Двадцать восьмая глава

Апрельское солнце било в грязное стекло. Нещадно, безжалостно. Высвечивало каждую пылинку, каждую частицу мёртвого воздуха, застывшую в танце никому не нужном. Будто специально выискивало, над чем ещё поиздеваться. Ну, нравится ему это дело. Маша проснулась поздно. Около десяти. Может, позже — точно не помнила. И знаете что? Похуй. Будильник молчал. Тот самый, что годами вырывал её из темноты в пять утра, теперь сидел на тумбочке бесполезной железякой. Ему больше не было дела до её жизни. Уроки кончились. Работа испарилась. Гонка остановилась — внезапно, резко, как машина на красный свет. И вот она лежит. Лежала под одеялом и слушала капель. Монотонную. Бесконечную. Прекрасно, блять. Тело ощущалось не своим. После вчерашнего — после джипа, после стресса, после того, как её жизнь перевернули, как блин на сковороде — мышцы налились тяжестью. Не приятной усталостью после долгой прогулки, нет. Это была вязкая, липкая апатия, словно кто-то залил в вены цемент. Ну и что с того? Организм понял, что бежать больше некуда. И выключился. Просто так. «Вставай», — приказала она сама себе. «Зачем?» — откликнулось тело ленивым эхом. — «Холодильник забит. Денег навалом. Врач сам приедет. Лежи. Инкубируй». И ведь не поспоришь. Маша заставила себя сесть. Силой. Через не хочу. Потому что надо, понимаете? Комната изменилась до неузнаваемости. Раньше это была келья аскета: кровать, стул, книжная стопка. Всё. Теперь — склад. На столе громоздились коробки с соком Rich, банки детского пюре (Витя почему-то решил, что ей уже пора это жрать), упаковки витаминов Materna — дорогих, импортных, с названиями на трёх языках. Красота, да? На стуле висел новый халат. Махровый. Розовый, пушистый, до тошноты «милый». Витя притащил его вчера, заявив, что в старом она похожа на военнопленного. Ну спасибо, конечно. Маша смотрела на халат с отвращением, почти физическим. Это был символ. Новая роль. Домашнее животное на откорме. Вот так вот. Но в комнате было холодно. А халат — тёплым. Она вздохнула, сдалась и натянула его на себя. Мягкая ткань обволокла тело. Уютно. Тепло. Мерзко. Все три одновременно. Она вышла на кухню. Баба Нюра, которая ещё месяц назад считала каждое полено в печке, теперь жарила что-то на сковороде, насвистывая себе под нос. Жизнь удалась. На столе красовалась новая электрическая плитка (ещё один подарок Пчёлы), а рядом — коробка французских круассанов. Настоящих. Из Москвы. О, сколько раз она мечтала об этом! — Проснулась, барыня? — весело объявила старуха. — А Виктор-то уже звонил. На пейджер скидывал. Велел творог тебе есть. Я вот сырников накрутила. Из того, дорогого. Ешь, давай. Она поставила перед Машей тарелку. Сырники — пышные, золотистые, политые сметаной — выглядели как с обложки журнала. Прямо с картинки. Раньше Маша мечтала о такой еде. Сейчас она смотрела на тарелку и видела не завтрак. Она видела инструкцию. Простите, но это так. «Велел есть». Витя не был здесь физически. Но он заполнил собой всё. Он дёргал руками бабы Нюры, как кукловод. Он диктовал меню. Он решал, во сколько ей вставать. Её кухня превратилась в филиал его офиса. И ведь ему всем — этому коллективному Вите — не объяснишь, что она тоже человек. — Спасибо, — сухо сказала Маша. Взяла вилку. Отломила кусок. Вкусно. До неприличия вкусно. Но каждый кусок приходилось проталкивать в глотку усилием воли. Потому что это была не её еда. Это был корм. Честное слово. В комнате запищал пейджер. Снова. Маша даже не дёрнулась. Она знала, что