Пятнадцатая глава

Три часа колотило по ухабам. Витя сменил машину ещё в Москве — пересадил их в какую-то убитую «восьмёрку», которую выволок из гаража в промзоне, словно старую кость из-под забора. «Линкольн» остался там же, брошенный и ненужный. Вот так всё и случилось — в один миг. Теперь они превратились в никого. Просто двое людей в дерьмовой советской развалине, которая летела по мокрому шоссе неизвестно куда, в область, где кончались названия и начиналась пустота. Маша смотрела в окно, не отрываясь. За стеклом мелькали серые поля, редкие деревушки, полосы тумана, стелющегося по земле. Унылая картинка, которую хотелось выключить. В салоне воняло бензином и старым кожзамом, а ещё — йодом и кровью. От Вити. Он вёл одной рукой. Левой. Правая висела плетью, перебинтованная кое-как. Лицо в сером утреннем свете казалось восковой маской, мёртвой и неживой. Глаза смотрели исключительно на дорогу. Не моргал совсем. Он превратился в чистую функцию вождения, в автомат без сознания. Задача простая: довезти груз из точки А в точку Б. А что такое точка Б? Хрен его знает. — Где мы? — спросила Маша, и голос прозвучал совершенно чужим, хриплым, словно не её собственный. Молчала она слишком долго, видимо. Витя даже головы не повернул в её сторону. — Отъехали. Километров сто. — Куда едем? — Ищем ночлег. Короткие, рубленые фразы. Экономил силы и слова. Впереди вдруг замаячила вывеска: «МОТЕЛЬ». Буква «М» не горела — выходило «ОТЕЛЬ». Но выглядело это сооружение как барак, честно сказать. Бетонная коробка посреди поля, рядом с заправкой для дальнобойщиков. Место без имени и без истории. Для тех, кто предпочитает не оставлять после себя следов. Витя свернул на гравий. Камни захрустели под колёсами, противно так. Остановились прямо у входа. — Сиди здесь. Я договорюсь. Вышел, прикрыв дверь. Маша видела через грязное стекло: он идёт к будке администратора, придерживая больную руку. Достаёт деньги — не кошелёк, а просто смятый комок купюр из кармана. Сует их какой-то бабе в окошке. Без сдачи, без паспорта, без вопросов. Простая сделка: бабки в обмен на молчание и анонимность. Через минуту он вернулся. Бросил на панель ключ с деревянным брелоком, потёртым от времени. — Номер 7. Выходим. Вещи бери. Вошли в здание, которое встретило их запахом хлорки и сырости. Коридор тускло освещался мигающими лампочками. Номер 7 оказался крошечной комнатой с ободранными обоями, которые когда-то, наверное, были цветными. Одна кровать — продавленная, с несвежим бельём, тумбочка, раковина в углу. Окно выходило на глухую стену леса, чёрного и безмолвного. Витя закрыл дверь на защёлку. Бросил сумку на пол, не глядя. Сел на край кровати и уронил голову в ладони. Выключился полностью. Батарейка разрядилась до нуля. Маша осталась стоять у двери, прижимая к себе сумку обеими руками. Здесь не было никакой «стены», никакой «безопасности», о которой можно было бы даже мечтать. Была только грязь, чужие запахи и ощущение полной, тотальной бездомности, которая пропитывала всё насквозь. Они остановились, да. Но никуда не приехали по-настоящему. Просто зависли в пустоте, как два обломка. Витя сидел на самом краю кровати — сгорбленный, согнутый пополам, будто его позвоночник разучился держать тело вертикально. Локти уперлись в колени, голова свесилась вниз под собственной тяжестью. Казалось, шейные позвонки просто отказались выполнять свою работу и решили устроить забастовку. Рука полезла в пакет на полу — неуверенно, почти вслепую. Бутылки внутри откликнулись звоном стекла о стекло. Извлёк «Русскую». Ту самую, которую они распечатали ещё на Кутузовском, в другой жизни. Крышка упиралась. Витя зажал её зубами и провернул с такой злостью, будто крутил шею врагу. Металл хрустнул. Пробка отлетела куда-то в сторону — он даже не проследил, куда именно. Стаканов, естественно, не было. Да и какого чёрта они вообще нужны? Горлышко к губам — и три громадных глотка