Семнадцатая глава

Прошёл час. Самый ёбаный, затянутый, бесконечный час — из тех, что застревают в горле вместе с тошнотой и никотином. Огромный зал недостроенного дома молчал так, будто его заколотили досками изнутри. Можно было различить каждый звук: скрип половиц под тяжёлыми ботинками Саши Белого, который ходил туда-сюда, как зверь в клетке, и мелкое постукивание зажигалки Космоса по столешнице. Тук-тук-тук. Как часовой механизм перед концом света. Маша не шевелилась. Сидела на своём ящике, выпрямив спину, руки на коленях, взгляд в окно — на пыльную зелень за стеклом, которую даже рассматривать не хотелось. Но она чувствовала каждый взгляд. Каждый проклятый взгляд впивался в неё сквозь затылок. Раньше — то есть, буквально вчера, в той жизни, которая теперь казалась чужой — её бы вообще не замечали. Она была декорацией. «Телкой Пчёлы», приятным дополнением к интерьеру. При ней могли материться,ржать, обсуждать дела. Она была прозрачной. Удобной. Незаметной. Теперь всё рухнуло к чертям. Космос, который обычно трещал без остановки, сейчас молчал. Бросал на неё взгляды исподлобья — полные обиды (она его переиграла, да) и настороженности (откуда, блять, у неё мозги?). Фил, самый спокойный из всей компании, тоже смотрел. Но не с улыбкой. А так, как смотрят на гранату без чеки. Осторожно. С уважением. Без тепла. Никто не похлопал её по плечу. Никто не сказал «спасибо». Просто молчали. И эта тишина была хуже любых угроз, потому что означала одно: Маша перестала быть невидимкой. Она стала фактором. А факторы либо используют, либо убирают. Компромиссов не бывает. Витя сидел за столом, обхватив голову руками. Единственный, кто не смотрел на неё. Он смотрел в стол, словно надеялся провалиться сквозь него. Он чувствовал это напряжение — как статическое электричество перед грозой. Он понимал: спрятать её больше не выйдет. Она засветилась. Она выдала себя. Она стала слишком важной, чтобы её игнорировать. Зазвонил телефон — массивный спутниковый аппарат перед Сашей. Все вздрогнули. Саша схватил трубку. — Да. Пауза. Долгая. Тягучая. Саша слушал. Лицо — каменное. — Понял. Добро. Отбой. Он медленно положил трубку. Обернулся. — Прошли, — выдохнул он. — «СтройМонтаж» подтвердил приход. Деньги на счетах. Налоговая молчит. Космос с шумом выдохнул, откидываясь назад. — Фу-у-х... Пронесло. Фил перекрестился. — Слава тебе, Господи. По логике, сейчас они должны были повернуться к Маше. Сказать: «Ты молодец!», «Спасла нас!», налить ей чего-нибудь крепкого. Но никто не повернулся. Саша просто посмотрел на неё. Долго. Пристально. Без улыбки. Как смотрят на оружие — проверяя, стрельнёт ли в нужный момент. — Нормально сработала, — сухо бросил он. Не «молодец, Маша», а «сработала». Как про инструмент. Как про механизм. Космос встал, нервно поправляя пиджак. — Ну что, бабки есть. Теперь надо решать с людьми Каверина. Они уже роют. Он повернулся к Саше, явно собираясь сказать что-то важное, но вдруг замолчал. Скосил глаза на Машу. Замер. Фил тоже напрягся, переводя взгляд с Саши на Машу. В воздухе повис вопрос без слов. Деньги спасены. Теперь начинается война. Кровь, адреса, явки. При ней говорить об этом было нельзя. Но и выгнать её, как раньше, было уже неловко — она только что спасла им общак. Блять, она спасла им общак. Система зависла. Чужеродный элемент оказался полезен, но теперь мешал двигаться дальше. И никто не знал, что с этим делать. Саша Белый барабанил пальцами по столешнице. Движение монотонное, размеренное — почти механическое. Словно перебирал чётки перед исповедью или проверял пульс перед тем, как вынести приговор. — Так, — выдохнул он, откидываясь на спинку стула. — С финансами закрыли вопрос. Теперь — Каверин. Он набрал полную грудь воздуха, готовясь выложить всё как есть — адреса, явки, планы, которые пахли порохом и кровью, — но вдруг застыл. Взгляд наткнулся на Машу. И всё. Стоп. Пауза. А она сидела тихо. Не лезла. Не пыталась казаться умнее, чем была. Просто была. И вот это её присутствие — молчаливое, почти незаметное — давило на всех, как занозу под ногтем не вытащишь. Потому что разговаривать о том, кому и как ломать кости, при девушке, которая только что растолковала им Уголовный кодекс лучше любого адвоката, было как-то до боли неловко. Неправильно. Саша медленно перевёл взгляд на Витю. Тяжело. Выразительно. Так смотрят, когда слова не нужны. — Пчёла, — произнёс он негромко, но с такой интонацией, что сразу становилось ясно: это не просьба. Это приказ. — Пусть Маша… передохнёт. В летней кухне. Свежим воздухом подышит. Вот она, благодарность. Только что вытащила их всех из задницы — а теперь её выпроваживают, словно ненужный реквизит после спектакля. «Ну спасибо, конечно, но теперь уйди, взрослые будут решать серьёзные вещи». Витя вздрогнул. Ему стало неловко — ещё бы, минуту назад она была спасительницей, а теперь её выставляют, как горничную после уборки. Но он понимал: Саша прав. Война — дело интимное, чужим там не место. Он поднялся, подошёл к Маше. Наклонился, старательно не встречаясь взглядом с остальными. — Маш, пошли. Голос тихий, почти извиняющийся. Но ладонь на плече легла тяжело. Направляющим жестом. Как у конвоира. — Там во дворе есть флигель. Посиди немного. Чаю попей. Нам тут… надо кое-что обсудить. Без лишних ушей. Маша встала. Не стала спрашивать «почему?». Не напомнила, что именно её «уши» только что спасли им всем шкуры. Молча взяла сумку. Она поняла: её пропуск действовал исключительно в финансовую зону. В зону крови её не пускали. Всё просто. Она двинулась к двери. — Макс! — окликнул Саша охранника. — Проводи девушку. И добавил — тише, но так, чтобы Маша расслышала: — И побудь с ней. Чтобы ей… одной не было. И чтобы не гуляла, где не следует. Маша замерла на мгновение. Вот оно. Это не забота. Это охрана. Её не просто выпроваживали — её сажали под присмотр, чтобы случайно не подслушала лишнего. Или не сбежала. Инструмент использован, аккуратно вытерт, убран в футляр. На замок. Макс — тот самый добрый Макс, что привозил ей продукты, — кивнул сухо, по-армейски. — Понял, Александр Николаевич. Подошёл к Маше. Жестом указал на выход. — Прошу вас, Мария Сергеевна. Они вышли. Жара обрушилась на них сразу, как из печки. Двор залит солнцем до краёв, пчёлы гудят, пахнет нагретой травой и пылью. Картинка идиллическая, почти деревенская. Но за спиной Маши захлопнулась дверь особняка. Щёлкнул замок. Так, на всякий случай. Они шли к летней кухне — небольшому кирпичному строению в глубине двора. Макс держался чуть позади. Как конвоир. — Макс, — спросила Маша, не оборачиваясь. — А если мне в туалет понадобится? Или к воротам? — Туалет там имеется, — буркнул Макс. — А к воротам незачем, Сергеевна. Там пыльно. Маша усмехнулась. Горько так, с привкусом железа. Вот оно, её место. Полезность не принесла ей свободы. Наоборот — только ужесточила режим. Потому что теперь она знала слишком много. А знания — это не сила. Это камера. С мягкими стенами, но всё же камера. Они вошли в летнюю кухню. Макс сразу занял позицию у двери, скрестив руки на груди. Как статуя. — Чайник вскипятить? — спросил он безучастно. Прошло два часа. Два таких часа, что каждая минута казалась отдельной жизнью — тягучей, вязкой, с привкусом несвежего воздуха и тревоги. Время текло так медленно, будто кто-то специально завёл его механизм в обратную сторону. Летняя кухня напоминала коробку, герметично закрытую и оставленную на солнцепёке. Душно было до одури. Макс восседал у двери на табурете, словно памятник самому себе, листая журнал «За рулем» с таким видом, будто изучал священные писания. Идеальный страж: учтивый, безмолвный и настолько глухой к любым попыткам разговора, что хоть кричи благим матом, хоть рыдай в голос — результат один. Ноль внимания, ноль реакции. Маша замерла у окна. Стекло было усеяно мушиными точками, тюль покрывала пыль — такая, что можно было пальцем рисовать. Сквозь узкую щель в занавеске открывался вид на двор и крыльцо основного дома. Тишина стояла плотная, как войлок. Совещание, видимо, всё ещё шло своим чередом. А она стояла здесь. Декорацией. Мебелью с пульсом. Мимо окна прошагали двое мужчин. Маша узнала их сразу — охранники из ближнего круга Белого. Крепкие парни в кожаных куртках, которые они не снимали даже в эту жару. Понятное дело — под курткой «сбруя», оружие. Они остановились прямо под окном, в тени разросшейся вишни, достали сигареты. Макс перевернул страницу, даже не поднимая взгляда. Свои люди. Всё в порядке. — ...