Двадцать первая глава

Проснуться — это одно. А вот понять, что ты проснулся — совсем другое. Маша открыла глаза. Ситцевая занавеска с мелкими цветочками, сквозь которую пробивалось солнце. По потолку ползла муха — сонная, осенняя, безнадёжно медленная. Секунду в голове была пустота. Чистый лист. А потом рука сама полезла под подушку — привычка, рефлекс, — и пальцы нащупали холодную рукоятку ножа. И только тогда память вернулась. Рывком, как пощёчина. Мытищи. Частный сектор. Баба Нюра. Побег. Маша села. Панцирная сетка скрипнула — жалобно так, словно её никто не смазывал лет сто. В доме тихо: ходики тикали, на кухне кто-то шаркал. Пахло сушёной мятой, пылью и чем-то жареным. Густой такой запах, липкий, домашний. Она повела плечами. Тело ощущалось чужим. Обычно после стресса Маша собиралась в пружину — тугую, готовую к броску. А сейчас её словно набили ватой. Голова тяжёлая, будто свинцом налитая. Во рту — странный металлический привкус, который никак не хотел уходить. Она спустила ноги на крашеный пол. — Вставай, страна огромная, — прошептала она себе под нос. Больше по привычке, чем от желания. Маша вышла из-за печки. Баба Нюра стояла у плиты, переворачивая на чугунной сковородке оладьи. Старуха даже не обернулась, но как-то сразу почувствовала её. — О, проснулась, студентка, — проскрипела она. — Я уж думала, ты до обеда дрыхнуть будешь. Молодёжь нынче хилая пошла. — Доброе утро, баб Нюр, — голос у Маши был хриплым. Словно она всю ночь курила. Запах жареного масла ударил в нос. Густой, тяжёлой волной. К горлу вдруг подкатил комок. Резкий, тошнотворный спазм. Маша схватилась за косяк, чтобы не пошатнуться, чтобы ноги не подкосились прямо здесь, на кухне у чужой бабки. «Только не блевать. Только не сейчас. Это нервы. Это вчерашний доширак на вокзале. Это отходняк». Она задышала через рот. Старалась не чувствовать запаха еды. Дышала медленно, считая вдохи. — Ты чего зелёная такая? — баба Нюра повернулась, прищурившись. — Заболела, что ль? Мне тут лазарет не нужен. — Нет, — Маша выпрямилась, сглотнув вязкую слюну. — Давление, наверное. И не ела давно. Всё нормально. Она прошла к рукомойнику. Плеснула ледяной водой в лицо. Стало легче. Тошнота отступила — затаилась где-то в желудке, но не исчезла совсем. Маша посмотрела на своё отражение в маленьком зеркальце над умывальником. Рваное каре торчало перьями. Под глазами синева — глубокая, как от бессонных ночей. Кожа бледная, почти прозрачная. Но взгляд ясный. Это радовало. — Садись есть, — скомандовала бабка, ставя на стол тарелку с горой жирных оладий. — Потом в огороде подсобишь. Картошку перебрать надо в подполе, а то у меня спина не гнётся. — Хорошо, — кивнула Маша. Она села за стол. Окно выходило в сад. Там, среди кустов малины, чирикали воробьи. Солнце золотило листья. Мир выглядел предательски мирным. Никаких «Мерседесов». Никаких стволов. Просто оладьи, мухи и старая бабка. Контраст со вчерашней ночью — с вишнёвой «девяткой» у подъезда — был таким острым, что казался нереальным. Словно это было не вчера, а в прошлой жизни. Маша взяла оладушек. Горячий, масляный. Есть не хотелось совершенно. Организм бунтовал против еды, но она заставила себя откусить. Ей нужны силы. Ей нужно топливо. Без этого никуда. — Ешь, студентка, — бурчала баба Нюра, наливая чай. — А то ветром сдует. От кого бегала-то? От родителей или от хахаля? Маша замерла с куском во рту. Медленно прожевала. — От сессии, баб Нюр, — ответила она ровно, глядя старухе в глаза. — Деканат — страшнее любого хахаля. Бабка хмыкнула. Но