Двадцать пятая глава

Январское утро в Мытищах было тяжёлым — вот прямо вот так, словно кто-то из свинца его отлил и швырнул на землю. Снег? По самые крыши, естественно. Темнота такая, что хоть глаз выколи, густая, вязкая, и расступаться явно не собирается. Будильник звякнул ровно в семь. Месяц назад Маша вскакивала мгновенно — рывком, по-солдатски, точно и быстро, как положено. Сейчас её рука выплыла из-под одеяла медленно, почти лениво, и заглушила звонок одним плавным движением. Вскакивать не хотелось. Вообще никак. Она полежала ещё минуту в темноте, прислушиваясь к собственному телу. Тошнота отступила недели две назад — это, конечно, радовало. Зато появилось нечто иное. Тяжесть. Не та свинцовая усталость декабря, когда хотелось просто провалиться сквозь матрас и не просыпаться, нет. Сейчас это была плотная, почти физическая инертность. Тело налилось ртутью. Центр тяжести сместился, и это ощущалось буквально с каждым вдохом. — Подъём, — шепнула она себе, словно офицер перед строем. Маша медленно, осторожно повернулась на бок. Спустила ноги на ледяной пол и тут же, не вставая, нашарила шерстяные носки. Раньше она бы не заморачивалась вообще. Теперь появилось новое правило: сначала тепло — потом движение. Вот так вот. Она встала. Без резких рывков. Аккуратно выпрямила позвоночник, проверяя, не закружится ли голова. Всё в порядке, слава богу. На кухне баба Нюра гремела посудой, как всегда с утра. — О, выползла, — буркнула старуха, не оборачиваясь. — Мороз сегодня лютый, студентка. Минус двадцать. Одевайся теплее. — Угу, — кивнула Маша. На столе стояла миска с творогом. Жирным, деревенским, купленным у соседки. Раньше Маша такое не ела — берегла фигуру, да и вкус казался слишком резким, честно говоря. Теперь же она смотрела на миску не как на еду, а как на стройматериал. Белок. Кальций. Жиры. *Кирпичи для стройки.* Она села и начала методично загружать себя топливом. Ложка за ложкой. Без аппетита, без удовольствия. Просто процесс, и всё. Там, внутри, шла стройка. И если не подкинуть кирпичей, организм начнёт разбирать на материалы её собственные кости и зубы — она это знала. То ли из школьного курса биологии, то ли из глубинной памяти вида, какая разница. Она доела всё до последней крошки. Запила сладким чаем. Потом — сборы. Она надела ту самую юбку с распоротым поясом. Сверху — плотные колготки. Потом рейтузы. Раньше она бы умерла от стыда, надев их, блять, но теперь эстетика ушла куда-то далеко. Свитер. Ещё один свитер. Она превращалась в капусту, в неуклюжий, многослойный кокон. В зеркале отразилось нечто бесформенное, закутанное по самый нос. Никакой грации. Никакой «девушки бандита». Зато тепло. Зато *объект* защищён слоем шерсти и пуха, и это главное. Она намотала шарф. — Я ушла, баб Нюр. — С богом. Маша вышла на крыльцо и замерла. Ступеньки обледенели — это было видно даже в темноте. Раньше она бы сбежала вниз, скользя подошвами и рискуя, как обычно. Сейчас она вцепилась в перила рукой в варежке и начала спускаться боком, приставным шагом, проверяя ногой каждую доску. Медленно. Унизительно медленно для двадцатилетней девчонки, правда. Но эффективно. Она спустилась на землю, не поскользнувшись. Выдохнула облачко пара. — Нормально, — сказала она себе. — Тише едешь — дальше будешь. Она двинулась к калитке, чувствуя себя ледоколом, который медленно, но верно пробивает путь сквозь зиму. Вот честно, именно так. Полоса препятствий — вот прямо так, без прикрас. Дорога до станции превратилась за ночь в чистый издевательский квест. Тротуар? Ледяной желоб, естественно. И никто, блять, не подумал посыпать его песком. Пушистый снежок прикрывал голый лёд — мило так, предательски, специально