Двадцать вторая глава

Утро — это не будильник, не петухи, даже не свет в окне. Запах. Вот что врывается первым, пробивая сон насквозь, как неприличное предложение в три часа ночи. Баба Нюра жарила лук на сале. Густой, липкий, сладковатый дым просачивался сквозь щели, заполняя комнатку за печкой. Газовая камера, не иначе. Маша открыла глаза — и мгновенно зажала рот ладонью. Желудок скрутился в тугой узел, к горлу подкатил ком. Она вылетела из-под одеяла (ноги в ледяные галоши, куртка поверх ночнушки — какая, блять, элегантность), выскочила на крыльцо. Ноябрьский воздух ударил в лицо — холодный, жестокий, обжигающий. Маша глотала его жадно, вцепившись в перила. Её трясло. Тошнота отступала медленно, оставляя слабость и мокрый лоб. — Опять, — прошептала она, вытирая губы. Две недели подряд. Каждое утро — один и тот же спектакль. Иногда сильнее. Иногда слабее. Но всегда — вот это. «Гастрит, — поставила она себе диагноз, как будто это что-то меняло. — Точно гастрит. Сухомятка, нервы, дошираки на вокзале. Желудок к чертям». Она посмотрела на серые, голые ветки яблони в саду. Задержка — дней десять уже. Но это объяснимо, правда ведь? Стресс. Переезд. Смена климата (хотя какой, блять, климат — двадцать километров от Москвы). Организм в шоке. Вот и всё. Точно. Маша вернулась в дом, дыша через рот — чтобы не чувствовать этот проклятый лук. Баба Нюра стояла у плиты, как всегда. — О, выскочила как ошпаренная, — заметила старуха. — Ты чего, студентка? Бледная опять. Может, к врачу сходишь? В поликлинику? — Не надо, — буркнула Маша, проходя к умывальнику. — Это гастрит. Пройдёт. Она плеснула водой в лицо. К врачу нельзя. Там полис нужен. Паспорт. Там вопросы задают — а она не из тех, кто любит отвечать на вопросы. Она сама себя вылечит. Чай, каша, покой. Всё пройдёт. Обязательно. Маша вернулась в свою комнату. Села на кровать. Достала из-под матраса конверт. Утренний ритуал — пересчёт ресурсов, как будто от этого купюры множатся сами собой. Купюр стало меньше. Заметно меньше. Плата за жильё, продукты (цены росли каждую неделю — инфляция скакала, как бешеная), тёплые вещи (свитер и рейтузы на рынке — в джинсах она мёрзла до костей). Оставалось на месяц. Может, на полтора, если сидеть на одной картошке. Маша смотрела на деньги холодным, оценивающим взглядом. Витя говорил: «Денег на месяц». Месяц прошёл. Вити нет. Помощи нет. Она одна. И она больна (как ей казалось — а может, и правда больна, кто знает). Надеяться на чудо? Глупо. Чудес не бывает. Бывает только расчёт. — Значит, ищем работу, — сказала она тихо. — Гастрит не гастрит, а кушать хочется. Она убрала деньги обратно. В этом решении не было отчаяния — была только сухая констатация факта. Она выжила в бандитской войне, видела кровь, смерть, предательство. Глупо будет умереть от голода в Мытищах. Просто глупо. Доска объявлений у магазина «Хлеб» — это вам не галерея современного искусства, хотя по уровню отчаяния даёт им всем фору. Бумажки висят слоями, как корки на ране, которую никто не собирается лечить. «Продам щенков». «Сниму порчу». «Куплю ваучеры». «Требуются грузчики, оплата спиртом». Вся ебаная эпоха на одном деревянном щите. Маша стояла в своём старом плаще, который грел примерно так же эффективно, как мотивационные цитаты на холодильнике. Ветер пробирал до костей. Свитер с рынка кололся и был абсолютно, блять, бесполезен. Месяц назад она выбирала между «Метрополем» и «Савоем». Теперь она выбирала способ не сдохнуть в Мытищах. Прогресс, ничего не скажешь. Она начала читать объявления. Методично. Как приговор. *«Требуются фасовщицы на овощебазу».