там. Угадаете? Напоминание. Контроль. Забота в кавычках. Вот так вот. Она жевала сырник, глядя в окно на грязный снег, и чувствовала, как невидимые нити затягиваются вокруг шеи, запястий, лодыжек. Туже, туже. Её спасли. Её накормили. Её лишили голоса. И знаете что? Похуй им на всё это. Врача звали Инга Львовна. Женщина неопределённого возраста — где-то между сорока и вечностью — с укладкой, которая наверняка пережила бы ядерную войну, и в костюме, стоившем как три бабы-Нюриных дома. Под медицинским халатом, между прочим. Чемоданчик у неё был такой, что его цена могла бы накормить весь посёлок месяца два, не меньше. О, сколько раз Маша видела таких! Приехала ровно в десять. Ни минутой раньше, ни секундой позже. Никаких «здравствуйте», никаких «как дела, как самочувствие». Зашла в комнату так, будто пришла принимать объект после ремонта. Глянула на старые обои с таким выражением лица, будто увидела плесень на хлебе, но тут же переключилась. На объект. Ну, нравится ей это дело. — Ложитесь, — бросила она, кивнув на диван, который продавился ещё при Хрущёве. — Кофту задрать. Халат снять. Маша послушалась. Легла. И стыд — такой липкий, противный — полез ей в горло. Стыдно было живота, огромного, как арбуз. Стыдно отёкших ног. Стыдно дешёвого белья, которое она носила ещё со школы. И знаете что? Похуй этой врачихе на всё это. Инга Львовна натянула перчатки. Латекс щёлкнул — резко, громко. Как затвор. Прямо с таким звуком. Начала осмотр. Руки у неё были профессиональные, холодные и совершенно беспощадные. Мяла живот, мерила сантиметровой лентой, слушала трубкой сердцебиение плода. Всё быстро, чётко, без лишних слов. Честное слово, будто корову на ярмарке осматривала. При этом к Маше она ни разу не обратилась. Вообще ни разу. Вам когда-нибудь удавалось быть невидимкой в собственном теле? А чувствовать, как тебя обсуждают, будто ты мебель? Она говорила с бабой Нюрой, которая стояла у двери, вытирала руки о передник и смотрела на «московскую докторшу» так, будто та сошла с небес. — Так, Анна Петровна, — диктовала Инга Львовна, царапая ручкой по карте. — Пастозность голеней второй степени. Гипертонус матки умеренный. Значит, слушайте внимательно: соль убрать полностью. Никаких ваших огурцов и квашеной капусты. Мясо только отварное. — Да она не ест мясо-то толком... — робко вставила баба Нюра. — Заставите, — отрезала врач. — Виктор Павлович оплатил доставку говядины. Ваша задача — проконтролировать, чтобы белок поступил в организм. Если будет отказываться — звоните мне или ему. Маша лежала, смотрела в потолок. Видела там трещины, паутину в углу. Они обсуждали её питание так, будто она была породистая кобыла перед скачками. «Заставите». «Белок должен поступить». Угадаете, что она при этом чувствовала? Блять, они говорили о ней в третьем лице, а она лежала в метре от них! — У меня изжога от мяса, — сказала Маша тихо. Попыталась хотя бы. Инга Львовна даже не взглянула. Просто не соизволила повернуть голову. — «Ренни» в пакете с лекарствами. Принимать по инструкции. Анна Петровна, вы записали? Гулять два раза в день по сорок минут. Не по льду. Расчистите дорожку во дворе. Потом врач достала из чемоданчика портативный аппарат. Вот такой навороченный, блестящий. В 95-м году переносной УЗИ-сканер был фантастикой. Такой штукой обладали только очень богатые клиники, и то не все. Витя достал лучшее. Естественно. Ну, нравится ему это дело — показать, что может. Инга Львовна выдавила на Машин живот холодный, липкий гель. Повела датчиком. Аппарат зашуршал