для спешащих идиотов. Маша шла, уткнувшись взглядом себе под ноги. Впереди маячила спина грузного мужика, и она, по старой дурацкой привычке, решила его обогнать. Шагнула к краю. Под снегом — чистый лёд, предательский, скользкий. Сапог поехал вперёд с визгом. Небо с землёй поменялись местами мгновенно. Она не грохнулась. В последнюю секунду — судорожный взмах руками, хватание за воздух, немыслимый пируэт. Равновесие вернулось. Но резкий рывок, скручивание корпуса, напряжение пресса, удар пяткой об лёд — всё это отозвалось внутри тянущей болью где-то внизу живота. Там, в глубине, словно струна натянулась и чуть не лопнула. Маша застыла посреди дороги. Стояла, раскинув руки, дышала через раз. Вокруг спешили люди, кто-то чертыхнулся, огибая её. А она слушала тишину внутри себя. *«Оторвалось? Сместилось? Навредила?»* Боль затихала медленно, превращаясь в тупое нытьё. Холодный пот выступил под шапкой, несмотря на мороз в минус двадцать. — Дура, — выдохнула она беззвучно. — Куда ты, блять, летишь? Она осторожно перенесла вес на другую ногу. Вроде цела. Прежняя походка испарилась. Маша двинулась дальше, но теперь это была не походка двадцатилетней девчонки. Мелкие шаркающие шажки, ноги расставлены, переваливание с боку на бок — утка, честное слово. Центр тяжести опущен. Колени согнуты. Плевать, как это смотрится. Главное — не упасть. До платформы «Мытищи» она добралась минут за десять. Взмокла от напряжения. И тут же — гудок электрички. Её поезд. 8:15. Тот самый, на котором она всегда ездила, чтобы успеть к началу занятий. Поезд вкатился на станцию с грохотом. Двери разъехались с шипением. На платформе — черным-черно от народа. Толпа — единый многоголовый организм — рванулась на штурм вагонов. Битва. Локти, сумки, плечи, матерная брань. Люди вдавливали друг друга в тамбуры, чтобы уехать в тёплую Москву. Маша шагнула к краю платформы. Обычно она, юркая и тонкая, легко ввинчивалась в эту массу. Сейчас же, глядя на спрессованные тела в тамбуре, на мужика, который с разбегу утрамбовывал собой пассажиров, она увидела не транспорт. Она увидела пресс. Гидравлический пресс из курток, дублёнок и злости. Она представила, как её зажмут. Как чей-то жёсткий дипломат врежется ей в живот. Как толпа качнётся на повороте, сдавливая рёбра. Риск травмы — процентов девяносто. Риск для *объекта* — критический. Маша остановилась у жёлтой линии. В голове щёлкнул калькулятор. Не сядет — опоздает. Глеб ненавидит опоздания. Удар по репутации. Риск потерять работу. Сядет — рискует потерять *всё*. Двери начали закрываться, лязгая и отпружинивая от чьей-то спины. Маша шагнула назад. Потом ещё раз. — Поезжайте, — сказала она одними губами. Электричка дёрнулась и поползла мимо, унося давку и перегар. Маша осталась на пустой платформе. Следующий поезд — через двадцать минут. Он будет полупустым. Она опоздает. Придётся врать Глебу. Допустимая жертва. Маша поплотнее закуталась в шарф и отвернулась от ветра, защищая собой свою внутреннюю вселенную. Приоритеты расставлены окончательно. Напольные часы с маятником — тяжёлым, как приговор, понимаете? — выбили половину десятого ровно тогда, когда дверь за Машей захлопнулась. Полчаса опоздания. Первый раз вообще. За два месяца она появлялась к девяти, как заводная. А сегодня — вот так. В холле стояла тишина. Но не та, спокойная, нет. Эта звенела, как струна перед разрывом. Глеб Викторович замер у лестницы — руки в карманах, взгляд прикован к циферблату. Даже не обернулся, когда она вошла. Продолжал смотреть на стрелки, будто изучал их движение с какой-то научной дотошностью. — Точность — вежливость королей, Мария Алексеевна, — произнёс он наконец, и баритон