подряд, один за другим. Кадык ходил вверх-вниз, как деталь какого-то примитивного механизма. Пил так, будто водка — это не алкоголь, а топливо, единственное, на котором ещё способен работать его измотанный организм. Оторвался от бутылки с шумным выдохом, поморщился, провёл тыльной стороной ладони по губам. Потом, даже не взглянув в сторону Маши, протянул бутылку ей. — Будешь? — голос звучал так, словно его достали из глубокого подвала. Это не было приглашением выпить за встречу или за удачу. Это было предложением разделить анестезию. Маша шагнула к нему. Взяла бутылку. Стекло было тёплым от его пальцев — мерзкое ощущение, вызывающее тошноту. Но внутри у неё зияла та же дыра, что и у него, и её надо было срочно заткнуть чем-нибудь, пока тишина не съела её целиком. Глотнула. Жидкость полоснула огнём по горлу и упала в желудок свинцовым грузом. Закашлялась, глаза увлажнились. Витя не посмотрел. Сидел, уставившись в одну точку на своих ботинках, будто там был написан ответ на какой-то важный вопрос. Маша грохнула бутылку обратно на тумбочку. Взгляд её скользнул на его правый бок. Бинт, наспех намотанный в машине, весь пропитанный сукровицей, сполз набок. Рана снова сочилась после тряски на ухабах. — Снимай, — бросила она. — Надо перевязать. Витя поднял голову. Глаза — абсолютно пустые, только боль и усталость просвечивали сквозь мутную пелену. — Чего? — Рубашку снимай. И бинт. У тебя там кровь. Спорить он не стал. Начал расстёгивать пуговицы левой рукой — одной-единственной рабочей. Пальцы отказывались слушаться. Маша не выдержала этого зрелища. Подошла вплотную, отвела его руку в сторону. — Я сама. Расстегнула пуговицы быстрыми движениями, стянула с него грязную, насквозь пропитанную потом рубашку. Бинт прилип к ране намертво. Маша ухватилась за край. Потянула. Витя зашипел сквозь стиснутые зубы, всё тело напряглось, мышцы окаменели. — Терпи, — произнесла она без всякого сочувствия. Дёрнула сильнее. Бинт оторвался с противным влажным звуком. Рана выглядела отвратительно. Края воспалённые, въевшаяся грязь. Маша схватила бутылку водки. — Сейчас будет больно. Плеснула прямо в рану. Витя дёрнулся всем телом, издал глухой рык, запрокинул голову назад, уперев затылок в стену. Рука вцепилась в грязное покрывало с такой силой, будто он держался за него, чтобы не сорваться в пропасть. Маша наблюдала без жалости. Просто выполняла процедуру. Промыть. Обеззаразить. Перемотать. Достала чистый бинт — остатки из сумки. Пришлось наклониться к нему очень близко, чтобы обернуть ленту вокруг торса. Лицо оказалось почти у его плеча. От кожи исходил жар. Дыхание — тяжёлое, сбитое. Запах водки смешивался с запахом пота. Максимальная физическая близость. Но ничего эротического в этом не было — ни намёка. Это была близость медсестры и раненого в окопе. Тела соприкасались, потому что иначе нельзя было выжить. Вот и всё. — Готово, — сказала она, завязывая узел на боку. — Живи пока. Отстранилась. Витя дышал тяжело, глядя куда-то сквозь стены расфокусированным взглядом. По вискуползла капля пота. Он сидел здесь — живой, горячий, огромный. И совершенно опустошённый. Маша отошла к раковине. Кран давно не знал, что такое полноценный напор, он скорее харкнул струю, чем выдал её. Под этой жалкой водичкой она смывала розоватую пелену — смесь крови, йода и чего-то ещё, что прилипло к коже. Руки дрожали. Не сильно, но ощутимо. Мелкая такая дрожь, которую не остановить усилием воли. Нервы, что ли. Или просто тело требовало хоть какой-то разрядки после всего этого кошмара. В комнате стояла тишина. Если не считать хриплого, натужного дыхания Вити, конечно. Оно было единственным живым звуком в этом мертвом пространстве. Полотенца, естественно, не было. Она вытерла ладони о подол платья — всё равно уже грязное, всё равно испорченное. Обернулась. Витя сидел так же: локти уперты в колени, голова свешена вниз, будто гиря на цепи. Свежий бинт белел