Двадцать шестая глава

Февраль тянулся так, будто кто-то взял календарь и растянул его руками — специально, издеваясь. Каждый день казался двойным. Нет, тройным. Серость въедалась в глаза, ветер вымораживал до костей, а усталость? О, усталость накапливалась, как пыль на подоконнике, которую никто не протирает. Утро начиналось не с кофе. Не с умывания. Не с того, с чего положено начинаться нормальным людям. А с настоящей инженерной головоломки, блять. Маша стояла перед зеркалом в своей каморке, и хотя в доме было прохладно — вот честное слово, прохладно — лоб предательски покрывался испариной. Проблема называлась просто: юбка. Та самая. Серая, шерстяная, строгая. Месяц назад распоротый пояс ещё держал оборону. Но за последние три недели *объект* словно взял разгон и рванул вперёд. Не спрашивая разрешения, между прочим. Маша глубоко вдохнула, втянула живот — насколько вообще можно было втянуть то, что упиралось изнутри твёрдой, упругой полусферой — и потянула молнию вверх. Собачка поползла со скрипом. Преодолела сантиметров пять. И встала. Намертво. Ткань натянулась так, что вот-вот треснет. Физика, понимаете ли. — Чёрт, — выдохнула Маша, отпуская молнию. Застегнуть юбку было невозможно. Физика победила, геометрия сдалась без боя. Маша смотрела на расходящийся клин ткани сбоку. Паники не было — нет, была холодная, выжатая усталость. Та самая, что накапливается слоями. «Решение. Нужно срочно». Она порылась в шкатулке с нитками, нашла большую английскую булавку — ржавую, зато крепкую. Стянула края юбки булавкой. Оставила зазор в два пальца — дышать-то надо, в конце концов. Сверху натянула плотные колготки, подтянув их почти до груди. Резинка впилась в кожу болезненно, но держала всю конструкцию. А что делать? Потом — свитер. Огромный, грубой вязки, купленный на рынке с расчётом «авось пригодится». Он свисал мешком до бёдер, надёжно пряча и булавку, и изменившийся силуэт. Идеальная маскировка, если не присматриваться. Маша повернулась к зеркалу боком. Если стоять прямо — ничего не видно. Обычная девушка в объёмном свитере. Но стоило чуть расслабиться, прогнуться — и свитер предательски обрисовывал округлость. Вот так-то. — Не сутулиться, — приказала она отражению. — Осанку держать. Дышать грудью. Она вышла на кухню. Баба Нюра возилась у печки. — Ишь ты, раздобрела как, — одобрительно заметила старуха, глядя на Машину спину. — А то была вобла сушёная, смотреть страшно. А щас хоть на человека похожа стала. Каша-то моя на пользу идёт! Маша замерла, натягивая сапоги. «Раздобрела». Для бабы Нюры это был комплимент. Для Маши — сигнал тревоги. Вам когда-нибудь говорили, что вы раздобрели, когда вы отчаянно пытаетесь скрыть то, что скрыть уже невозможно? Если даже полуслепая старуха видит изменения, значит, маскировка трещит по швам. Всё. Конец. — Каша у вас волшебная, баб Нюр, — отозвалась Маша ровным голосом, стараясь, чтобы наклон к сапогам не выглядел цирковым номером. — Витамины. Она выпрямилась. В глазах потемнело, но она привычно переждала. Дыхание сбилось. Впереди был километр до станции, потом час в электричке, потом полтора километра до дома Глеба. И всё это — с грузом, который тянул вниз и давил на позвоночник. Весело, правда? — Пошли, — сказала она себе. — Работаем. Она вышла в серую февральскую хмарь, чувствуя себя контрабандистом, который несёт на себе запрещённый груз через границу. И знаете что? Похуй. Правда. Она справится. В холле особняка царила духота — настоящая, плотная, та самая, что бьёт в лёгкие после уличного холода и заставляет замереть на секунду. Маша переступила порог, стряхивая снег с плеч. Каждое движение давалось с трудом, будто она