его прокатился по холлу, отдаваясь от стен. — И обязанность тех, кто на зарплате. Мы договаривались на девять. Только после этого — взгляд на неё. Маша стояла у двери и выглядела именно так, как выглядит человек, прошедший через зимний ад. Шапка съехала набок, очки запотели до полной непрозрачности, шарф намотан так, словно она собиралась штурмовать Эверест. Дышала тяжело — последние метров пятьсот почти бежала, плюнув на свою новую осторожность, на «утиный режим», на всё к чертям собачьим. — Я знаю, — выдохнула она, стаскивая очки. Мир перед глазами размазался в цветное пятно. — И? — Глеб поднял бровь с той степенью равнодушия, что граничит с насмешкой. — Электричка опоздала? Будильник сломался? Какую историю ты сегодня приготовила? В голосе — ирония. Лёгкая, снисходительная. Он привык к оправданиям. Ждал их. И вот здесь у Маши внутри что-то сорвалось. Всё утро — напряжение, страх на платформе, боль от рывка на льду, эта унизительная медлительность собственного тела — всё сжалось в один раскалённый ком, который больше не хотел оставаться внутри. Гормоны, которые она так старательно игнорировала последние недели, взяли своё. Предохранитель — к чёрту. — Никакой истории! — рявкнула она, и шапка полетела на тумбочку с такой силой, словно она метала гранату. Глеб моргнул. Удивлённо. Почти растерянно. — Там лёд! — Голос Маши поднимался всё выше, и её трясло. — Сплошной каток от станции до вашего забора! Никто не чистит, песка нигде нет! Я шла и молилась только об одном — чтобы ноги целыми остались! Пальцы дрожали, путаясь в пуговицах пальто. — И электрички! — продолжала она. — Вы хоть раз ездили в тамбуре в час пик, Глеб Викторович? Когда вас вдавливают в стекло так, что рёбра хрустят? Я не вошла в поезд, потому что туда физически нельзя было войти без риска остаться калекой! Я человек, а не призрак! Я не умею проходить сквозь стены! Она замолчала, хватая ртом воздух. Холл наполнился тишиной — той самой, что бывает после взрыва. Маша застыла, и только сейчас до неё дошло, что она наорала. На работодателя. На человека, которого боится пол-района. *Всё. Конец. Сейчас он меня выгонит.* Но Глеб не орал. Он смотрел на неё с интересом — неподдельным, почти любопытным. Вместо той самой «серой мышки» перед ним стояла фурия. Бледная, растрёпанная, с горящими глазами. — Надо же, — произнёс он тихо. — А у училки характер имеется. Он медленно спустился с последней ступеньки и двинулся к ней. Маша инстинктивно прижалась спиной к двери. Но бить он не собирался. Он смотрел на её одежду — многослойную, нелепую. На дрожь. На руки, красные от мороза. — Ты права, — сказал он неожиданно спокойно. — Ездить сейчас — сущий кошмар. Зима лютая, дороги — катастрофа. Покачал головой. — Смотрю я на тебя, Мария... Ты убиваешь по три часа в день на дорогу. Приезжаешь выжатая до последней капли. Нервная. Злая. А мне нужен педагог спокойный. Для сына. Маша насторожилась. Куда он ведёт разговор? — Я буду выходить раньше, — быстро сказала она, уходя в оборону. — Больше не повторится. — Зачем? — Глеб пожал плечами. — Зачем эта показуха? Вставать в шесть, мёрзнуть на платформах... Глупость. Нерационально. Пауза. Взгляд прямо в глаза. — У меня есть предложение. Дом большой. Третий этаж пустует. Там гостевая спальня, санузел отдельный. Маша почувствовала, как холод пополз по спине. Медленно. Липко. — Переезжай сюда, — просто сказал Глеб. — На зиму. С понедельника по пятницу. Будешь жить в тепле, на полном обеспечении. Высыпаться. Антону больше времени уделять. А в выходные — домой, к своей... маме? Или с кем ты там. Это было предложение, от которого отказываются только дураки. Комфорт. Безопасность. Тепло. Еда. Никакого