тихо, на маленьком чёрно-белом мониторе поплыли серые разводы. Как в каком-то фантастическом фильме, честное слово. Маша инстинктивно приподняла голову, пыталась заглянуть в экран. Сердце забилось быстрее — так, что аж в висках застучало. Там, в этой серой мути, был он. Или она. Впервые она могла увидеть того, ради кого разрушила свою жизнь. Реальная история: именно в этот момент она поняла, что хочет знать. Отчаянно хочет. — Все в норме, — сухо прокомментировала врач, глядя в монитор. — Сердцебиение ритмичное. Размеры соответствуют сроку. Крупный плод. Маша вытянула шею, пыталась разобрать хоть что-то. Хоть силуэт, хоть намёк. — Кто там? — спросила она. Голос дрогнул, предал её волнение. — Мальчик? Девочка? Видно? Инга Львовна нажала кнопку, зафиксировала кадр. Потом медленно вытерла датчик салфеткой. Такими неторопливыми движениями, будто времени — вагон. Экран погас. Просто взял и погас, вот так вот. — Видно, — спокойно ответила она. — Прекрасно видно. — Ну так кто? — Маша подалась вперёд, не обращая внимания на липкий живот. — Скажите! Врач сняла очки и посмотрела на Машу. Взгляд был абсолютно непроницаемым. Как бетонная стена. Вам когда-нибудь удавалось видеть вот эти холодные глаза, за которыми — ничего? А чувствовать, как тебя оценивают и находят недостойной ответа? — У меня инструкции от Виктора Павловича. — Какие ещё инструкции? — не поняла Маша. Или не хотела понять. — Заказчик просил не сообщать пол ребёнка матери, — отчеканила Инга Львовна. — Он хочет, чтобы это был сюрприз. Или хочет узнать первым. Это его право. — Его право?! — Маша села, забыв про тяжесть, про всё. — Это моё тело! Это мой ребёнок! Я имею право знать! — Вы имеете право выполнять предписания врача, — жёстко осадила её Инга Львовна, захлопывая чемоданчик. Щелчок замка прозвучал как приговор. — Я работаю на того, кто платит. В контракте прописана конфиденциальность. Она встала. Разгладила халат. — Салфетки на столе. Вытритесь. Я приеду через неделю. Кровь возьмёт медсестра завтра утром. Она повернулась к бабе Нюре. Даже не попрощалась с Машей. — Проводите меня. И помните про соль. Дверь закрылась. Вот так просто — хлоп, и нет её. Маша осталась сидеть на диване с голым, липким от геля животом. Униженная. Раздавленная. И знаете что? Похуй было всем в этой комнате, кроме неё. Витя не просто контролировал её еду. Он приватизировал информацию. Даже знание о том, кого она носит под сердцем, теперь принадлежало ему. Я последние несколько минут отчаянно искала в её голове объяснение, почему так можно, однако не находила ответа ни в чём, кроме того факта, что он платил. Ну, или второй вариант: весь мир сошёл с ума, а она не заметила. Она была просто контейнером. А контейнеру не обязательно знать, что лежит внутри — золото или серебро. Главное — довезти. Честное слово. Телефон завыл, как раненый зверь. Резко, пронзительно — так, что по спине пробежала дрожь. Маша даже не успела прийти в себя после визита врача, не успела вытереть этот проклятый гель с живота, как старый чёрный аппарат на стене коридора взорвался трелью. Требовательной, настойчивой, не терпящей отлагательств. Из кухни донёсся грохот посуды и голос бабы Нюры: — Машка! Тебе! Хозяин на проводе! Витя. Конечно же, Витя. Маша выдохнула — тяжело, протяжно, словно перед прыжком в ледяную воду. Натянула халат, запахнула его так плотно, будто надевала броню перед боем. Вышла в коридор. Сняла трубку. — Да. — Ну что, доклад получен! — голос Вити звучал бодро, почти весело. На заднем плане слышались