на его боку, выделяясь в полумраке комнаты. Он напоминал сломанный механизм. Огромный, массивный, но отключённый от любого источника энергии. Просто груда металла и плоти. Он не смотрел на неё. Да он вообще ни на что не смотрел. Взгляд его был направлен куда-то внутрь, туда, где догорал офис и рассыпалась в прах их прежняя жизнь. Машу накрыло. Волной. Резкой, злой, отчаянной. Бешенство, смешанное с усталостью и каким-то диким непониманием происходящего. Вот она здесь, чёрт возьми. Только что ковырялась в его ране, перевязывала, как санитарка в окопе. Бежала с ним сквозь ночь. А он сидит так, словно её нет. Словно она — часть обстановки. Грязный диван. Облупленная стена. Маша. Она шагнула к кровати. Встала прямо перед ним, перекрывая тусклый свет из окна. — Ты хоть что-то чувствуешь? — Голос её был тихим. Но он резал тишину, как осколок стекла режет кожу. Витя не пошевелился. — Витя! — Она повысила голос. — Ты меня слышишь вообще? Или ты там умер, в машине? Тебе больно? Страшно? Хоть что-нибудь доходит? Он поднял голову. Медленно. Движение было вязким, тяжёлым, словно его череп весил тонну. Он посмотрел на неё. Глаза — чёрные провалы. Зрачки раздулись от водки и боли так, что радужки почти исчезли. В этом взгляде не было узнавания. Там было что-то тёмное, первобытное, голодное. — Чувствую, — произнёс он хрипло. Он не стал объяснять, что именно. Его здоровая рука — левая, единственная рабочая — метнулась вперёд. Резко. Как змея из засады. Пальцы сомкнулись на её запястье стальным кольцом. Маша ахнула. Больно. — Витя, отпусти... Но он не отпустил. Рывок. Грубый, сильный, на себя. Маша не удержалась. Полетела вперёд, прямо на него, на это горячее, пропахшее потом и водкой тело. Упала коленями на грязный ковролин, грудью врезавшись в его здоровое плечо. Он не дал ей отстраниться. Рука скользнула с запястья на талию, вдавливая её в себя. Он уткнулся лицом ей в шею. Горячо. Мокро. Вдохнул запах её кожи, волос — жадно, словно кислород. — Живая... — прорычал он ей в ключицу. Это не было нежностью. Ни грамма. Он сжал её так, что дыхание перехватило. Он использовал её тело как якорь, чтобы не сорваться в бездну. Ему нужно было тепло. Плоть. Пульс. Маша попыталась упереться руками в его грудь, оттолкнуться. — Витя, тебе больно будет... Рана... — Плевать, — выдохнул он. Он поднял голову. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. В его глазах не было любви. Там была голая, звериная потребность. — Ты хотела знать, чувствую ли я? — прошептал он. Запах водки ударил ей в нос, замутил. — Сейчас узнаешь. Он толкнул её назад, на кровать. Пружины взвизгнули. Он навалился сверху — тяжёлый, неотвратимый, как плита. И Маша поняла: разговора не будет. Будет только это. Когда его вес вдавил её в матрас, в голове возникла единственная мысль — паника. Чистая, животная, вязкая паника. Потому что на ней лежал уже не Витя. Это была груда горячих мышц, пропитанных гарью и водкой, которая давила всей своей непомерной тяжестью. Килограмм восемьдесят живого веса, вмятых в её хрупкую грудную клетку. Примерно так ощущалась его масса — как плита из бетона, опущенная на ребра. — Нет! — выдохнула Маша, упираясь ладонями в его плечи. — Витя, не надо! Не так! Она попыталась вывернуться. Скинуть его. Но его здоровая рука перехватила оба её запястья и прижала их к подушке, над головой. Железным кольцом. Без шанса на освобождение. Он зарычал. Низко, страшно, сквозь зубы. В этом звуке злости не было. Совсем. Там была мука. Чистая, выжигающая мука. Ему нужно было это сопротивление — чтобы хоть как-то нащупать границы своего тела. Ему нужна была борьба, чтобы проснуться. Он рванул ворот её платья. Ткань затрещала — противно, дёшево. Пуговицы брызнули в стороны, ударились о стену. Одна укатилась под кровать. Вторая осталась лежать на грязном ковролине, как свидетель. Его губы — сухие и жёсткие — мазали по её шее, по ключицам. Он не искал