* Маша мгновенно представила запах гнилого лука и ледяную воду по щиколотку. Желудок скрутился. «Нет, спасибо. Меня там вывернет в первый же час. Я не вьючное животное, если что». *«Продавец в ларек. Сутки через двое».* Тепло — это хорошо. Но через ларёк проходят все: пьяные, менты, бандиты. Любой залётный гастролёр из Москвы может узнать её в лицо. Риск слишком велик. Себе дороже. А потом взгляд упал на белый лист. Напечатанный на принтере — редкость, признак того, что у заказчика есть деньги. *«Требуется репетитор по английскому языку и истории. Для ученика 9 класса. Подготовка к поступлению в ВУЗ. Требования: высшее образование, опыт, грамотная речь. Район: Перловка (частный сектор). Оплата высокая, в у.е.».* Маша замерла. Перловка — это те самые дачи, где «новые русские» строят свои коттеджи. «В у.е.» — значит, доллары. Значит, деньги реально есть. «Английский и история» — это её профиль, между прочим. Она училась на отлично, язык знала свободно. Витя даже шутил, что она говорит лучше Тэтчер. Это был шанс. Возможно, единственный, блять. Работа в тепле. Интеллектуальный труд. Оплата валютой. Но вот только люди, которые платят в у.е. в 1994 году, — это либо коммерсанты, либо бандиты. Попасть в такой дом — значит пройти фейс-контроль. А у них наверняка есть охрана. И вопросы будут. Много вопросов. Маша прикусила губу. — Волков бояться — в лесу не ебаться, — прошептала она любимую поговорку Пчёлы. Сама ужаснулась своей грубости, но фраза была верной. До безобразия верной. У неё нет выбора, если честно. Картошка у бабы Нюры кончается, деньги тают, здоровье ни к черту. Ей нужен комфорт. Хотя бы минимальный. Хотя бы горячий чай и тёплая комната, а не эта ебаная овощебаза. Она огляделась. Никто на неё не смотрел. Маша протянула замёрзшую руку и оторвала бумажный лепесток с номером телефона. Сжала его в кулаке, как последний билет на последний поезд. — Мария Алексеевна, — представилась она самой себе тихо. — Студентка иняза. Строгая, но справедливая. Хорошая роль. В ней было достоинство. И эта роль позволяла ей вернуться в мир чистых комнат и горячего чая, пусть и на правах прислуги. Но прислуга с высшим образованием — это уже не совсем прислуга, правда? Это компромисс. А компромиссы — это всё, что у неё осталось. Телефонная будка встретила Машу запахом, который не спутаешь ни с чем — застарелая моча, смешанная с табачной вонью, въевшейся в пластик и металл. Тошнотворно, грязно, безнадёжно. Стёкла выбиты, и ноябрьский ветер гулял внутри, как хозяин заброшенного дома, лениво шевеля обрывки телефонного справочника. Маша сняла трубку. Пластмасса оказалась такой холодной, что обожгла ухо — парадокс, достойный этого города. Жетон. Номер с бумажки, помятой от долгого сжатия в кулаке. Гудок. Второй. Третий. Время тянулось, словно издеваясь. — Алло? — женский голос, тягучий и ленивый, с оттенком вечного недовольства. Маша мгновенно опознала тон. Это было недовольство из того мира, где проблемы решаются деньгами, а не выживанием. Недовольство тех, кому скучно жить, потому что всё уже куплено. — Добрый день, — произнесла Маша, стараясь придать голосу больше веса. — Я по объявлению. Насчёт репетитора. — А... — протянула женщина, явно разочарованная уже на старте. — Ну, говорите. Вы кто? — Мария Алексеевна. Студентка иняза. Опыт преподавания есть, специализация — углублённый английский и новейшая история. — Студентка? — в голосе женщины прозвучало разочарование, почти физическое. — Ой, нет. Мы вообще-то искали кого-то... посолиднее. У нас мальчик сложный, четырнадцать лет, переходный возраст. Ему профессор нужен, а не девочка. Он вас слушать не