льда, никаких давок. Идеальные условия для *сохранения*. Но Маша услышала в этих словах совсем другое. Она услышала лязг захлопывающейся ловушки. Жить здесь? Под одной крышей с Глебом? Это — завтраки вместе. Это — он заметит, что её тошнит от кофе. Это — он увидит, как растёт живот. Через месяц это уже не спрячешь свитерами, если ходить перед ним в домашнем. Здесь, под одной крышей, её тайна протянет максимум неделю. А дальше начнутся вопросы. «Кто отец?». «Где он?». И что она ему скажет? «Отец — Витя Пчёлкин, которого ваши люди считают мёртвым»? — Нет, — выпалила она слишком резко. Глеб нахмурился. — Почему? Денег за жильё не возьму. Зарплата прежняя. — У меня... — Маша лихорадочно искала причину. — У меня бабушка больная. Я не могу её оставлять на неделю. Ей уколы нужны. Уход постоянный. Ложь вылетела легко, как дыхание. Баба Нюра была здорова, как танк, но Глеб этого не знал. Глеб посмотрел на неё с сомнением. — Бабушка... Ну, как знаешь. Но смотри, Мария. Если ещё раз увижу, что ты на грани обморока — поселю насильно. Мне трупы в доме не нужны. Развернулся. Пошёл к кабинету. — Иди к Антону. Он ждёт. И чаю выпей, у тебя лица нет. Маша осталась стоять у вешалки. Ноги — ватные, тяжёлые. Она только что отказалась от рая ради того, чтобы сохранить свой ад в секрете. Но Глеб уже расставлял флажки. «Поселю насильно». Кольцо сжималось. Маша поволокла себя на второй этаж. Ноги гудели — честное слово, будто кто-то методично прошёлся по ним молотком, отбивая каждую косточку. Верхняя одежда снята, а толку? Свинцовая усталость всё равно липла к телу, как мокрая газета, от которой не отдерёшься. Дверь в комнату Антона — настежь. Вместо того чтобы сидеть с учебником (ну, как положено нормальному ученику перед уроком), парень устроился на ковре перед телевизором. Экран светился ярко, звук выкручен на полную — так громко, что Маша услышала голос диктора ещё с лестницы. — ...по предварительным данным, взорван автомобиль марки «Джип Чероки», — бесстрастно сообщал диктор НТВ. Голос — механический, будто зачитывал сводку погоды. — Взрывное устройство мощностью около двухсот граммов в тротиловом эквиваленте было заложено под днищем... Маша замерла на пороге. Сердце пропустило удар — один, второй, — а потом забилось где-то высоко, под самым горлом. Дышать стало трудно. На экране — остов машины. Закопченный, искореженный, торчит посреди заснеженного московского двора, как скелет какого-то доисторического животного. Вокруг суетятся пожарные, мигают проблесковые маячки милиции — красные, синие, снова красные. Оператор взял крупный план: искореженный металл, осколки стекла на снегу. Осколки россыпью, блестят, как рассыпанные драгоценности. Маша вцепилась в дверной косяк — так крепко, что пальцы побелели. Она знала этот двор. Не Бирюлево, нет. Это где-то в центре, недалеко от офиса. И джип... Чёрный, широкий, солидный. Такой был у Фила. И у Макса. У Вити — другой, но они часто менялись машинами. То ли из суеверия, то ли из осторожности. — Во дают! — восхищённо выдохнул Антон, не замечая учительницу за спиной. — Чисто боевик! Ба-бах — и нету тачки. Маша почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Не та утренняя, первая, которая отступила недели две назад. Эта — другая. От ужаса, от невозможности понять. Она смотрела на чёрный скелет машины и пыталась вычислить: был там кто-то внутри? Диктор молчал о жертвах, говорил только о «пострадавших». Живы? Или это уже чья-то могила, замаскированная под сводку новостей? — Выключи, — сказала она. Голос прозвучал хрипло, чужой — будто позаимствовали у кого-то другого. Антон обернулся. — О, Марь Алексеевна! Видели? Это ж Кутузовский! Прямо