полный бардак, — произнёс один из них, чиркая зажигалкой. — Каверин — зверюга та ещё. Если он правда ментуру подключил, нам всем крышка. — Саня уладит, — ответил второй, выдыхая дым. — Бабки же вывели, так что есть чем откупиться. Маша застыла. Прижалась к стене рядом с окном, боясь пошевелиться, боясь дышать. Сердце забилось где-то высоко, в самом горле. — А эта что? — спросил первый, понижая голос. — Пчёлина девка? Которая с деньгами возилась? — Да что с ней, — лениво протянул второй. — Сидит пока. Саня велел не спускать глаз. Холод пробежал по спине Маши. Началось. Вот оно. — Стрёмная история, — сплюнул первый. — Свидетель, можно сказать. Она и про счета в курсе, и поджог видела. Если её менты возьмут — сдаст всех подчистую. Баба же, треснет сразу. — Ну, значит, не возьмут, — усмехнулся второй. В его голосе прозвучало что-то деловое, равнодушное, почти рутинное. Как если бы обсуждали прогноз погоды. — Если запахнет жареным — её просто уберут. Саня рисковать не станет. Ему сейчас свидетели нафиг не нужны. Пчёла, ясное дело, пошумит, но против Бригады лезть не будет. Баба есть баба, а братва есть братва. Они докурили, швырнули окурки в траву и двинулись дальше. Голоса растворились в тишине. Маша стояла, уткнувшись лбом в прохладную штукатурку стены. Сердце колотилось в горле, как птица, запертая в слишком тесной клетке. Руки дрожали мелкой дрожью. «Уберут». Вот она, настоящая цена её участия. Её ум, её помощь с деньгами — ничего из этого не купило ей пропуск в безопасность. Наоборот. Это только подняло ставки. Она больше не просто девушка Пчелы. Она — носитель опасной информации. И если придётся выбирать между её жизнью и благополучием Бригады, Витя выберет Бригаду. Бойцы в этом даже не сомневались. Для них это даже не вопрос. Аксиома. Вдруг дверь основного дома распахнулась. Маша рванулась к щели в занавеске. На крыльцо высыпала толпа. Саша, Космос, Фил. Все были собраны, напряжены, злы. Оружие больше не скрывали — стволы торчали из-за поясов. Они быстро, чётко, по-военному рассаживались по машинам. — Кос, со мной! — командовал Белый. — Фил, вторую группу бери, гони на точку! А потом вышел Витя. Маша вцепилась пальцами в подоконник. Витя надел тёмные очки. Выглядел он собранным, жёстким. Что-то проверял в обойме пистолета, на ходу защёлкивая её в рукоять. Направлялся к джипу Саши. «Посмотри сюда, — беззвучно кричала Маша. — Поверни голову. Вспомни, что запер меня здесь». Витя остановился возле машины. Окинул двор взглядом. Его взгляд скользнул по летней кухне. По окну, где стояла Маша. Но не задержался. Ни на мгновение. Он не помахал. Не кивнул. Не подошёл к Максу, чтобы дать дополнительные указания. Он просто сел в машину и захлопнул дверь. Вот так. Просто. Взревели моторы. Джип Саши первым сорвался с места, подняв облако пыли. За ним остальные. Через минуту двор опустел. Осталась только оседающая пыль да запах выхлопных газов. Маша медленно отпустила занавеску. — Уехали, — произнесла она в пустоту. Макс, сидевший у двери, даже не поднялся. — У них работа такая, Сергеевна. Ехать надо было. — Почему меня не взяли? — спросила она, оборачиваясь к нему. Макс впервые за эти два часа посмотрел ей в глаза. В его взгляде было что-то вроде жалости. Такой, с какой смотрят на больное животное, которое хозяин не взял с собой в поездку. — Там опасно будет сейчас, — сказал он уклончиво. — Стрельба, разборки. Вам тут спокойнее. Сидите, отдыхайте. Продукты есть. Я тут. Охраняю. Маша усмехнулась. — Охраняешь? Или караулишь? Макс не