её рта. Ему это было не нужно. Маша дёрнулась ещё раз. До боли в вывернутых суставах. — Витя, мне больно! Очнись! Он замер. На секунду. Поднял голову. Пот заливал ему глаза. Он смотрел на неё — но не видел. Его лицо было искажено гримасой, похожей на плач. — Не уходи... — прохрипел он. — Не смей... И вот тут Маша всё поняла. Он не насиловал её. Нет. Он тонул. А она была единственным бревном в этом океане, за которое он мог уцепиться, чтобы не пойти на дно. Если она продолжит бороться — он сломает её. Не со зла. Просто потому, что у тонущих нет тормозов. Совсем. Сопротивление потеряло смысл. Маша обмякла. Её руки, прижатые к подушке, расслабились. Ноги перестали упираться. Она выдохнула весь воздух и закрыла глаза. «Пусть, — подумала она холодно и отстранённо. — Если ему это нужно, чтобы выжить — пусть берёт. Я потерплю. Это просто тело. Ничего особенного». Витя почувствовал, как из её мышц ушло напряжение. Он принял это за согласие. Или ему было всё равно — кто теперь разберёт. Он отпустил её руки. Наступила тишина. Душная, давящая тишина грязного мотельного номера. Такая, в которой слышно, как ползают тараканы за обоями. Витя навалился на неё всем весом — неподъёмным, раздавливающим. Маша почувствовала, как продавливается матрас под ней, как пружины впиваются в спину через тонкую простыню. Воздух вышел из лёгких. Дышать стало трудно. Запах бил в ноздри — густой, тяжёлый коктейль из пота, перегара, дешёвого табака и крови. Пахло гарью от его одежды. Пахло чем-то животным и горьким. Маше стало противно, но она заставила себя не отворачиваться. Он двигался. Резко. Механически. Толчки были грубыми, неритмичными — как удары поршня в старом, убитом двигателе. Каждый толчок вдавливал её глубже в матрас. Скрип. Старые пружины визжали под их весом — монотонно, противно, как ржавые качели во дворе. Хрип. Витя дышал тяжело, хрипло — словно тащил что-то неподъёмное в гору. Воздух выходил из него рваными толчками, горячий и влажный, прямо ей в шею. Шорох. Одежда ёрзала по коже — его джинсы об её бёдра, его бинты о её грудь. Глухие удары. Тело о тело. Плоть о плоть. Тупой, мокрый звук. Витя уткнулся лицом ей в волосы. Вдыхал её запах жадно, судорожно — как тонущий хватает воздух. Он не целовал её. Не искал её губ. Он просто тыкался носом в её шею, в плечо, в ключицу — слепо, инстинктивно. Как животное. Маша открыла глаза. Она смотрела в потолок. Там, в углу, расплывалось жёлтое пятно от протечки. По нему ползла муха. Маша следила за мухой. Считала её шаги. Раз. Два. Три. Ей нужно было думать о чём-то другом. Отделиться. Уйти в голову и запереться там, пока её тело делает свою работу. Простая стратегия выживания. Это не я, — подумала она. — Это кто-то другой. Я смотрю на это со стороны. Я далеко. Очень далеко. Витя застонал — глухо, протяжно, почти болезненно. Каждое движение причиняло боль его ране, но эта боль, судя по всему, была ему необходима. Она заглушала страх. Он брал от неё жизнь. Вытягивал тепло. Заземлялся об неё — как провод втыкают в розетку. Маша лежала неподвижно. Она не стонала. Не двигалась навстречу. Она просто терпела. Её руки безвольно лежали вдоль тела. Ноги — раздвинуты, но не обнимали его. Она была здесь физически, но отсутствовала полностью. Это длилось недолго. Три минуты. Может, четыре. Звериная, механическая работа без смысла и цели. Потом он замер. Его тело свело судорогой — одной, длинной, болезненной. Он глухо выдохнул ей в шею, содрогнулся всем весом — и обмяк. Тишина стала абсолютной. Только муха на потолке продолжала ползти. Ей-то какое дело. Маша лежала под ним — раздавленная, пустая. Она чувствовала, как его пот смешивается с её потом. Как его сердце колотится о её рёбра. Как его дыхание постепенно выравнивается. Она ничего не чувствовала. Ни облегчения. Ни боли. Ни отвращения. Ни жалости. Пустота. Просто пустота. Она выполнила функцию. Анестезия подействовала. Вот и всё, что нужно