расспрашивать не стала. Маша пила чай, и он казался ей самой вкусной вещью на свете. Она была жива. Она была в тепле. Но внутри, где-то под рёбрами, начало пульсировать глухое беспокойство. Не за себя. За того, кто остался там, в мире, где сейчас стреляют. — Лезь, — баба Нюра откинула тяжёлую крышку люка в полу кухни. Из чёрного квадрата пахнуло сыростью, землёй и сладковатым душком тлена. Примерно так же, как пахнет забытая могила или подвал, в котором лет сто никто не убирался. Машу передёрнуло ещё на пороге, но она сделала вид, что ничего не заметила. Потому что — ну серьёзно, какие тут варианты? Отказаться? Признаться, что противно? Нет уж, извините. — Там в углу куча, — командовала старуха. — Гниль — в ведро, хорошую — в ящик. А то зиму не переживём, потечёт всё. Маша кивнула, взяла ведро и начала спускаться по скрипучей деревянной лестнице. Подпол был низким — встать можно было только согнувшись в три погибели. Тусклая лампочка под потолком едва разгоняла мрак, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Воздух здесь был плотным, стоячим. Таким, который въедается в одежду и кожу, и потом от него не избавишься даже душем. Вот вообще. Маша опустилась на колени перед картофельной горой. Взяла первый клубень. Твёрдый, нормальный. Бросила в ящик. Второй. Мягкий, склизкий, лопнувший под пальцами, словно переспелый помидор. Маша отдёрнула руку, вытирая липкую грязь о штанину. Гадость редкостная. Но ничего, терпимо. Запах. Сначала он был просто неприятным. Обычный запах овощехранилища, ничего особенного. Но через пять минут — нет, может, через три — он начал меняться. Он стал густым. Навязчивым. Он лез в нос, оседал на нёбе, проникал в лёгкие, заполнял их целиком. Казалось, эта сладковатая гниль пропитывает её изнутри, въедается в кровь, становится частью организма. И вот тут уже — блядь. Машу передёрнуло. Желудок снова сжался в спазме, как утром, только сильнее. Намного сильнее. — Терпи, — процедила она сквозь зубы. — Ты не принцесса. Ты в бегах. Так что заткнись и работай. Она работала механически. Хватала, щупала, бросала. Автопилот включился сам собой. *Шлеп. Шлеп. Шлеп.* Ритуал такой, понимаете? Успокаивающий. Или нет, не успокаивающий — просто отключающий мозг. В голове зашумело. Стены подпола, сложенные из красного кирпича, вдруг качнулись. Лампочка мигнула и поплыла в сторону, словно фонарь на волнах. Маша мотнула головой, пытаясь отогнать дурноту. Бесполезно. Совершенно, стопроцентно бесполезно. «Духота. Просто духота». Она потянулась за очередным клубнем в дальний угол. И вдруг земля ушла из-под ног. Это было не обычное головокружение — нет-нет, не то лёгкое помутнение, когда резко встаёшь. Это было выключение электричества. Щёлк — и всё. Темнота схлопнулась. Звуки исчезли. Мир провалился в никуда. И похуй, честно говоря, куда именно. Она не поняла, сколько времени прошло. Секунда? Минута? Час? Маша обнаружила себя сидящей на земляном полу, привалившись спиной к шершавым доскам закрома. Руки лежали на коленях, расслабленные, как плети. Сердце колотилось где-то в горле, заполошно и неровно, как птица, ударившаяся о стекло и пытающаяся выбраться. Лоб покрылся ледяной испариной. Красота, да? — Какого черта... — прошептала она. Губы не слушались. Язык ворочался во рту, как чужой. Вообще чужой, будто кто-то его подменил, пока она была в отключке. Она попыталась сжать кулак. Пальцы дрожали. Силы не было. В мышцах была странная, ватная пустота. Такого с ней не было никогда — ну вот реально *никогда*. Она могла не спать двое суток, могла танцевать