станет. Шорох. Женщина явно готовилась повесить трубку, отмахнуться от проблемы, как от назойливой мухи. — Мы платим в валюте, нам качество нужно, — добавила она, словно объясняя пятилетнему ребёнку, что конфеты стоят денег. Маша сжала трубку так, что костяшки побелели. Шанс на тепло и деньги ускользал, растворялся в этом холодном воздухе будки, и всё из-за того, что она звучала слишком молодо. Судьба, блять, насмехалась. — Подождите, — начала она, отчаянно пытаясь найти слова, которые удержат эту женщину на линии. Но тут в трубке послышался другой голос. Мужской. Глухой, властный, с хрипотцой, выдающей либо многолетнее курение, либо привычку командовать. А может, и то, и другое одновременно. — Кто там, Лен? Опять училка? Дай сюда. Возня, стук, и в ухо Маше ворвался тяжёлый баритон, от которого хотелось выпрямиться и встать по стойке смирно: — Алло. Слушаю. Маша инстинктивно выпрямилась в будке, словно мужчина мог её видеть сквозь провода. Этот голос не просил. Он приказывал. Это был голос из того мира, от которого она бежала — мира Саши Белого, больших джипов и людей, которым плевать на мнение окружающих. И вот теперь она снова звонила туда. Добровольно. — Здравствуйте, — сказала она, стараясь звучать чётко и профессионально. — Мария Алексеевна. Репетитор. — Студентка, значит? — спросил мужчина, и в его голосе не было ни капризности жены, ни сомнений. Только усталая деловитость. — Мне плевать, студентка ты или академик. Мне результат нужен. Пацан от рук отбился. В школе двойки, в голове ветер и видеокассеты. Его не учить надо, его дрессировать надо. Справишься? Маша усмехнулась. Дрессировать. Она вспомнила, как строила пьяного Пчёлу, как выживала в квартире 48, как резала себе волосы над раковиной. В ней сейчас было столько холодной стали, что хватило бы на десяток подростков с переходным возрастом. И ещё бы осталось. — Я не дрессировщик, я педагог, — ответила она ледяным тоном, который отрепетировала в голове за долю секунды. — Но если у парня есть мозг, я заставлю его работать. А если нет — я скажу вам об этом через два занятия и не буду тратить ваши деньги. На том конце провода повисла пауза. Мужчина молчал, оценивая. Дерзость? Уверенность? Наглость? Ему явно понравился ответ — Маша почувствовала это по тишине, которая была не враждебной, а заинтересованной. Тишина того, кто нашёл то, что искал. — Жёстко, — хмыкнул он, и в этом хмыканье прозвучало одобрение. — Это мне подходит. А то приходят всякие «Божьи одуванчики», он их до слёз доводит за полчаса. Ладно, Мария Алексеевна. Приезжай на смотрины. Он продиктовал адрес. Улица в Перловке. Особняк за кирпичным забором. Мир, где люди платят в валюте и не задают лишних вопросов. Мир, куда она когда-то поклялась не возвращаться. Ну вот, блять, снова здравствуйте. — Завтра в пять вечера. Зовут меня **Глеб**. Глеб Викторович. Не опаздывай. Я этого не люблю. — Я буду вовремя, — сказала Маша. Гудки. Она повесила трубку, и рука дрожала — не от страха, а от напряжения. От осознания того, что только что сделала. Глеб Викторович. Ленка. Сложный подросток. Особняк. Валюта. Она только что нанялась на работу к человеку, который явно не инженер и не врач. Это было опасно, пожалуй, даже безрассудно. Но в голосе этого Глеба было что-то... надёжное. Он звучал как скала посреди бури. И, судя по всему, он искал не просто учителя, а кого-то с характером. А характер — это единственное, что у неё действительно осталось. Ну и матерные слова в голове. Их тоже полно. Обратный путь с рынка — маленькая победа в кармане куртки. Очки. Дешёвка китайская, оправа из толстого пластика «под