ответил. Снова уткнулся в журнал. Маша опустилась на стул. Витя уехал на войну. А её оставили на складе, как ненужную вещь. И если он не вернётся... или вернётся проигравшим... придут те двое с сигаретами. И решат вопрос со «свидетелем». Быстро, по-деловому, без эмоций. Она была одна. Абсолютно, безнадёжно одна в окружении врагов, которые называли себя друзьями её парня. За окном наступал вечер — не торопясь, обстоятельно, словно кто-то гигантской кистью аккуратно смазывал остатки дневного света. Макс устроился на крыльце, и его силуэт казался вырезанным из чёрного картона на фоне бледнеющего неба. Сигарета в его пальцах то вспыхивала маленькой оранжевой точкой, то гасла, то снова разгоралась — метроном, отсчитывающий время до чего-то неизбежного. Он держался на расстоянии, будто соблюдая невидимую границу приличий, но Маша прекрасно понимала: каждый её вздох, каждое движение — всё это он слышит. Отлично слышит. Она отступила от окна. В помещении царила темнота — густая, почти осязаемая, но щёлкать выключателем Маша не собиралась. К чему лишний раз напоминать о себе? В голове засело то, что услышала днём: «В расход пустят». Фраза крутилась, как заезженная пластинка. Они умчались разбираться с кем-то там, а её оставили — балластом, ненужной деталью. Если Витя не вернётся, если кто-то наверху решит, что она знает слишком много, Макс получит приказ. И исполнит его. Без колебаний. Потому что он именно такой — солдат до мозга костей. Маша направилась к кухонному шкафу — древнему, советскому, с эмалью, которая облезала лохмотьями. Ей требовалось оружие. Что угодно. Она прекрасно осознавала: против ствола Макса у неё нет ни единого шанса. Но сидеть и покорно ждать пулю в затылок? Нет уж, спасибо. Не её метод. Ящик стола выдвигался медленно, осторожно — она придерживала его ладонью, боясь, что направляющие заскрипят. Внутри обнаружилось то, что обычно валяется на заброшенных дачах: погнутые вилки, жестяные крышки, пожелтевшие квитанции. Маша запустила руку поглубже. Пальцы наткнулись на металл — холодный, твёрдый. Нож. Кухонный, старый, с деревянной рукоятью, обмотанной изолентой. Лезвие потускнело от времени, но сталь была настоящая — та самая, советская, которая не ломается. Она вытащила находку, взвесила в руке. Тяжёлый. Провела большим пальцем по режущей кромке — затупилось. Зато острие сохранилось. Колоть можно. Это уже кое-что. Она обернулась к двери. Макс так и сидел — неподвижный, словно изваяние. Маша опустилась на корточки, подтянула край длинной юбки. Сапоги-казаки — высокие, модные, Витин подарок — были как раз кстати. Она засунула нож за голенище правого сапога. Сталь обожгла кожу лодыжки неприятным холодом. Рукоять упёрлась в икру — неудобно, да. Но надёжно. Теперь у неё был зуб. Маленький, жалкий, но свой собственный. Она выпрямилась. Ножа недостаточно. Если её уберут, нож просто закопают следом. Ей требовалось нечто, что переживёт её саму. Или то, чем можно будет торговаться в крайнем случае. Информация. Она знала про «СтройМонтаж». Она знала всю схему обналички. Она знала, что они переступили черту. Это был компромат — настоящий, жирный, смертельно опасный. Маша снова порылась в ящике. Нашла огрызок карандаша — крохотный, сантиметра три, почти весь исписанный. Бумаги нигде не было. Она огляделась по сторонам. На полках шкафа, под банками с гречкой и пшеном, была подстелена газета. Пожелтевшая «Правда» за восемьдесят восьмой год. Маша максимально бесшумно, стараясь не шуршать, оторвала неровный кусок от края — там, где оставалось белое поле. Положила клочок на стол. Прижала ладонью, чтобы не шелестел. В темноте писать было неудобно — почти вслепую. Она выводила буквы крупно, кокриво, на ощупь. «Схема обнала: фирма "СтройМонтаж", счёт № 40702... (первые цифры она помнила), перевод 12.07.1994. Сумма: $300 000. Основание: арматура. Белов А., Пчёлкин В., Космос Ю.» Она записала всё, что успела запомнить из документов. Это была страховка. И одновременно — приговор, если кто-то