на каблуках всю ночь, могла бегать кроссы до изнеможения. А теперь она вырубилась, перебирая картошку? Серьёзно? Блядь, серьёзно? Злость накатила горячей волной, выжигая страх. Она ударила кулаком по колену. Больно. Хорошо. Значит, ещё жива. — Соберись! — приказала она себе зло. — Хватит раскисать! Ты не имеешь права быть слабой! Слышишь? Не имеешь! Она заставила себя встать. Колени подгибались, мир всё ещё кренился влево, словно палуба корабля в шторм, но она устояла. Схватила ведро с гнилью. Рывком подняла его. Тяжело. Ненормально тяжело для половины ведра картошки. Словно там не клубни, а свинцовые слитки. Ну или кирпичи. Без разницы. — Я. Сказала. Встать. Шатаясь, она потащила ведро к лестнице. Её тело объявило ей бойкот — честный такой, открытый бойкот. Оно хотело лечь, свернуться калачиком и спать. Просто спать и ничего больше не делать. Ничего. Но Маша тащила его вверх по ступеням, как раненого товарища с поля боя. Она вылезла на кухню, жадно глотая свежий воздух. Поставила ведро. Вытерла пот со лба тыльной стороной ладони. Вот так, красиво. Баба Нюра посмотрела на неё с подозрением. — Ты чего такая белая? Как смерть. — Угарно там у вас, баб Нюр, — огрызнулась Маша, чувствуя, как дрожат руки. — Вентиляцию чистить надо. Или вообще подпол засыпать к чёртовой матери. Она отвернулась к окну, чтобы старуха не видела её глаз. В них стояли злые слёзы — такие, знаете, обидные, из тех, что выступают против твоей воли. Что-то было не так. Совсем не так. Но у неё не было времени разбираться с организмом. У неё была война. И если тело не хочет воевать — она заставит его силой. Любой ценой. Потому что других вариантов, честно говоря, просто нет. Крыльцо. Доски под спиной, солнечные, словно их специально грели для неё весь день. Маша села — тяжело, неуклюже, с тем особым ощущением, что тело больше не принадлежит ей целиком. Озноб всё ещё сидел где-то в рёбрах, мелкий, противный, въедливый. Такой, что ни плащом не укрыться, ни согреться. После подпола воздух казался обжигающе чистым — мята, пыль, что-то ещё деревенское. Гниль выветрилась из ноздрей не сразу, но постепенно мир перестал качаться, как палуба. Локти на колени. Подбородок на ладони. Думать. Вот прямо сейчас — думать, блядь. Сидеть тут до посинения? Ну нет, спасибо. Деньги кончатся — быстро, неотвратимо, как всегда кончаются деньги у тех, кто в бегах. Овощи из подпола сожрут. Баба Нюра устанет терпеть чужую. Нужна информация. Москва там, за горизонтом, живёт своей жизнью, а Маша понятия не имеет, что происходит. Как узнать, не высунувшись? Как разведать, не подставившись под удар? — *«Ищи слабые звенья, Маш. Люди болтливы. Слушай фон».* Фраза выплыла из памяти сама, без спроса. Чётко, ясно, с той самой интонацией — ленивой, чуть насмешливой, Витиной. Маша вздрогнула, обернулась через плечо машинально. Пусто, разумеется. Кошка на заборе вылизывала лапу, безразличная к человеческим терзаниям. Голос в голове. Не настоящий — симуляция, ёб твою мать. Маша поймала себя на том, что думает его словами, пользуется его логикой, словно чужим инструментом. Раньше она спросила бы вслух: «Витя, что делать?». Теперь она спрашивала внутреннего Витю — того, которого сама же и создала, собрав из обрывков его фраз и привычек. — Слушать фон... — пробормотала она в пустоту. — Легко тебе, теоретик хренов. Какой тут фон? Куры, сплетни про урожай да бабки на лавочках. Она сорвала стебель травы из щели между досками — резко, со злостью. Стебель хрустнул. Он въелся в неё. Витя Пчёлкин стал частью её операционной