рого», стёкла-нулёвки (Маша проверила на свет — не портят зрение, значит, пойдут). Копейки отдала, а получила главное оружие. Маскировку. Дома, пока баба Нюра возилась в огороде с лапником и грядками, Маша открыла старый кованый сундук в сенях. Нафталин и сушёная лаванда ударили в нос — запах чужого прошлого, законсервированного в деревянных недрах. — Простите, баб Нюр, — прошептала она, погружая руки в стопки белья. — Реквизит нужен. Перебрала постельное, вязаные шали, ситцевые отрезы. И нашла. Шерстяную юбку мышиного цвета, длинную, ниже колена, прямую, как выговор директора. Добротную вещь, советскую, на века сшитую, убивающую любую женственность с первого взгляда. К ней — белую блузку с глухим воротом и пуговицами до подбородка. Слегка пожелтевшую от времени, но «Белизна» должна была исправить дело. Час спустя кухня наполнилась паром и хлоркой. Маша отпаривала юбку через марлю тяжеленным чугунным утюгом, который грелся на плите, как в каком-то ёбаном музее быта. Шипел пар, разглаживая складки времени и ткани. Блузка после стирки стала хрустящей, белоснежной, почти неприлично чистой — как будто её носила монашка, а не беременная от бандита бывшая любовница. Примерка. Юбка села на талии свободно (Маша похудела, это факт, и не самый приятный), но ремень решил проблему одним движением. Длина скрыла ноги. Плотная ткань спрятала бёдра. Блузка застегнулась под горло, как замок на сейфе с секретами прошлого. Маша посмотрела в зеркало. Монашка. Библиотекарша из районного ДК. Скучная, серая, безопасная. Никакого декольте, никаких обтягивающих джинсов. Никакого намёка на то, что эта женщина спала с бандитом, что она умеет стонать так, что соседи стучат в стену, что у неё когда-то было французское бельё и привычка надевать его специально для кого-то. Всё это теперь — в прошлом. А в настоящем — мышиная юбка и глухой ворот. Оставались лицо и волосы. Остатки волос она зачесала назад и стянула в тугой, почти болезненный пучок на затылке. Ни одной выбившейся пряди. Ни намёка на игривость или небрежность. Лицо бледное, прозрачное, как бумага. Маша надела очки. Пластиковая оправа мгновенно сделала лицо строгим, постаревшим. Глаза за стёклами стали меньше, взгляд — острее. Но чего-то не хватало. Глаза терялись, как больная рыба в мутной воде. А ей нужен был взгляд педагога. Взгляд, который держит внимание и не отпускает. Взгляд, который говорит: «Сядь ровно, открой учебник, и да, я вижу, что ты списываешь». Маша достала из косметички тушь для ресниц. Дорогую, французскую — единственное, что осталось из «люкса», из той жизни, где она могла позволить себе не думать о деньгах и носить кружевные чулки просто так, для себя. Аккуратно, в один слой, подкрасила кончики ресниц. Не для красоты, блять. Для чёткости. Глаза за стёклами проявились. Стали выразительными, но строгими. Это был не макияж женщины, желающей понравиться. Это был макияж женщины, которая уважает себя и свою профессию настолько, что даже не думает о том, нравится ли она кому-то. Которая пришла не флиртовать, а работать. И получать за это деньги. В валюте, если повезёт. Она снова посмотрела в зеркало. Поправила очки на переносице. — Здравствуйте. Я Мария Алексеевна, — сказала она своему отражению. Голос прозвучал сухо, как выстрел в пустой комнате. Отражение кивнуло. Этой женщине в зеркале никто не предложит поехать в сауну. Эту женщину никто не назовёт «малышом» или «зайкой». Её будут называть по имени-отчеству и платить деньги за знания. Именно то, что нужно. Именно то, ради чего всё это и затевалось. Маша сняла очки, аккуратно сложила одежду на стул. Завтра премьера. Завтра она