голоса, шум офиса, жизнь. Настоящая жизнь, где люди решали дела, смеялись, куда-то спешили. — Инга отзвонилась. Всё в норме, говорит. Полёт идёт по плану. Гемоглобин только подкачал, но это мы быстро мясом поднимем. Он говорил так, как говорят с водителем, который вовремя доставил посылку. Быстро, деловито, без лишних слов. Транспортная накладная подписана — можно двигаться дальше. — Витя, — перебила его Маша. Тихо, но твёрдо. — Зачем ты это сделал? — Что? — он не понял. Или сделал вид, что не понял. — Мясо протухло? — Пол, — выдохнула она. — Почему ты запретил ей говорить мне пол ребёнка? — А-а-а... это, — в трубке прозвучал смешок. Лёгкий, беззаботный. — Да ладно тебе, Маш, не будь занудой. Это же интрига! Сюрприз, понимаешь? Как в «Киндер-сюрпризе», только по-настоящему. Я хочу, чтобы мы узнали вместе. Или я первый. А то какой интерес? — Интерес? — Маша прислонилась лбом к холодным обоям. — Витя, это моё тело. Я его ношу. Я буду рожать. Мне нужно знать, к чему готовиться. — К счастью готовься, — отмахнулся он. — Какая тебе разница — синие ползунки или розовые? Я куплю и те, и другие. В общем, тема закрыта. Это мой каприз, имею право. Я плачу за банкет. «Я плачу за банкет». Фраза ударила, как пощёчина. Чёткая, громкая, безапелляционная. Он действительно не понимал. Для него всё это было развлечением, игрой, приятным ожиданием. Он не чувствовал тяжести. Не знал изжоги. Не испытывал страха. Он просто купил билет в первый ряд и теперь хотел сохранить интригу до самого финала. — Ладно, — сказала Маша. Пусто, без эмоций. Спорить было бесполезно. — Это всё? — Не всё, — тон Вити изменился. Стал серьёзным, рабочим. — Теперь по логистике. Срок у нас какой? Конец мая — начало июня? — Врач говорит десятое июня. — Отлично. Значит, так. Я договорился в ЦКБ. Управделами Президента. Лучше не бывает, Маш. Палата люкс, отдельный блок, охрана на этаже. Телик, видак, душ — всё в номере. Ложиться придётся заранее, числа двадцатого мая. Чтобы под присмотром. Маша молчала. ЦКБ. Кремлёвская больница. Круто. Безопасно. И снова — решение, принятое без неё. — А документы? — спросила она. — Витя, у меня нет паспорта. Я в розыске, если ты забыл. Или числюсь мёртвой. В ЦКБ без документов даже уборщицу не пустят. — Обижаешь, — хмыкнул Пчёлкин. — Я что, дилетант? Вопрос решён. Послышался шорох бумаги. — Завтра человек привезёт тебе пакет. Там новый паспорт. Фотографию взяли из твоего старого студенческого, немного подшаманили, будешь выглядеть постарше. — Чей паспорт? — напряглась Маша. — Твой. Только теперь ты не Мария Сухова. Ты — Мария Волкова. Маша замерла. — Волкова? — Ну да. А что? Звучит нормально. Не броско, но и не лоховская фамилия. Прописка московская, штамп о браке стоит, так что вопросов у врачей не будет, откуда пузо. Мужа, кстати, зовут Андрей. Он якобы в длительной командировке, полярник. Он хохотнул собственной шутке. Маша медленно сползла по стене на табуретку под телефоном. — Ты сменил мне имя... — Я обеспечил тебе легализацию, — жёстко поправил Витя. — Суховой там быть не может. Сухова — это палево. А Волкова — честная женщина, рожает на деньги мужа-полярника. Всё чисто. Привыкай, Маш. Тебе с этой ксивой жить, пока всё не утихнет. — А меня ты спросил? — прошептала она. — Хочу ли я быть Волковой? — Маш, кончай. Сейчас не до жиру. Тебе шашечки или ехать? Тебе надо родить здорового пацана... ну или девку... и не сесть в тюрьму. Я делаю всё, чтобы так и было. Твоя задача — жрать творог и не отсвечивать. Поняла? В трубке на заднем плане