знать. Витя свалился с неё — тяжело, неловко, словно мешок с чем-то давно ненужным, что выкидывают, не глядя. Пробормотал нечто невнятное, пьяное до неразличимости, и развернулся к стене. Минута — и дыхание выровнялось, углубилось. Спал. Алкоголь в сочетании с кровопотерей и физической разрядкой вырубили его мгновенно, будто кто-то щёлкнул выключателем. Маша же осталась лежать на спине, уставившись в потолок, который почему-то не желал исчезать из поля зрения. Холодно. Одеяло сбилось куда-то к ногам, платье разорвано так, что носить его больше не представлялось возможным. Она ощущала себя пустой оболочкой. Выжатым до последней капли лимоном. Использованным шприцем, который теперь можно выбросить. И знаете, что самое поразительное? В происходящем не обнаруживалось никакой трагедии. Была лишь липкая, до тошноты неприятная физиология. Вот, собственно, и всё. Тишину распорол писк — резкий, противный до оскомины. Маша вздрогнула всем телом. Звук доносился с пола, из кармана Витиных брюк, брошенных бесформенной кучей у кровати. Пи-пи-пи. Витя не шевельнулся даже на миллиметр. Глубочайшая отключка. Маша медленно, с трудом села — голова кружилась неприятно. Спустила ноги на грязный ковролин, наклонилась, пошарила в куче одежды наощупь. Пальцы наткнулись на холодный пластик пейджера. Поднесла аппарат к глазам. В темноте светился маленький зелёный экранчик, будто глаз одноглазого монстра. Сообщение короткое, лаконичное. «9:00. База. Быть всем.» Маша смотрела на зелёные буквы, которые, казалось, выжигали сетчатку. Реальность вернулась, причём во всей своей неприглядной красе. То, что произошло на этой кровати, этот звериный, отчаянный секс, не имело ровно никакого значения для мира. Война продолжалась себе спокойно. Завтра в девять утра Витя встанет, натянет грязные брюки и поедет на «Базу». Стрелять, решать, договариваться. А она? Останется здесь. Или поедет с ним — как багаж, как вещь, которую берут с собой по привычке. Она положила пейджер на тумбочку — аккуратно, будто боялась разбудить спящего. И тут её накрыло осознанием: невыносимо находиться в собственной коже. Она пахла им — потом, гарью, дешёвым табаком, водкой. Этот запах въелся в поры намертво, забил ноздри так, что дышать становилось труднее. Нужно было смыть. Немедленно, сию же секунду. Маша встала, слегка пошатываясь, и направилась в ванную. Заперла хлипкую пластиковую дверь на щеколду, которая щёлкнула удивительно громко в ночной тишине. Включила душ. Вода зашумела, ударяя в жестяной поддон с металлическим звоном. Стянула разорванное платье. Оно упало на пол мокрой, бесформенной тряпкой — жалкой и ненужной. Встала под струю. Вода едва тёплая, ржавая, пахнет хлоркой — и знаете что? Похуй. Маше казалось, что это святая вода, способная смыть абсолютно всё. Она терла кожу мочалкой жёстко, безжалостно, до красноты. Смывала его прикосновения, его руки, его вес, его дыхание. Стирала всё к чёртовой матери. Не плакала. А чего плакать-то? Слёз не было — высохли где-то внутри, наверное. Было только одно желание: стать чистой. Стерильной, как операционная. Вернуть себе своё тело. Хотя бы это, блять. Стояла под водой долго, до тех пор, пока пальцы не сморщились, превратившись в нечто старческое. Потом выключила кран. Вытерлась вафельным полотенцем — жёстким, неприятным. Надела чистое бельё из сумки (спасибо Максу, что догадался положить). Нашла футболку, джинсы. Оделась. Броню надела — вот именно так это ощущалось. Выходя из ванной, Маша столкнулась с тусклым светом ночника, который упрямо выжигал на стенах желтоватые пятна. Свет этот был противный — не то чтобы яркий, но и не настолько тусклый, чтобы можно было притвориться, будто ничего не видишь. Витя не спал. Сидел на краю кровати, голый по пояс, ноги болтались где-то внизу, касаясь грязного ковролина. Бинт на боку снова пропитался кровью — судя по всему, во время их ночного безумия рана открылась заново. Он