войдёт в особняк за кирпичным забором не как Машка, сбежавшая от Саши Белого, а как Мария Алексеевна — педагог, профессионал, женщина с характером и нулёвыми стёклами в очках. Завтра она покажет, что умеет не только спать с бандитами, но и дрессировать их отпрысков. И получать за это гребаные доллары. Особняк в Перловке — это вам не студенческое общежитие с облупленными стенами. Нет. Это такая вот декорация к какому-нибудь фильму про средневековых королей, которую забыли убрать после съёмок. Кирпичный забор — красный, высоченный до неприличия, с коваными воротами, украшенными золотыми завитушками. Над входом моргала видеокамера. Красным глазом. Недружелюбно так, знаете ли. Маша нажала кнопку звонка. Динамик прохрипел что-то совершенно нечленораздельное (видимо, охранник завтракал), потом всё-таки соизволил выдать: — Кто? — Мария Алексеевна. Репетитор. К Глебу Викторовичу. Замок щёлкнул — коротко, деловито, без лишних церемоний. Калитка поддалась. На пороге её встретил охранник. Классический шкаф в камуфляже, с резиновой дубинкой на поясе — жанр, знаете ли. Он окинул её взглядом с ног до головы. Медленно. Основательно. Будто сканировал на предмет угрозы (или, может, на предмет чего-то другого — кто его знает). Задержался на юбке — старомодной, до колен. На очках — нулёвках в тонкой оправе. На пучке волос — затянутом так туго, что виски, наверное, ныли от напряжения. Хмыкнул. Оценка вынесена: безопасна. Бесполая. Неинтересна. Можно пропускать. — Проходи. В дом, второй этаж, первая дверь направо. Маша поднялась по лестнице. Мрамор под ногами, широкие ступени, перила из полированного дерева — всё как положено у людей с деньгами. Дом дышал этими самыми деньгами — густо, настойчиво, почти агрессивно. На стенах висели картины. Настоящие? Похоже на то (хотя кто её, блять, разберёт). На полу лежал ковёр — такой, в котором тонули ноги по щиколотку. Пахло полиролью для мебели и табаком. Дорогим, тяжёлым. Запах власти и капитала, если хотите. Знакомый запах, кстати. Он напоминал о Вите — но здесь он был плотнее, въедливее, словно пропитал стены насквозь. Она остановилась перед массивной дубовой дверью. Постучала. — Войдите. Кабинет оказался огромным. Библиотека во всю стену — корешки книг, золотые тиснения (читает ли он их вообще?). Кожаные диваны. Камин. За массивным столом сидел мужчина. Глеб Викторович. Лет сорок на вид. Крупный, с тяжёлым подбородком и короткой стрижкой, местами тронутой сединой. Одет в дорогой шерстяной пуловер — не пиджак, нет. Видимо, дома можно расслабиться. Перед ним дымилась сигара в пепельнице. Рядом стоял ноутбук — открытый, работающий. Редкая и безумно дорогая штука для девяносто шестого года, между прочим. Он поднял глаза. Взгляд тяжёлый, пробивной. Рентгеновский такой. Так смотрят следователи. Или крупные бандиты (а может, и те, и другие одновременно). Маша почувствовала, как внутри всё сжалось в комок. Запах сигары ударил в нос — тошнота подкатила мгновенно, но она проглотила её вместе с комом в горле. Выпрямилась. Поправила очки. — Мария Алексеевна? — спросил он. Не встал. Даже не подумал. — Она самая, — кивнула Маша. Голос звучал сухо. Ровно. Без дрожи (хотя внутри всё трепетало). Глеб откинулся в кресле. Изучал её. Долго. Внимательно. Словно пытался понять, что за товар перед ним. — Видок у тебя... — он сделал неопределённый жест рукой. — Как из парткома восемьдесят пятого года. Это специально? — Это дресс-код, — парировала Маша, глядя ему прямо в глаза. — Я пришла учить, а не отвлекать внимание. — Логично, — усмехнулся Глеб. — Паспорт есть? Она протянула документ. Глеб открыл его. Смотрел