кто-то крикнул: «Вить, там Шмидт приехал!» — Всё, я побежал, — бросил Пчёлкин. — Завтра курьера встретишь. Целую. Пацану привет. Гудки. Короткие, частые, безжалостные. Маша сидела с трубкой в руке, не в силах пошевелиться. Марии Суховой больше не существовало. Она растворилась, испарилась, исчезла — как дым от погасшей свечи. Теперь была Мария Волкова. Жена полярника. Пациентка ЦКБ. Женщина без прошлого, с чужой фамилией и чужой судьбой, которую нарисовали для неё, словно театральную декорацию. — Волкова, — попробовала она слово на вкус. Чужое. Холодное. Она положила трубку. Витя не просто взял управление на себя. Он стёр её личность ластиком и нарисовал новую — удобную, подходящую для его схемы. И самое страшное заключалось в том, что он был прав. Это было единственное разумное решение в их положении. Маша сидела за столом, глядя на пейджер, который снова замолчал. Мария Волкова. Жена полярника. Её стёрли. Её переписали. Она открыла ящик стола — нехотя, будто боялась нарваться на что-то слишком личное, слишком её. Под учебниками английского (никому они, блять, больше не нужны) лежала старая общая тетрадь в клеточку. Из тех, в которых когда-то писались конспекты по лексикологии — аккуратненько, с подчёркиваниями цветной ручкой, с верой в то, что всё это зачем-то. Та жизнь казалась чужой. Как будто не её вообще. Маша достала тетрадь. Перевернула обложку. Открыла чистую страницу — белую, девственно пустую, почти неприлично чистую. Взяла ручку. Зажала её в пальцах так, будто кто-то вот-вот выхватит. Параноик-мать, честное слово. Витя запретил ей знать пол ребёнка. Взял и приватизировал эту информацию — легко так, по-деловому, как заводы приватизируют. Без объяснений, без вопросов. Сделал её частью своего шоу. Он дал ребёнку фамилию, будущее, охрану, деньги — всё, кроме главного, блять. У ребёнка не было голоса. Не было никого, кто бы говорил с ним просто так, без планов на завтрашний день, без расчётов. Маша вывела на первой строчке дату. Апрель 1995. Остановилась. Посмотрела на буквы. И написала дальше: «Здравствуй. Я не знаю, кто ты. Папа играет в секреты, врач — в молчанку. Для них ты — Плод, Наследник, Сюрприз. Объект инвестиций, охраняемый лучше сейфа в банке. Но я-то знаю, что ты слышишь меня. Они могут дать тебе любую фамилию — хоть Волков, хоть Романов, хоть, блять, Габсбург какой-нибудь. Но имя дам тебе я. И это будет наше с тобой имя. Тайное. Пока мы здесь, в этой комнате, я буду звать тебя...» Она остановилась. Ручка зависла над бумагой — боялась коснуться, что ли. Ей нужно было имя. Такое, которое не имело бы ничего общего ни с «Бригадой», ни с войной, ни с деньгами. Что-то тёплое. Что-то живое, честное слово. Она написала: «Лисёнок». Глупо? Да. Сентиментально до невозможности? Абсолютно. Непедагогично вообще? Похуй. Это было её слово. Её единственное, блять. «Ты — Лисёнок. Ты сидишь в норе, как и я. Мы прячемся. Но скоро мы выйдем. И я обещаю: я не дам им сделать из тебя функцию. Ты будешь просто человеком. Моим маленьким человеком». Она закрыла тетрадь. Спрятала её обратно, под самый низ стопки книг — туда, куда никто не полезет. Это был её первый секрет от Вити. Маленькая территория суверенитета, размером с тетрадь в клеточку. Ну, нравится ей это дело. Потом она посмотрела на стол. Там, в красивой тарелке, лежала отварная говядина — серая, пресная, приготовленная бабой Нюрой по инструкции врача. Рядом стояла миска с обезжиренным творогом, который выглядел так, будто его уже кто-то пережевал и выплюнул