабинете отца Иры 31 декабря. Она не испугалась. Она посмотрела на охранника. Спокойно. Без вызова, но и без страха. Она знала: если она сейчас назовёт фамилию «Пчёлкин», этот шкаф сдвинется. Если она скажет: «Мне к Вите», — её пропустят без очереди, мимо мерзнущих на улице коммерсантов, прямо в тепло, в тот самый «кабинет». Она — vip-персона в этом аду. У неё есть пропуск, выписанный невидимыми чернилами на её лбу. Охранник, словно почувствовав эту перемену в её взгляде, на секунду замешкался. Он не стал хамить. Он просто ждал. Маша отвела взгляд. Ей стало физически дурно. Привилегия раба, который спит у ног хозяина. Тебя не трогают другие псы, но ты всё равно принадлежишь хозяину. Она молча обошла охранника по дуге, ступив в сугроб, лишь бы не проходить через их «строй». Но спиной она чувствовала: они её проводили взглядами. Не как чужую. А как «непонятную». Маша вышла обратно на шумный проспект. Мир вокруг гудел, жил, торговал, спешил. А она шла и понимала: она больше не нейтральна. Система увидела её. Система узнала её. И система пропустила её. Домой она вернулась, когда в квартире пахло жареным луком и из кухни доносился привычный гул телевизора. Родители обсуждали что-то про обои — кажется, хотели переклеить коридор. — ...в полоску сейчас модно, Валь, ну что ты, — бубнил отец. — А если финские достать... Маша застыла в прихожей, не снимая пальто. Внутри всё сжалось в один тугой комок недоумения, граничащего с глухим раздражением. Они правда сейчас про обои? Серьёзно? Про финские обои в полоску? После всего, что она только что видела на улице? Их разговор доносился откуда-то из параллельной реальности. Из мира, где главная проблема — это выбор рисунка для стен. Где не существует людей в кожанках, мёрзнущих у входа в кафе. Где не делят город на куски, как пирог на чьём-то дне рождения. Где сержанты милиции не слепнут по щелчку пальцев. А здесь — обои. Финские, если повезёт. Она стянула пальто. Медленно, словно каждое движение требовало усилий. Повесила на крючок. Ей вдруг стало душно в собственной шкуре, будто за один вечер она переросла саму себя и теперь не влезала в прежние границы. Прошла в ванную. Защёлкнула шпингалет. Пустила воду на полную мощность — чтобы заглушить голоса родителей, чтобы отгородиться от этого «нормального» мира с обоями в полоску, чтобы хоть на минуту побыть наедине с тем, что творилось у неё внутри. Подняла глаза. В зеркале на неё смотрела уставшая девушка. Тени под глазами, бледная кожа, растрёпанные волосы. Обычная студентка, ничего особенного. Никто бы не сказал, глядя на неё, что она знает, как переводится «refurbished» в контрактах ОПГ. Никто бы не догадался, что охранник у бандитского кафе пропустил бы её без очереди — просто потому, что на ней стоит невидимая печать. Она прикоснулась пальцами к своему отражению. Стекло было холодным. Тот охранник не пропустил бы её потому, что она красивая. И не потому, что она смелая. Он пропустил бы её, потому что на ней стояла маркировка. «Собственность системы». Как штамп на грузовом ящике. Как инвентарный номер на библиотечной книге. Она вспомнила тех коммерсантов с папками, жавшихся на морозе у входа. Они были расходным материалом — скотом, которого доят до последней капли. Она вспомнила Андрея в кафе с его разговорами про правовое государство. Он был статистической погрешностью, фоном, декорацией в чужой пьесе. А кто она? Она не боец. Не жена. Не любовница. Не партнёр. Она просто здесь. И это, наверное, хуже всего. Она вспомнила слова того мужчины: «Пчёла — это касса». Если Витя — это функция в системе, винтик в механизме, то и она теперь — функция. Просто пока не задействованная. Лежит в резерве, как запасной патрон в обойме, как переведённый документ в папке, как забытая зажигалка в кармане чужой куртки. Её не трогают не потому, что она никому не нужна. Её не трогают, потому что она может пригодиться. Это осознание не вызвало слёз. Оно вызвало сухую, неприятную дрожь — ту самую, когда тело понимает что-то раньше, чем мозг успевает облечь это в слова. Когда внутри уже всё переворачивается, а мысль ещё только догоняет. Ей не нужно было выбирать, входить в эту дверь или нет. Она уже стояла в прихожей этого огромного, страшного дома, который строили Витя и его друзья. Дверь захлопнулась за спиной ещё тогда, 31 декабря. Просто она не услышала щелчка замка. Не сразу. Она выключила воду. В тишине ванной посмотрела себе в глаза — жёстко, без жалости, без сантиментов. — Я внутри, — беззвучно произнесла она одними губами. — Просто мне ещё не выдали роль. Пока я в кастинге. За дверью мама засмеялась какой-то папиной шутке — лёгкий, домашний смех, звенящий и беззаботный. Маша взяла полотенце. Ей нужно было вытереть лицо, выйти на кухню и улыбнуться, включиться в разговор про финские обои в полоску. Теперь это была её главная задача — играть роль «прежней Маши» так убедительно, чтобы никто не заметил подмены. Как в шпионском фильме, только без экшена и погонь. Потому что настоящая Маша осталась стоять там, у входа в кафе, в слепой зоне, где закон не работает. А та, которая сейчас выйдет на кухню — это дублёр. Очень качественный дублёр, который научился улыбаться по команде.