системы, понимаете? Она смотрела на забор и думала: перелезу или нет? Она смотрела на почтальона и оценивала: стукнет или промолчит? Это пугало — не сам факт, а то, с какой лёгкостью она утратила мягкость. Цинизм заместил наивность, как протез заменяет конечность. Работает, но ощущается неправильно. — Ты меня испортил, Пчёлкин, — сказала она вслух, обращаясь к пустому двору. — Въелся, как чернила. Теперь не смоешь. Калитка. Старая, деревянная, с облезлой краской и одной петлёй, готовой сорваться в любой момент. Маша уставилась на неё. А что, если... Она прищурилась, запуская в голове симуляцию. Сейчас звякнет щеколда. Калитка отворится — медленно, со скрипом. И войдёт он. Не призрак, а настоящий, живой. В светлом плаще, в тёмных очках, с наглой улыбкой, от которой у неё когда-то подкашивались ноги. Он увидит её — в рванье, с грязными руками, с воспалённым взглядом. И скажет: «Ну что, малыш, нагулялась? Поехали домой». Что она сделает? Сердце дёрнулось, пропустив удар. Неделю назад — она бы сорвалась с места. Полетела бы к нему, повисла на шее, зарыдала от облегчения. «Ты пришёл! Ты спас меня!» А сейчас? Маша прокрутила эту сцену заново. Она сидит. Он подходит. Она не встаёт — смотрит на него снизу вверх. Внутри поднимается не радость. Внутри поднимается волна — тёмная, горячая, удушливая. Бешенство, блядь. За то, что её заперли. За то, что её бросили. За подпол. За тошноту. За отрезанные волосы. За страх в электричке. Она представила, как встаёт — медленно, спокойно. Подходит вплотную. И бьёт его по лицу со всего размаха. Наотмашь. Чтобы очки слетели. Чтобы голова дёрнулась. — Где ты был?! — кричит она ему в лицо в этой воображаемой сцене. — Где ты был, когда я умирала от страха?! И только потом — когда ярость выплеснется, когда он, ошарашенный, будет стоять и тереть щёку — только тогда она, может быть, прижмётся лбом к его груди. Потому что она всё ещё любит его. Но это больше не любовь девочки к герою. Это любовь выжившего к тому, кто её подставил. Болезненная. Злая. Взрослая. Маша моргнула, стряхивая наваждение. Калитка была закрыта. Вити не было — был только двор, тишина, травинка в руках. Злость осталась. Она стала топливом вместо еды. — Если ты появишься, Пчёла, — прошептала она, ломая стебель, — я тебя сначала убью, а потом поцелую. Именно в таком порядке. Рынок у станции «Мытищи» гудел — такой густой, вязкий гул, от которого ломило виски ещё на подходе. Запахи лезли в нос без очереди: шашлык, перегар, гнилая капуста, дешёвый одеколон. Из хриплых динамиков тянулся шансон — про зоны, про боль, про воровскую романтику. Зазывалы орали наперебой, пенсионеры толкались локтями у развалов с картошкой, работяги в замызганных куртках шли, не поднимая глаз. Маша нырнула в эту толчею, как в мутную воду. Кепка натянута до бровей, плащ старый, авоська в руках — деталей хватало, чтобы раствориться среди сотен таких же «лимитчиц». Ничем не выделялась. Серая, незаметная, одна из. Ходила вдоль рядов, машинально считывая цены. Картошка — есть. Лук — есть. Масло подсолнечное — дорого, но можно. Руки действовали на автопилоте, а уши? Уши работали как радары. *«Слушай фон»,* — напомнил внутренний голос Пчёлы, тот самый, который теперь сидел в её голове постоянным жильцом, блядь. Ларёк с аудиокассетами. Рядом — развал с турецкими джинсами. У развала стояли двое. Типажи? Прямо из учебника криминальной России девяностых, честное слово. Кожаные куртки поверх водолазок (при том что на дворе стояла тёплая осень, ага). Спортивные штаны «Адидас». Короткие стрижки. Золотые цепи — толстые, как канаты. Местная «пехота». Рэкетиры мелкого пошиба, кормящиеся с этого рынка. Они «работали» с продавцом джинсов — азербайджанцем с испуганным лицом. Маша сделала вид, что увлечена выбором кассеты («Алёна Апина, лучшие хиты» — ну конечно, блядь), а сама напряглась всем телом, ловя их разговор. И вот оно. — ...