тащила на себе чугунные гири. Слои ткани — колготки, рейтузы, юбка на честном слове и ржавой булавке, свитер, пальто — превратили её в неповоротливую конструкцию. Она начала стягивать перчатку с левой руки. Пальцы, обескровленные морозом, слушались хуёво. Перчатка выскользнула и шлёпнулась на мрамор. Маша застыла. Казалось бы — ерунда, да? Упала перчатка. Нагнись, подними, иди дальше. Мозг послал команду: «Наклон». Тело ответило отказом. Инстинкт взвыл: *«Нельзя. Нагнёшься — булавка вопьётся в бок. Нагнёшься — придавишь живот. Нагнёшься — голова поплывёт, и ты рухнешь здесь, на холодный пол»*. Маша медлила. Потом начала опускаться — не так, как это делают нормальные люди, не наклоняясь вперёд. Нет. Она держала спину прямой, будто в позвоночник вбили железный прут, и медленно, нелепо приседала, расставляя колени. Движение вышло старушечьим. Тяжёлым. Она тянулась рукой вниз, чувствуя, как юбка натянулась на булавке, как острие кольнуло кожу сбоку. — Оставь. Глеб материализовался рядом, будто из воздуха. Перехватил перчатку раньше, чем Маша успела коснуться её пальцами. Она замерла в полуприседе — нелепая, скрюченная. Потом так же медленно выпрямилась. Лицо залило жаром. Глеб стоял перед ней, вертя в руках чёрную кожаную перчатку. Он смотрел не на вещь. Он смотрел на то, как она поднимается. — Радикулит в двадцать лет? — спросил он. Без насмешки — только любопытство, сухое и цепкое. — Или на льду грохнулась? — На льду, — соврала Маша, выхватывая перчатку из его рук. — Спину потянула. Больно нагибаться. — Бережёшься, значит, — кивнул Глеб. — Это правильно. Спина — штука серьёзная. Он отошёл в сторону, освобождая ей путь к лестнице. Маша выдохнула. Пронесло. Списал на травму. Она двинулась к лестнице на второй этаж. Двадцать ступеней. Широких, мраморных, удобных. Раньше она взлетала по ним за десять секунд. Она поставила ногу на первую ступень. Шаг. Вдох. Шаг. Выдох. К пятой ступени сердце забилось быстрее. Кровь гоняла по венам с удвоенной скоростью, сердце качало за двоих, и любая нагрузка отзывалась одышкой. К десятой ступени дыхание стало тяжёлым, со свистом. Ноги налились свинцом. Маша чувствовала спиной взгляд Глеба. Он не ушёл. Стоял внизу и наблюдал, как она поднимается. Нельзя останавливаться. Нельзя показывать слабость. Пятнадцатая ступень. Воздуха не хватало. В глазах поплыли чёрные мушки. Свитер, казалось, весил как броня. Маша не выдержала. Остановилась на площадке между пролётами. Сделала вид, что поправляет сумку. Оперлась о перила, жадно, но стараясь незаметно, глотая ртом воздух. — Тяжело? — голос Глеба долетел снизу, отразившись от высоких стен. Маша обернулась. Он стоял внизу, засунув руки в карманы. Смотрел на неё, прищурившись. — Лифт бы сюда, да, Мария? — усмехнулся он. — Дышишь так, будто Эльбрус покорила. Или у тебя ещё и астма к радикулиту добавилась? Маша сжала перила. Он всё замечал. Одышку. Неуклюжесть. Красное лицо. — Последствия гриппа, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Осложнение на лёгкие. Пройдёт. — Грипп, спина, лёгкие... — Глеб покачал головой. — Ты разваливаешься на ходу, Мария Алексеевна. Смотри, не упади там. Я ловить не буду. Он развернулся и ушёл в кабинет. Маша осталась стоять на лестнице. Сердце грохотало в ушах, как молот по наковальне. «Он не верит, — поняла она с ледяной ясностью. — Он видит, что я вру. Просто пока не понимает, *о чём* я вру. Но он начнёт копать». Она сделала глубокий вдох, успокаивая пульс. Нужно быть осторожнее. Каждый шаг — улика. Каждый вдох — показание. Она продолжила подъём, вцепившись в перила мёртвой хваткой. Часы на стене показывали 11:30. В животе у Маши сработало нечто