обратно. Аппетитно, блять. «Белок. Без соли. Полезно». Еда для инкубатора. Правильная, мёртвая, безвкусная. Как жизнь по учебнику. Маша почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота — не токсикозная, а протестная. Если она съест ещё хоть кусочек этого правильного мяса, она завоет. По-волчьи. Благо, фамилия теперь позволяет. Она встала. Подошла к кровати. Наклонилась — тяжело, с кряхтением, как старуха (спасибо, беременность) — и вытащила из-под неё трёхлитровую банку. Это была её заначка. Баба Нюра хотела унести банку в погреб, чтобы не портилась, но Маша упросила оставить. «Пусть стоит, вдруг захочется». Баба Нюра не поняла — ей казалось, что солёное беременным нельзя ни в коем случае. Категорически. Под страхом смерти. Но Маша настояла. В мутном рассоле плавали солёные огурцы. Огромные, пупырчатые, с укропом и чесноком — те самые, которые Инга Львовна запретила под страхом смертной казни. «Соль — это яд. Соль — это отёки. Соль — это гестоз». Инга Львовна вообще много чего запретила. Список внушительный. Маша с трудом открутила тугую крышку. В нос ударил резкий, пряный, восхитительный запах чеснока и брожения. Запах настоящей деревенской жизни — какой она была до того, как все начали заботиться о её здоровье. До того, как её превратили в инкубатор класса люкс. Она запустила руку в банку. Рассол был холодным — приятно холодным, честное слово. Пальцы нащупали самый твёрдый, самый колючий огурец. Она вытащила его. С него капало на пол, но ей было плевать. Она поднесла огурец ко рту и с жадностью — нет, с яростью — откусила половину. Хруст раздался на всю комнату, как выстрел из пистолета. Солёный, кислый, острый вкус взорвался во рту фейерверком. Маша зажмурилась от наслаждения. Это был вкус свободы — маленькой, жалкой, но всё-таки, блять, свободы. Она знала, что будет завтра. Завтра она проснётся с глазами-щёлочками, опухшими так, что веки будут болеть. Кольцо на пальце (если бы оно было) врезалось бы в кожу. Лодыжки превратятся в подушки. Врач будет ругаться, разводить руками, говорить про безответственность. Витя будет звонить и орать — громко, страшно, с угрозами. Концерт, одним словом. Плевать. Пусть лечат. Пусть отрабатывают свои доллары, которые они так любят пересчитывать. Ну, нравится им это дело. Зато сейчас, в эту минуту, она не «Мария Волкова» — жена полярника, пациентка ЦКБ, объект медицинского наблюдения. Она — Маша. Просто Маша, которая ест то, что хочет, и пишет письма тому, кого любит. Похуй на всех остальных. Она доела огурец до самого хвостика. Облизала солёные пальцы. И впервые за день улыбнулась — зло, криво, но искренне, блять. Около десяти вечера в дверь вломился стук. Не гостевой — условный, по-воровскому чёткий: три коротких, один длинный. Азбука Морзе через щель, одним словом. Баба Нюра, шаркая тапками (будто волочила два мешка с песком, честное слово), поплелась открывать. Вернулась — с коричневым конвертом, держала двумя пальцами, как улику. — Курьер, — выдохнула она шёпотом. — Лично в руки. От Виктора Павловича. Маша сидела на кровати — ноги поджаты неловко, пальцы немеют. Вкус солёного огурца всё ещё жёг губы, злорадно напоминая о маленькой победе над системой. Над той самой системой, которая задушила её своими правилами. Она взяла конверт. Плотный, казённый, заклеенный намертво — будто там государственная тайна. Надорвала край резко, злобно. Вытряхнула содержимое на одеяло. Первым выпал паспорт. Новенький до неприличия — золотое тиснение герба СССР, бланки старые, советские, вкладыши