ты мне тут горбатого не лепи, Ашот, — лениво цедил один, перебирая чётки. — Тариф поднялся. Инфляция, брат. — Какой инфляция, уважаемый? — скулил продавец. — Торговли нет совсем! В Москве товар не дают, базы стоят! Второй бандит, который до этого молча лузгал семечки, сплюнул шелуху. И выдал: — Вот именно. В Москве сейчас жопа. Потому и тариф выше. Нам тоже наверх заносить надо. А там сейчас аппетиты зверские. Маша замерла. Взяла в руки кассету, прикрыла лицо пластиковой коробкой, словно изучала список песен. Сердце стучало ровно, но громко — так, что казалось, его слышно на весь рынок. А может, и правда слышно. — А чё там в Москве? — спросил продавец, пытаясь оттянуть момент расплаты. — Говорят, стреляют? — Стреляют... — хмыкнул второй. — Там война, Ашот. Передел. Голос понизился, но Маша стояла достаточно близко, чтобы расслышать каждое слово. И вот тут началось самое интересное, честное слово. — Белого щемят. Конкретно. Говорят, мусора с какими-то беспредельщиками объединились. Офисы громили, склады жгли. Вся братва на ушах стоит. Сейчас в центр лучше не суйся, под замес попадёшь. — Да ладно? — продавец вытаращил глаза. — Белого? Самого? — А то. Неприкасаемых нет, — философски заметил первый бандит. — Так что плати давай, пока мы тебя охраняем. А то придут отморозки, они разговаривать не будут. Маша аккуратно положила кассету обратно на прилавок. Пальцы ощущались ледяными, хотя на улице было тепло. Информация подтвердилась. Не слухи, не байки — реальность, блядь. «Белого щемят». «Склады жгли». «Мусора и беспредельщики». Это был Каверин. Теперь сомнений не оставалось: не точечный удар, не локальная стычка — полномасштабная война на уничтожение. Ну и ладно. Но самое важное в этой новости было не в масштабах. Важными были глаголы, понимаете? «Щемят». «Стоит на ушах». Настоящее время. Не «завалили», не «убили», не «посадили». Они живы. Они сопротивляются. Витя жив. Сердце дёрнулось — резко, больно, где-то у самого горла. Захотелось швырнуть эту дурацкую авоську к чёртовой матери и бежать на электричку. Туда, в центр, в этот «замес», под пули, к нему. Но холодный разум (тот самый, что просыпался всё чаще в последние дни) дёрнул за поводок. *«Куда ты побежишь, дура? Под пули? Чтобы стать заложницей и окончательно утопить их? Нет».* Она выдохнула медленно, выпуская воздух сквозь зубы. Повернулась к продавщице кассет. — Девушка, сколько стоит Апина? — спросила она скучным, усталым голосом. — Пять тысяч. — Дорого, — буркнула Маша и пошла прочь. Шла сквозь толпу, сжимая ручку авоськи так, что побелели костяшки. Они живы. Война идёт. И она, Маша, сейчас находится в самом безопасном месте на земле — в грязном Мытищинском рынке, где всем плевать на Сашу Белого. Это была хорошая новость, честное слово. Но от неё хотелось выть. Вечер опустился на частный сектор — тяжело, вязко, как одеяло, которым укрывают умирающего. Маша сидела в своей каморке за печкой. На комоде — настольная лампа под зелёным абажуром, тусклая до неприличия, едва вытаскивающая из темноты её руки и чёрно-белую фотокарточку на коленях. Витя на фото смеялся. Живой, тёплый, дерзкий до неприличия. Новость с рынка — «Они живы, они огрызаются» — влила в эту карточку