вроде внутреннего сигнала тревоги — голод, который раньше можно было игнорировать часами, теперь требовал немедленного внимания. Буквально *требовал*, как капризный диктатор, не терпящий возражений. Раньше — ещё какие-то месяцы назад — она спокойно могла протянуть до вечера на чае и воздухе. Теперь же? Если она не закидывала в себя что-нибудь существенное каждые три часа, руки начинали предательски дрожать, а мысли разбегались в стороны, как тараканы от света. Маша полезла в сумку и извлекла оттуда знакомый сверток в фольге. Два бутерброда с сыром и маслом. Хлеб — творение бабы Нюры — плотный, увесистый, из тех, что насыщают надолго. — Перерыв пять минут, — объявила она, разворачивая фольгу с тем деловым видом, будто речь шла о служебной необходимости. Антон, который до этого момента героически сражался с упражнением по *Passive Voice*, с облегчением швырнул ручку и откинулся на стуле. Задние ножки стула скрипнули угрожающе, но выдержали. Он смотрел на Машу с любопытством, наблюдая, как она методично, почти с инженерной точностью, откусывает хлеб. Без крошек. Без суеты. — А вы теперь всегда со своим ходите, Марь Алексеевна? — спросил он, и в голосе его прозвучало что-то вроде усмешки. — Боитесь, мы вас тут отравим? — Это диета, — коротко ответила Маша, прожевывая очередной кусок. — Дробное питание. Полезно для здоровья. — Диета? — Антон хохотнул, и звук этот отразился от стен. — Странная какая-то диета. На булках с маслом. Обычно тётки на одних салатах сидят, листья жуют. Он перестал раскачиваться на стуле и посмотрел на неё внимательнее. Прищурился, будто пытался разглядеть что-то важное. — А батя говорит, наоборот. Что вы поправились. Типа, раздобрели. Маша поперхнулась. Кусок хлеба встал где-то между горлом и пищеводом, намертво заклинив дыхание. Она закашлялась, прикрывая рот ладонью, и глаза её на мгновение наполнились слезами. — Что... говорит? — переспросила она, когда воздух наконец вернулся в лёгкие. — Ну, что щёки у вас появились, — простодушно сдал отца Антон, словно речь шла о чём-то совершенно безобидном. — И вообще... округлились. Он вчера дяде Валере говорил: «Училка наша наконец на человека стала похожа, а то была швабра шваброй». Маша почувствовала, как лицо начинает гореть — медленно, но верно, от шеи до самых корней волос. Они обсуждают её. Её тело. Глеб обсуждает её «округлости» с партнёрами, как будто речь шла о товаре или о скотине на рынке. Унизительно. И страшно — до дрожи в пальцах. Потому что если они видят «щёки», значит, скоро увидят и всё остальное. Свитер не всемогущ. — Твоему отцу кажется, — ледяным тоном отрезала она, запихивая недоеденный бутерброд обратно в сумку. Аппетит испарился, как и не было. — И вообще, обсуждать внешность женщины — это дурной тон, Антон. *Bad manners.* — Да ладно вам, — отмахнулся парень, словно речь шла о пустяке. — Это ж комплимент был. — Пиши давай. Пятое предложение. Антон со вздохом потянулся к тетради, как к чему-то тяжёлому и неприятному. — Тут сложно, — заныл он. — *«The house was built...»* или *«building»*? Маша вздохнула. Встала. Подошла к нему, чтобы заглянуть в тетрадь через плечо. Это было ошибкой — она понимала это даже в момент движения, но профессиональный рефлекс оказался быстрее инстинкта самосохранения. Быстрее здравого смысла. Она наклонилась над столом, опираясь одной рукой о столешницу. Свитер провис бесформенным мешком, скрывая очертания тела, но сама она оказалась слишком близко. В опасной близости. — Смотри, здесь пассивный залог, — начала она, указывая ручкой на строчку с ошибкой. — Действие совершается над предметом... В этот момент Антон — то ли решив почесать за ухом, то ли просто размявшись — резко дёрнул локтем назад. Движение было широким, размашистым, подростковым. Без координации и контроля. *Бам.