в центре шмаляют! — Я сказала — выключи! — рявкнула Маша, шагнув в комнату. Выхватила пульт из рук парня и нажала красную кнопку — так резко, что пластиковая штучка едва не вылетела у неё из пальцев. Экран погас. Комната погрузилась в тишину — густую, плотную, такую, что в ней можно утонуть. Антон обиженно надул губы. — Ну чего вы... Интересно же. — Это не интересно, Антон. Там могли погибнуть люди. Чьи-то отцы, сыновья. Это не кино. Антон фыркнул, закидывая ногу на ногу — с таким видом, будто она сказала что-то глупое и наивное. — Да ладно вам. Это ж бандиты. Их не жалко. Он потянулся за жвачкой — небрежно, лениво. Как будто только что не обсуждал смерть. — Батя говорит, скоро их всех перегасят. Вчера дядя Валера приезжал, они с отцом на кухне орали до ночи. Я подслушивал. Маша замерла, не донеся руку до учебника. Рука повисла в воздухе. Словно кто-то нажал на паузу. — Дядя Валера? — Ну да, партнёр отца. Толстый такой. Он говорил, что Белый совсем берега попутал. Что его сейчас щемят со всех сторон — и менты, и чеченцы. И что надо валить из темы, пока воронка не засосала. Маша почувствовала, как пол уходит из-под ног. Медленно, но верно — будто кто-то потянул за невидимый рычаг. Белый. Саша Белый. В этом доме произносят это имя. Не как имя абстрактного «крестного отца» из газет, не как персонажа из криминальной хроники. А как имя *партнёра*. Или конкурента. Или того, от кого зависят дела Глеба. — А отец что? — спросила она тихо. Забыв, что должна быть строгой учительницей. — А батя психанул, — охотно сдал отца Антон. — Сказал, что мы в доле и соскакивать поздно. Типа, если Белый утонет, то и нас накроет. Сказал Валере: «Сиди тихо и не дёргайся, пока Саня вопросы решает». Антон развернул жвачку и сунул в рот — буднично. Будто только что не выдал государственную тайну. — Так что, если тут стрелять начнут, мы с батей на Кипр свалим. У нас там дом есть. А вы тут сами разбирайтесь со своими электричками. Маша медленно опустилась на стул. Всё встало на свои места — будто кто-то взял пазл и наконец вставил последний недостающий кусочек. Глеб Викторович — не просто богатый коммерсант. Он связан с Бригадой. Он — часть их экономической системы. Может, он отмывает их деньги. Может, ведёт легальный бизнес под их крышей. Но он — «свой». И он знает Сашу. Называет его «Саня». Это значило две вещи. Первая: здесь, в этом доме, небезопасно. Если начнут бить по Белому, могут ударить и по Глебу. Этот особняк может взлететь на воздух так же, как тот джип в новостях — быстро, внезапно, без предупреждения. Вторая: Глеб может знать про Витю. Жив он или нет. Где он. И если Глеб узнает, *кто* такая Мария Алексеевна... Если он поймёт, что училка его сына — это та самая «девка Пчёлы», которую считают мёртвой... Он может сдать её. Или использовать как козырь в игре. Или просто убрать, чтобы не было лишних свидетелей. Маша посмотрела на Антона. На этого болтливого, глупого подростка, который только что, сам того не ведая, разрушил её иллюзию убежища. Она не в укрытии. Она в тылу врага. Или союзника. Но в любом случае — на линии фронта. — Открывай учебник, — сказала она мёртвым голосом. — Страница сорок пять. — Опять грамматика? — заныл Антон. — Грамматика, Антон. Это единственное, что в этом мире подчиняется правилам. Пиши. Она смотрела в книгу, но буквы прыгали перед глазами — мелкие, чёрные, бессмысленные. В голове крутилась одна мысль: *«Мы в одной лодке. И эта лодка горит».