курил. Дым расползался по комнате ленивыми слоями, образуя что-то вроде тумана. Витя смотрел в окно, туда, где за стеклом была только чернота. Услышал, что она вышла, но даже голову не повернул. Даже не повернул, мать его. Маша замерла у двери ванной. Между ними было метра три грязного ковролина и пропасть отчуждения, которую не перешагнуть. Он получил то, что ему было нужно — разрядку, чистую и простую. Перезагрузился, как старый компьютер после сбоя. И снова превратился в «функцию», работающий механизм. Сидел, дымил, думал о завтрашней встрече в девять утра. О деле. О войне. О чём угодно, только не о ней. Маша поняла с абсолютной ясностью: он не скажет «прости». Не скажет «спасибо». Не скажет «люблю». Для него ничего не изменилось — ровным счётом ничего. Изменилось только для неё. Она прошла мимо него к своей половине кровати — медленно, будто боялась наступить не туда. — Дай сигарету, — сказала она. Впервые в жизни, что удивило её саму. Витя молча протянул пачку и зажигалку. Даже не посмотрел на неё. Рука не дрожала. Маша держала сигарету в пальцах. Дешевая бумага, жёсткий фильтр. Поднесла её к губам, но не стала вставлять в рот. Запах табака ударил в нос — резкий, кислый. Запах Вити. Витя сидел к ней вполоборота. Дым от его сигареты поднимался вверх, к грязному потолку, образуя причудливые узоры. Он молчал. Он не спросил: «Зачем тебе? Ты же не куришь». Ему было всё равно. Если бы она сейчас попросила пистолет или стакан яда, он, наверное, так же молча протянул бы и их. Он был сейчас не мужчиной, а механизмом, который проходит техобслуживание перед боем. Маша посмотрела на него. На его широкую спину с проступающими позвонками. На окровавленный бинт. На профиль, который казался высеченным из камня. Минуту назад этот человек сжимал её так, будто хотел вплавиться в её плоть. Он стонал ей в шею, ища спасения. А теперь он просто выключил её. Точно так же, как выключают радио, когда передача закончилась. Маша медленно опустила руку с сигаретой. Зачем она её взяла? Чтобы быть как он? Чтобы разделить с ним этот ритуал самоуничтожения? Нет. Это было бы слишком просто. Это значило бы принять его правила игры, где есть только два состояния: война и забытье. Она сжала пальцы. Сухая бумага хрустнула. Сигарета переломилась пополам. Маша начала крошить её, методично превращая в мусор. Коричневые хлопья табака посыпались на серый ковролин. Витя услышал звук. Скосил глаза. Увидел, что она делает. Усмехнулся коротко, без эмоций. И отвернулся обратно к окну. Маша разжала ладонь, позволяя остаткам фильтра упасть на пол. Вытерла пальцы о джинсы. Внутри неё, там, где только что была пустота и унижение, вдруг начала кристаллизоваться ледяная ясность. Она поняла. Он не «взял» её. Он использовал её. Точно так же, как используют бинт, чтобы остановить кровь. Точно так же, как используют водку, чтобы заглушить боль. Она была для него ресурсом. Функцией восстановления. Обезболивающим. А у обезболивающего нет прав. Его принимают и забывают о нём, когда боль проходит. Если она останется в этой роли — роли «любимой женщины», которую прячут, трахают для разрядки и возят как багаж, — она исчезнет. Её сожрут. Либо враги, либо его собственное равнодушие. «Ты думаешь, ты меня спас? — подумала она, глядя в его затылок. — Нет, Витя. Ты меня присвоил. Но я не вещь. И не таблетка». Она легла на свою половину кровати, натянув одеяло до подбородка. Отвернулась от него к стене. Ей нужно было выспаться. Завтра в девять утра начнётся новая жизнь. И в этой жизни она больше не будет объектом. «Если я не начну существовать как субъект — меня просто используют и выбросят, когда я перестану действовать, — эта мысль была холодной и твёрдой. — Значит, я должна стать тем, с кем считаются. Не потому что любят. А потому что я — сила». Витя затушил окурок о подоконник. В комнате стало темно. Но Маша уже не боялась темноты. В темноте лучше видно цель.