* Его острый локоть с размаху врезался Маше прямо в живот. Чуть ниже пупка. Удар был не сильным, но плотным. Локоть не провалился в мягкую ткань, как это было бы у женщины, которая просто «раздобрела». Локоть встретил сопротивление — твёрдое, упругое, почти каменное. Как будто под свитером находился туго накачанный мяч. Матка, мгновенно среагировавшая на испуг, пришла в тонус и окаменела. Маша охнула и отшатнулась, прижав руки к ушибленному месту. Антон обернулся, испуганно потирая локоть. — Ой! Простите! Я не видел... Он замолчал. Смотрел на неё с недоумением, и в глазах его мелькнуло что-то вроде работы мысли. Он только что ткнул учительницу в живот. И это было... жёстко. Странно жёстко. — Ни фига себе, — пробормотал он, глядя на неё с нескрываемым удивлением. — Вы там что, пресс качаете под кофтой? Железная прям. Маша поняла мгновенно: это провал. Катастрофа. Если она сейчас смутится, промолчит или начнёт оправдываться невнятно — он расскажет отцу. «Батя, прикинь, у училки живот как камень». И Глеб сложит два плюс два. А Глеб умный. Слишком умный. Нужна ложь. Срочная, медицинская, скучная до зубовного скрежета. Такая ложь, которая объяснит и твёрдость живота, и неуклюжесть, и странную одежду. Маша выпрямилась. Убрала руки от живота. Поправила очки — этот жест всегда придавал ей уверенности. — Это не пресс, Антон, — сказала она сухо, почти безэмоционально, как будто объясняла очередное правило грамматики. — Я же говорила твоему отцу: у меня проблемы со спиной. — И че? — Я ношу корсет. Ортопедический. Жёсткий каркас, чтобы позвоночник не рассыпался окончательно. Она постучала пальцем по свитеру — чуть выше того места, куда пришёлся удар. — Пластик и рёбра жёсткости. Поэтому и «железная». Ещё вопросы по моей анатомии есть? Антон разочарованно протянул: — А-а-а... Корсет. Понятно. Я думал, вы карате занимаетесь. Ему стало скучно. Медицинские приспособления — это для стариков и больных. Тайна «твёрдого живота» была раскрыта и потеряла всякую привлекательность. — Нет, не карате, — Маша отошла от него на безопасное расстояние. Два метра. Не меньше. — Пиши. *Was built*. Она вернулась на своё место и села. Под свитером, там, куда пришёлся удар, кто-то недовольно шевельнулся. Первый ощутимый толчок за весь день. Маша положила руку на стол, чтобы унять дрожь в пальцах. «Корсет, — подумала она, глядя в тетрадь невидящим взглядом. — Отличная версия. Она объясняет всё. Абсолютно всё. Но теперь мне придётся тащить эту легенду до самого конца. До последнего дня». Маша закрыла за собой дверь комнаты Антона. По спине, под мокрым от пота свитером, бежала холодная струйка. Легенда о «корсете» сработала, да. Но это была, знаете ли, пиррова победа. Теперь ей предстояло носить этот виртуальный панцирь каждый гребаный день, контролируя любой вдох. Весело, блять. Она двинулась к лестнице. В доме стояла непривычная тишина — такая, что даже уши закладывало. Телевизор смолк. Прислуга, видимо, попряталась по углам. Вот именно такая тишина бывает, когда в дом входит кто-то чужой. И опасный. Маша начала спускаться. Ступенька. Вторая. На середине пролёта она замерла, потому что из кабинета Глеба — дверь приоткрыта чуть шире обычного — доносились голоса. Глеб говорил глухо, отрывисто. Недовольство прямо-таки сочилось из каждого слова. А отвечал ему другой голос. Вкрадчивый такой. Мягкий, как патока, в которую кто-то для веселья подмешал битое стекло. С этими характерными, чуть растянутыми гласными — узнаешь сразу человека, который привык допрашивать, а не просить. — ...