* Аптека у станции работала до девяти. Маша запомнила это ещё на второй неделе, когда поняла, что паспорт тут никого не волнует, как, впрочем, и всё остальное. Она зашла внутрь, стряхивая снег с воротника — липучий такой, въедливый, будто намертво прилип и не собирается отваливаться. Пахло специфично. Не то чтобы противно, но и приятным не назовёшь. Лекарства, хлорка, какие-то сушёные травы в пакетиках. Всё это висело в воздухе густым облаком над прилавком, где дремала полная тётка в халате, явно мечтающая дожить до конца смены без суеты. Маша подошла к витрине. Пересчитала купюры — мятые, потрёпанные, явно через десять рук прошедшие. Денег в обрез. Глеб платил исправно, да, но цены росли так, будто кто-то там наверху решил устроить гонки: кто быстрее — инфляция или твоя жалкая зарплата. Маша прикинула. Хватит. Если на этой неделе без масла обойтись — хватит. — Мне «Гендевит», пожалуйста. Провизорша зевнула — широко, беззастенчиво — и потянулась к полке, где стояли пузатые баночки с жёлтыми крышками. — Одну? — Две. Обычные советские поливитамины. Жёлтые драже, сладкие снаружи, кислые внутри. Для детей и беременных. Маша взяла баночки, почувствовав, как они греют ладонь. Первая инвестиция в *проект*. Не еда, которая сгорает за час, оставляя пустоту в желудке, а настоящий строительный материал. Из аптеки она свернула в соседний промтовары. Там пахло дешёвым мылом и резиной — запах, от которого раньше воротило, а теперь просто мимо. — И... вот эти. Рейтузы. Шерстяные, с начёсом, грязно-бежевые, с тугой резинкой внизу. Вещь, которая убивает любую сексуальность на корню. Вещь, которую прежняя Маша не надела бы даже под дулом пистолета. А теперь — спасательный круг. — Размер? — Пятьдесят второй. — Утонете же, девушка, — хмыкнула продавщица, окидывая её критическим взглядом. — Мне на вырост. И чтобы не давило. Маша забрала сверток. Объёмный, мягкий, будто в нём не кусок шерсти запакован, а надежда на выживание. Новая броня. Некрасивая, зато надёжная. Дома она выложила покупки на кровать. Баночки с витаминами встали рядом с будильником — два жёлтых стража. Рейтузы легли на стул во всей своей бежевой неприглядности. Теперь нужно было освободить место. Физически и символически. Маша открыла дорожную сумку — ту самую, с которой бежала из Бирюлево. На дне лежали джинсы. Настоящие *Levi's*. Плотные, тёмно-синие, с идеальной посадкой, которую за деньги не купишь. Витя подарил их в октябре, сказав, что у неё в них «лучшая задница в Москве». Она любила эти джинсы. Символ удачи, красоты, принадлежности к элите. К тем, кто живёт не просто так, а красиво. Маша достала их. Ткань холодная, жёсткая, будто замороженная. Приложила к себе, глядя в зеркало. Даже визуально понятно: пояс не сойдётся. А если сойдётся — перережет дыхание ему. Эти джинсы были сшиты для девочки, которая пила шампанское и танцевала до утра. Для женщины, которая носит новую жизнь и ест творог через силу, они бесполезны. Более того — опасны. Маша медленно свернула джинсы. Аккуратно, шов к шву. Резать не стала — слишком театрально. Просто убрала на дно сумки, под книги и свитера. Туда, где духи, помада и шёлковый шарфик. В музей прошлой жизни, который пока не закрыли окончательно. — До востребования. Потом взяла рейтузы. Натянула, ощущая, как ткань облепляет ноги и ползёт всё выше. Огромные, смешные, до подмышек доходили. Зато тепло. И нигде не давило. Живот получил свободу. Долгожданную, выстраданную. Сверху — ночнушку. Открыла баночку «Гендевита». Вытряхнула жёлтый шарик на ладонь. Закинула в рот. Сладкая оболочка начала таять, уступая место кислой аскорбинке, которая резанула по языку. Маша выключила свет и легла. Вкус витамина был вкусом надежды. Странной, непривычной, но настоящей. Она утеплила периметр. Запаслась ресурсами. Спрятала улики прошлой красоты, как контрабандист прячет товар. Теперь она — капсула. И капсула готова к зимовке.