обнаружит. Она сложила бумажку в тугой квадратик. Куда прятать? В карман? Обыщут — найдут. В сумку? Проверят в первую очередь. Спрятать надо здесь. Так, чтобы в случае её исчезновения это обнаружили потом. Менты, новые дачники, кто угодно. Главное — чтобы нашлось. Маша оглядела помещение. Взгляд зацепился за плинтус в углу, за холодильником. Он чуть отставал от стены. Она опустилась на колени, просунула руку в щель между стеной и холодильником. Ногтями подцепила край деревянного плинтуса. Тот поддался — гвозди давно рассохлись. Она протолкнула бумажный квадратик в щель, поглубже, под самые половицы. Задвинула плинтус обратно. Присыпала сверху пылью для маскировки. Встала. Отряхнула колени от грязи. Теперь в этом помещении лежала мина замедленного действия. Если её уберут, тайна останется здесь — под гнилым плинтусом, ожидая своего часа. От этой мысли накатило странное, почти хищное удовлетворение. Тёмное такое. Маша вернулась на стул, положила ногу на ногу. Рукоять ножа в сапоге упиралась в кость — ощущение неприятное, но она была готова. Не к схватке, нет. К переговорам. Было уже далеко за полночь, когда дверь летней кухни скрипнула. Маша сидела на том же стуле, не зажигая света. Рукоятка ножа в сапоге привычно давила на ногу — такая знакомая, почти интимная тяжесть. Из тех ощущений, что успокаивают лучше любых слов и обещаний. Потому что обещания — это воздух, а сталь — вот она, реальная, холодная, всегда под рукой. На пороге возник силуэт Вити. Макс за его спиной молча растворился в темноте двора — его смена кончилась, и он, видимо, был только рад свалить куда подальше от этого напряжения. От этой тягучей, липкой тишины, в которой каждый взгляд казался приговором. Витя вошёл, нащупал выключатель. Вспыхнула голая лампочка под потолком, ослепив Машу так, что она сощурилась. Витя выглядел вымотанным до предела. Пыль въелась в складки его рубашки, бинт на боку сбился, под глазами залегли чёрные тени — тяжёлые, словно их туда вколотили гвоздями. Но он был жив. И, судя по отсутствию новых пятен крови, цел. Что уже неплохо, учитывая обстоятельства. В руках он держал пакет. Подошёл к столу, выложил на клеёнку свёрток в промасленной бумаге и бутылку минералки. Развернул бумагу неторопливо, словно это был какой-то ритуал. Там были бутерброды с колбасой — грубо нарезанные, явно сделанные в спешке кем-то из охраны. Жест заботы. Формальный такой, механический. — Ешь, — сказал он хрипло. — Ты весь день голодная. Он подвинул к ней еду. В этом движении чувствовалась неуклюжая попытка загладить вину. Словно бутерброд мог компенсировать то, что её заперли в сарае под замок. Словно кусок колбасы между двух ломтей хлеба мог стереть из памяти разговоры охраны про «пустить в расход». Наивно до смешного, если подумать. Маша посмотрела на колбасу. Потом на него. Есть не хотелось — желудок сжался в тугой узел, и тошнота подкатывала к горлу волнами. — Я не голодна, — ответила она ровно. Витя тяжело опустился на стул напротив. Так, будто вес всего мира лёг ему на плечи и теперь давил, не отпуская. — Маша, не начинай. Ешь. Тебе силы нужны. — Зачем? — она подняла на него глаза. — Чтобы сидеть здесь и ждать, когда меня «пустят в расход»? Витя дёрнулся, как от удара. Резко так, словно его ударили наотмашь по щеке. — Кто тебе сказал эту хрень? — Твои бойцы. Под окном. Витя сжал кулаки. Желваки на его скулах заходили ходуном — злость поднималась изнутри, клокотала, готовая выплеснуться наружу. — Я им языки вырву... — прорычал он сквозь зубы. — Никто тебя в расход не пустит. Я здесь. Я решаю. — Ты ничего не решаешь, Витя, — перебила она его тихо. Голос звучал спокойно, почти безразлично. — Ты даже не смог взять меня с собой. Ты оставил меня Максу. Как собаку на привязи. Она отодвинула бутерброды. Решительно так, окончательно. — Я не хочу есть. Я хочу знать, кто я теперь. Твоя девушка? Твой бухгалтер? Или свидетель, которого прячут до лучших времён? Витя смотрел на неё секунду — долгую, натянутую, как струна перед