Глеб, ну ты же умный мужик. Математику любишь. Посчитай сам. Маша вцепилась в перила так, что костяшки пальцев побелели. Она знала этот голос. Этот голос снился ей в кошмарах после того обыска в квартире Пчёлы. Этот голос она слышала на записях, которые Витя прослушивал с Филом. Владимир Каверин. Старший лейтенант. Или уже капитан? Опер, который стал бандитом страшнее любого вора в законе. Заклятый враг Саши Белого. Вот он, блять, здесь. Прямо сейчас. — У меня обязательства, Володя, — мрачно ответил Глеб. — Я слово дал. — Слово ты давал живому человеку, — мягко перебил Каверин. — А Белов — это ходячий труп. Вопрос времени. Недели, может, месяца. Он утонет, Глеб. И всех, кто с ним в одной лодке, утянет на дно. Зачем тебе это? У тебя сын, бизнес, дом вон какой... Маша стояла, не дыша. Чувствовала себя мышью, которая замерла под плинтусом, пока на кухне хозяйничает кот-людоед. Глеба вербовали. Прямо сейчас. В её присутствии, между прочим. И судя по молчанию Глеба, аргументы падали на благодатную почву. Очень благодатную. — Я не предлагаю тебе предавать, — продолжал голос Каверина, становясь жёстче. — Я предлагаю тебе вовремя отойти. Перевести активы. Сменить крышу. Мы обеспечим безопасность. Твой «Курс-Инвест» никто не тронет. Маша поняла: ей нужно бежать. Прямо сейчас, пока они говорят. Потому что если Каверин выйдет и увидит её... Узнает ли? Она же — серая мышь в очках, в огромном свитере, с пучком на голове. Для такого человека, как Каверин, она — мебель. Фон. Но если он узнает взгляд? Или вспомнит фото из ориентировок (если они вообще были)? Риск был смертельным. Буквально. Она продолжила спуск. Беззвучно, наступая на самые края ступенек, чтобы мрамор не скрипнул. Внизу, в холле, никого не было. Только на вешалке висело чужое пальто — дорогое, кашемировое — и на полу стоял чёрный кожаный дипломат. Маша достигла первого этажа. До спасительной входной двери оставалось пять метров. Она сделала шаг. И в этот момент — сюрприз, блять — дверь кабинета распахнулась настежь. — Я тебя услышал, Володя, — голос Глеба прозвучал громко. Он выходил провожать гостя. Маша замерла. Бежать было поздно. Любое резкое движение привлечёт внимание. Она инстинктивно вжалась в нишу под лестницей, где стояла огромная китайская ваза. Слилась с тенью. Сделала вид, что поправляет сапог. Классика жанра. Из кабинета вышли двое. Глеб — хмурый, с тяжёлым взглядом исподлобья. И он. Высокий, подтянутый, с неприятно правильным лицом и ледяными глазами. Владимир Каверин. Он был совсем рядом. Маша видела его профиль. Видела, как он улыбается — той самой «акульей» улыбкой. Но он был не один. Следом за ним, словно тень, вышел ещё один человек. Охрана. Маша скользнула взглядом по телохранителю и чуть не вскрикнула. Она знала его. Это был Бек. Нет, погоди, не Бек... Тот погиб. Это был кто-то похожий. Огромный, бритый наголо, в кожаной куртке. Но нет. Она присмотрелась. У этого парня был шрам через всю щеку. Маша вспомнила. Она видела его в офисе Белого полгода назад. Он работал в охране Космоса. Он открывал ей дверь, когда она приносила Вите обед. Он улыбался ей тогда. А теперь он стоял за спиной Каверина. Предатель. Перебежчик. Сука, одним словом. Он шёл прямо на неё. Каверин надевал пальто, которое подал Глеб. А охранник со шрамом сканировал периметр. Его взгляд — пустой, профессиональный взгляд бойцовской собаки — скользнул по холлу. По вешалке. По зеркалу. И уперся в Машу. Она стояла у вазы, сгорбившись, в нелепых очках и рейтузах, торчащих из-под пальто, которое она успела накинуть, но не застегнуть. Взгляд охранника задержался на ней ровно на секунду. Маша перестала дышать. Внутри