на фото — там она с длинными волосами, совсем другая. Потом перевёл взгляд на неё. Долго смотрел. Сравнивал. — Изменилась, — констатировал он. — Жизнь потрепала? — Учёба, — соврала Маша. Не моргнув глазом. — Наука требует жертв. Он вернул паспорт. Барабанил пальцами по столу. Думал. — Прописки нет. — Я решаю этот вопрос. Временная регистрация будет через неделю. Глеб продолжал барабанить. Он чувствовал в ней что-то неправильное. Студентки иняза обычно тушуются, краснеют, заискивают — это норма. Эта же стояла перед ним как оловянный солдатик. В нелепых очках, в старушечьей юбке — но с абсолютно прямой спиной. — Ты чего-то боишься, Мария Алексеевна? — вдруг спросил он. Тихо. Подался вперёд. — У тебя глаза... как у битого зверя. Кто обидел? Маша похолодела. Он был умнее, чем казалось на первый взгляд. Гораздо умнее. Блять. — Я боюсь только того, что ваш сын окажется безнадёжным, а я потеряю время, — отрезала она. — Мы будем обсуждать мою биографию или работу? Глеб рассмеялся. Громко. Басисто. От души. — А у тебя есть зубы! Это хорошо. Зубы нам пригодятся. Он нажал кнопку на селекторе телефона. — Антон! Зайди ко мне. Живо. Через минуту дверь распахнулась. В кабинет ввалился подросток. Лет четырнадцати. Шаркал кроссовками по ковру (видимо, поднимать ноги — не царское это дело). Широкие штаны-трубы, балахон с надписью «Onyx», наушники болтались на шее. Жвачка во рту. Типичный мажор девяностых — уверенный, что папины деньги купили ему право на всё. Абсолютно всё. Он скользнул скучающим взглядом по отцу. Потом уставился на Машу. Лицо скривилось в презрительной гримасе. — Ну ба-а-ать, — протянул он. — Ты где это чучело откопал? В кунсткамере? Она же пылью пахнет. Я с ней заниматься не буду. Пацаны засмеют. Глеб нахмурился. Собрался рявкнуть. Но Маша его опередила. Она сделала шаг к парню. Сняла очки. Её глаза — подведённые тушью, холодные, жёсткие — впились в лицо подростка. В этот момент в ней не было ничего от учительницы. Ничего. В ней проснулась подруга Вити Пчёлкина. Та самая, что видела людей пострашнее этого щенка. — Чучело, говоришь? — переспросила она. Тихо. Вкрадчиво. Голос был такой, что по спине бежали мурашки. Антон поперхнулся жвачкой. — Ты... ты чего? — *Listen to me, little boy,* — сказала она. На идеальном английском. Чеканя каждое слово. — *Your father pays me money to put a brain into your empty head. If you don't want to learn, you will end up guarding a parking lot for guys who actually learned English.* Она перешла на русский. Приблизилась к нему почти вплотную. Антон инстинктивно отшатнулся. — Я не твоя подружка, чтобы нравиться. И не «мымра», над которой можно ржать. Я твой единственный шанс не стать бесполезным придатком к папиному кошельку. Понял? В кабинете повисла тишина. Антон моргал. Смотрел на эту странную тётку, которая вдруг превратилась в кобру. Глеб Викторович за столом медленно расплылся в довольной улыбке. Маша снова надела очки. Поправила оправу на переносице. Повернулась к Глебу. — Простите за резкость. Педагогический приём. Глеб хлопнул ладонью по столу. — Приём принят. Ты нанята. Три занятия в неделю. Десять долларов за час. Антон, покажи Марии Алексеевне её рабочее место. И если пикнешь — лишу карманных денег на месяц. Антон, всё ещё ошарашенный, буркнул: — Ладно... пойдёмте. Маша кивнула Глебу. Вышла вслед за учеником. Когда дверь за ней закрылась, она выдохнула. Глубоко. Судорожно. Колени дрожали. Руки тоже. Но она справилась, блять. Она вошла в систему. Теперь у неё есть работа. Есть прикрытие. Есть доллары. Она больше не жертва. Она — игрок. Пусть и в чужой команде, но игрок.