разрывом. А потом вдруг взорвался. Он ударил ладонью по столу так, что бутылка с водой подпрыгнула и звякнула о край. — Да ты — моя проблема, Маша! — выкрикнул он ей в лицо. Голос сорвался на хрип, надломился где-то посередине. — Понимаешь? Проблема! Которую я пытаюсь решить весь этот гребаный день! Он вскочил, прошёлся по тесной кухне, задевая головой абажур. Движения резкие, нервные — как у зверя в клетке. — Саша хотел тебя вообще... изолировать. Жёстко. Космос орёт, что ты ментовская наводчица. А я за тебя глотку рвал! Я свою репутацию на кон поставил, чтобы доказать, что ты не сдашь! Он остановился перед ней, опираясь руками о стол, нависая сверху. В его глазах читалась усталость — такая глубокая, что казалось, ещё немного, и он просто рухнет. — Ты не понимаешь? Мы на грани войны. И ты в центре этой мишени. Я не могу тебя защищать и воевать одновременно. Я просто сдохну от разрыва сердца, если буду думать, прилетит тебе пуля или нет. Маша молчала. Она не испугалась его крика — странным образом ей даже стало легче. Наконец-то правда, без этой вязкой, липкой неопределённости. Она — проблема. Балласт. Уязвимость. Ну хоть что-то честное в этом бесконечном дне лжи. Витя выдохнул, успокаиваясь. Сел обратно, тяжело так, словно внутри что-то сломалось. Потёр лицо ладонями — жест измотанного человека. — Короче. Мы с Сашей договорились. Его голос стал сухим, деловым. Будто он зачитывал инструкцию по эксплуатации. — Ты уезжаешь в Москву. Но не домой и не ко мне. — Куда? — Снимем хату. Где-нибудь в спальном районе. Чертаново или Бирюлёво. Обычная хрущёвка. Никакого евроремонта, никаких консьержей. Чтобы не выделяться из общей массы. Он начал загибать пальцы, перечисляя условия. Методично так, как будто зачитывал список покупок: — Охраны не будет — это привлекает внимание. Телефона в квартире не будет. Из дома выходить только за продуктами, в магазин у подъезда. С родителями не связываться. С подругами — тем более. В институт не ходить. Он посмотрел на неё жёстко. В его взгляде не было ни капли сомнения. — Ты станешь невидимкой, Маша. Тихой, серой мышью. Будешь сидеть и ждать, пока всё не уляжется. Это единственное условие, при котором Саша согласился тебя отпустить. Маша слушала приговор. Ссылка. Одиночная камера в бетонном муравейнике на окраине. Без связи. Без денег — своих, заработанных. Без права голоса. Существование в режиме ожидания, словно она — не человек, а какой-то архивный документ, отложенный до востребования. Но и... без него. Без Вити, который приходит пьяный и в крови. Без Космоса, который смотрит волком из-за стола. Без Макса с пистолетом у двери. Без этого всего. Это была не тюрьма, если подумать. Это был шанс. В тишине съёмной квартиры, без надзора, она сможет думать. Сможет планировать. Сможет, блять, наконец, стать субъектом, а не объектом чужих решений. Перестать быть пешкой на чужой доске. Она пошевелила ногой под столом. Нож в сапоге кольнул кожу — приятное такое напоминание. Её тайна под плинтусом оставалась здесь. А она уезжала. И это было правильно. Даже идеально, если честно. — Хорошо, — сказала она спокойно. — Я согласна. — Вот и умница, — Витя явно ожидал споров и слёз. Её покорность его удивила, но и обрадовала — это читалось на лице. — Завтра утром выезжаем. Он встал. Движение резкое, окончательное. — Я спать пойду в дом. Ты здесь ложись, на диване. Макс снаружи дежурит. Он не предложил ей пойти с ним. Он не поцеловал её. Он отдалился — уже здесь, в этой кухне, не дожидаясь утра. Он уже отправил её в ссылку в своей голове — вычеркнул из списка текущих задач, переместил в архив с пометкой «решено». — Спокойной ночи, Витя, — сказала Маша. Он кивнул и вышел в темноту. Маша осталась одна под тусклой лампочкой, которая гудела тихо, как умирающая муха. Она взяла бутерброд. Теперь она почувствовала голод — настоящий, животный, который требовал немедленного удовлетворения. Ей нужны были силы. Она откусила кусок, жёстко пережёвывая хлеб. Взгляд её был сухим и холодным.