всё сжалось в ледяной комок. Он меня знает. Он меня помнит. Охранник смотрел ей в глаза. Потом его взгляд скользнул ниже. На её бесформенный свитер. На стоптанные сапоги. На нелепую шапку в руках. В его глазах мелькнуло презрение. Он не узнал. Он увидел какую-то замарашку, прислугу, пустое место. Та яркая, дерзкая девочка Пчёлы, которую он знал, не могла — ну просто физически не могла — превратиться в это. Он отвернулся. — Всего доброго, Глеб Викторович, — сказал Каверин, застёгивая перчатки. — Жду звонка. До пятницы. Они вышли. Тяжёлая дверь захлопнулась, отсекая холод и запах опасности. Глеб остался стоять в холле. Он потёр переносицу, словно у него болела голова. Потом заметил Машу, которая так и стояла в тени под лестницей. — А, ты ещё здесь, — сказал он рассеянно. — Слышала? Маша мотнула головой. — Нет. Я только спустилась. — Хорошо, — кивнул Глеб. — Меньше знаешь — крепче спишь. Иди домой, Мария. Маша выскользнула за дверь, в морозную темноту. Ноги дрожали так, что она едва не упала на крыльце. Она прошла мимо чёрного джипа Каверина, который выезжал из ворот. Стёкла были тонированы, но она чувствовала на себе взгляд того охранника. Она не узнана. Пока. Но теперь она знала точно: кольцо сжалось. Враги не где-то в телевизоре. Они пьют коньяк в кабинете её работодателя. Вот так, блять, дела. Электричка — штука особенная. Она не едет, нет. Она *грохочет*, будто кто-то решил, что людям слишком комфортно живётся, взял жестяную коробку, напихал туда народу и потащил по рельсам. Пофиг на комфорт, пофиг на всё. Вагон полупустой — что само по себе чудо в час пик, хотя чудо подозрительное. Холод такой, что въедается в кости, несмотря на закрытые окна. Пахнет мокрыми валенками, дешёвым табаком и ещё чем-то — вот этим самым запахом бедности, который ты узнаешь всегда. Маша прижалась лбом к стеклу. Ледяному, мать его, как замёрзшее озеро. Вибрация шла прямо в череп, и дрожь в руках не заглушала, нет — просто добавляла ещё одну дрожь, механическую, бездушную. Встреча в холле разрушила всё. Последнюю иллюзию безопасности, за которую Маша цеплялась с отчаянием утопающего. «Тихая гавань»? Мираж, блять. Дом Глеба — не крепость, где можно переждать бурю. Это переговорная площадка для хищников. Каверин. Предатель-охранник со шрамом. Глеб, который колеблется, как флюгер на ветру. Она сидела на пороховой бочке. Фитиль горел — медленно, но верно. Вопрос был не в том, рванет ли. Вопрос — когда именно её разнесёт на куски. Маша оторвалась от стекла. Руки сами потянулись к сумке. Действовать надо было сейчас. Не завтра, не «как-нибудь потом», не когда звёзды сойдутся. Прямо сейчас, в этой грохочущей жестянке, пока страх ещё не парализовал окончательно. Кошелёк лёг на колени. Внутри — зарплата за неделю. Деньги, которые она мысленно уже потратила: творог, яблоки, может быть — о роскошь какая! — тёплые носки. Эти планы теперь казались наивными. Детскими, честное слово. Маша пересчитала купюры. Разделила на две неравные кучки. Большую — примерно две трети — свернула в тугую трубочку. Достала носовой платок, завернула деньги. Получился странный свёрток, похожий на контрабандный товар. «НЗ». Неприкосновенный запас. Тревожный фонд на случай катастрофы. Если завтра Глеб укажет на дверь. Если во дворе появится машина Каверина. Если охранник со шрамом вдруг вспомнит, где видел эту серую мышь в нелепых очках. Этих денег хватит на билет куда угодно — хоть в Сибирь, хоть в Воронеж. И на неделю жизни в дешёвой гостинице, где не спрашивают документов. Оставшаяся мелочь едва набиралась на хлеб и молоко. Творог отменяется. Яблоки — тоже. Режим экономии переходил в новую фазу. Название