новую кровь, будто кто-то подключил капельницу к трупу. Весь вечер Машу швыряло из крайности в крайность. То хотелось послать к чёртовой матери эту тихую комнату, бабу Нюру, весь этот душный мирок с ситцевыми занавесками — и бежать на станцию, в центр, туда, где стреляют. То накрывало таким бессилием, что хотелось просто лечь лицом в подушку и выть, пока не кончится воздух. Надежда — это яд, понимаете? Медленный, сладкий, убивающий осторожность. Маша отлично понимала: если будет вздрагивать от каждого слуха, она спятит раньше, чем война закончится. А война закончится. Рано или поздно. Все войны, блядь, заканчиваются. Она провела пальцем по краю фотографии. — Так, Пчёлкин, — прошептала она в тишину. — Слушай внимательно. Голос твёрдый, без слёз. Голос человека, объявляющего условия капитуляции. Или контракта. Без эмоций, без права на апелляцию. — Я не могу ждать тебя вечно. Это убивает меня. Поэтому вводим регламент. Пауза, словно давая ему время переварить. — Я даю тебе зиму. Три месяца. Декабрь, январь, февраль. Пока лежит снег — я жду. Я верю. Я молчу. Глубокий вздох. — Но если снег сойдёт, а ты не появишься... Если до первой капели не будет вестей... Она жёстко прижала палец к его изображению. — То всё. Контракт закрыт. Я перестаю быть твоей тенью. Я начинаю жить свою жизнь. Без оглядки на прошлое. Без ожидания звонка. Страшное обещание, честное слово. Страшное, потому что честное. Ей нужен был горизонт. Срок, после которого неопределённость закончится, даже если закончится плохо. Жить в подвешенном состоянии можно месяц, два, три. Но не год. Не вечность, блядь. — Три месяца, Витя. Время пошло. Скрипнула половица. Дверь приоткрылась. Маша не дёрнулась, не спрятала фото. Она знала — баба Нюра. Только она шаркала так характерно, словно волочила за собой невидимый мешок с прошлым. Старуха вошла со стопкой выглаженного белья. От неё пахло хозяйственным мылом и теплом. — Не спишь, студентка? — проскрипела она, кладя бельё на край кровати. — Глаза-то побереги, лампа тусклая. Скосила глаза на фотографию. — Всё глядишь? Жених, поди? Маша секунду молчала. Потом кивнула. — Жених. — Красивый, — одобрила бабка, прищурившись. — Зубы белые, морда наглая. Такие девок любят, да только ветреные они. От такого и сбежала? — От такого, — эхом отозвалась Маша. Баба Нюра вздохнула, поправила платок. — Ну ничего. Перебесится — найдёт. А не найдёт — другого встретишь. Дело молодое. Уже повернулась уходить, но вдруг: — Звать-то его как? А то молишься на карточку, а имя не называешь. Маша открыла рот. Имя «Витя» уже стояло на языке. Привычное, родное, круглое, как яблоко. Но внутренний предохранитель щёлкнул — резко, чётко, как затвор пистолета. Здесь, в Мытищах, не должно быть Вити Пчёлкина. Это имя — маркер. Это имя — мишень. Если она назовёт его, она впустит войну в этот тихий дом. Витя должен остаться тайной. Маша сглотнула. И, глядя в ясные глаза старухи, сказала спокойно: — Алексей. Лёша. Имя упало в тишину легко и чужеродно. — Лёша... — протянула баба Нюра. — Хорошее имя. Божий человек. Ну, спокойной ночи, студентка. Вышла, прикрыв дверь. Маша осталась одна. Посмотрела на фото. — Прости, — шепнула она смеющемуся парню. — Но для всех ты теперь Лёша. А Витя... Витя останется только здесь. Приложила руку к груди, туда, где под рёбрами гулко билось сердце. И, может быть, не только её сердце. — Спокойной ночи, Лёша, — сказала она с горькой усмешкой. Убрала фото в самый дальний кармашек кошелька. Завтра будет новый день. День первый из девяноста, отпущенных на надежду.