простое и ёмкое: блокада. Электричка дёрнулась и замерла. «Мытищи». Маша выбралась на платформу, плотнее запахивая пальто. Теперь каждый встречный казался потенциальной угрозой. Вон тот парень в кепке — не «наблюдатель» ли? А та машина у переезда — не «хвост»? Паранойя перестала быть болезнью. Она стала инструментом выживания. Самым ценным, блять, из всех. Дома, пока баба Нюра спала своим стариковским чутким сном, Маша продолжила подготовку. Достала из сумки бутерброды — те, что не доела на работе. Хлеб подсох, стал жёстким. Раньше она бы выбросила его без раздумий. Или отдала коту. Теперь она методично нарезала хлеб на мелкие кубики. Разложила на листе бумаги, на подоконнике, прямо над батареей. Сухари. Еда, которая не знает срока годности. Еда беглецов, заключённых, партизан. Пусть сохнут. Потом она ссыплет их в мешочек, положит в сумку рядом с деньгами. Если придётся бежать в лес или сидеть на вокзале сутками — она не умрёт с голоду. И *он* не умрёт. Это главное, понимаете? Закончив с хозяйством, Маша опустилась на кровать. Руки дрожали от усталости. Или от страха. Или от того и другого сразу — кто теперь разберёт. В комнате было темно. Только свет уличного фонаря падал на старое трюмо, высвечивая пыль. Маша посмотрела в зеркало. Оттуда на неё глядело существо — другого слова не подобрать, честное слово. Бесформенный свитер, серое лицо, очки, тусклый пучок волос. Глаза, обведённые тенями, смотрели настороженно и жёстко, как у загнанного зверя. В этом существе не осталось ничего от Маши Елисеевой. Той самой студентки иняза, красавицы, которая смеялась в машине Пчёлкина и строила планы на будущее. Той Маши больше не существовало. Та Маша была уязвимой. У неё имелись амбиции, страхи, любовь, гордость. Та Маша могла заплакать, испугаться, совершить ошибку. Этому существу ошибки непростительны. Здесь и сейчас ошибка равна смерти. Маша медленно сняла очки. Отражение расплылось, превратилось в размытое пятно. Стало легче смотреть. — Тебя нет, — прошептала она в темноту. — Маши нет. В голове что-то щёлкнуло. Последний переключатель. Стратегия получила название: «Скорлупа». Она — не женщина. Не личность. Не человек с именем и историей. Она — биологический контейнер. Спецтранспорт для доставки ценного груза из точки А в точку Б. Контейнер не имеет имени, понимаете? Контейнер не обладает правом на чувства. Контейнер не может быть красивым или уродливым — он обязан быть прочным и герметичным. Всё остальное — этот свитер, эти рейтузы, это серое лицо — упаковка. Камуфляж. Защитная оболочка. Главное находится внутри. Маша положила руку на живот. Жёстко. Без нежности, без материнских соплей. Как проверяют надёжность замка перед отправкой груза. — Ты — Груз, — произнесла она беззвучно. — Я — Оболочка. Мы должны дотянуть до весны. Без вариантов. Никаких «мой ребёнок». Никаких «крошка», «малыш», всей этой сентиментальной ерунды. Сентиментальность расслабляет. Расслабленность убивает. Существует только Задача: сохранить Груз, доставить его в пункт назначения (июль 1995 года). Любой ценой. Даже ценой собственной личности, если потребуется. Она легла в постель, не раздеваясь. Прямо в свитере, в носках. Так теплее. И так безопаснее — на случай, если придётся вскочить среди ночи и бежать, не теряя драгоценных секунд. Закрыв глаза, Маша ощутила странное раздвоение. Внутри неё, в темноте и тепле, жил своей жизнью Груз. Снаружи, в темноте и холоде, лежала Оболочка. А Маша… Маша растворилась где-то между ними. Исчезла до лучших времён. Если те вообще наступят. — Спи, контейнер, — скомандовала она себе строго. И провалилась в сон. Без сновидений, без образов. Чёрный, как колодец.