свежие. Пах типографской краской так, что хотелось чихнуть. Маша открыла. С первой страницы на неё смотрела она сама — только моложе. Та самая фотография из студенческого билета, где она улыбалась уголками губ, не зная ещё ни Пчёлу, ни войны, ни страха. Та Маша казалась инопланетянкой, честное слово. Рядом — имя: Волкова Мария Андреевна. Дата рождения сдвинута на два года назад. Будто её жизнь переписали, стёрли ластиком неудобные куски. Место рождения — Москва. Прописка: Кутузовский проспект. Элитный дом, конечно же. Страница «Семейное положение»: штамп ЗАГСа — синий, круглый, официальный. Зарегистрирован брак с Волковым Андреем Петровичем. Маша провела пальцем по штампу медленно — словно пыталась стереть его силой мысли. Андрей Петрович Волков. Полярник. Герой. Призрак. Человек, которого не существует в природе, но который теперь официально — её муж и отец её ребёнка. Витя создал этого фантома, чтобы прикрыть свой грех. Аккуратно, профессионально — как менеджер прикрывает дыры в бюджете. Затем — второй предмет. Маленькая бархатная коробочка, тёмно-синяя, размером с ладонь. Сердце предательски ёкнуло. Рефлекс, вбитый сказками и мелодрамами намертво: коробочка — это предложение. Глупость, конечно. Она щёлкнула крышкой. Внутри, на белом атласе — золотое кольцо. Не вычурное, не с бриллиантом, не «бандитское». Простое, гладкое, классическое обручальное кольцо. Широкое, добротное, «как у всех приличных людей». Такое носят жёны инженеров и учителей. Под коробочкой — записка. Почерк Вити: быстрый, размашистый, с резким наклоном вправо. Будто писал на бегу. «Надень. Носи постоянно. Для легенды. В больнице будут смотреть на руки. Чтоб без лишних вопросов. Пчёл». Маша достала кольцо. Тёплое — словно его только что снял с пальца кто-то живой. Она посмотрела на свою правую руку. Пальцы отекли к вечеру, стали пухлыми. «Для легенды». Не «будь моей женой». Не «я тебя люблю». А «чтоб без вопросов». Деловая переписка, одним словом. Она медленно надела кольцо на безымянный палец. Оно прошло через сустав с усилием — скрипнуло, сопротивлялось — и плотно село у основания. Словно всегда там было. Золотой ободок блеснул в свете ночника. Идеально по размеру — ни больше, ни меньше. Он знал её размер. Или угадал. Или просто купил стандартное — потому что «менеджер» всё просчитал заранее, как привык просчитывать каждый шаг. Маша вытянула руку, разглядывая кольцо при свете. Оно выглядело так правильно. Так благополучно. Рука замужней женщины, которая ждёт первенца, ест полезный творог и готовится лечь в лучшую клинику страны. Всё по учебнику. Идеальная картинка. Только внутри — пустота. Звенящая, как пустая консервная банка. Это кольцо не скрепляло союз. Оно запечатывало ложь — намертво, с гербовой печатью. Это кандалы, блять. Золотые, красивые, но кандалы. Такие, которые не снимешь без пилы. Она теперь — собственность фирмы «Бригада». Инвентарная единица «Волкова М.А.». Номерная, учтённая. Маша хотела снять его — сдернуть, швырнуть в угол, закричать так, чтобы услышали все соседи. Но не стала. Она сжала кулак — металл давил на кожу, врезался болезненно. Оно нужно Лисёнку. Лисёнку нужна мама с паспортом и кольцом. А не беглая любовница бандита — без документов и будущего. — Горько, — прошептала Маша с кривой усмешкой, глядя на свою руку. — Горько, товарищи. Она выключила свет и легла — руку с чужим кольцом спрятала под подушку. Чтобы не видеть его во сне. Завтра она проснётся госпожой Волковой. И будет играть эту роль до самого занавеса — профессионально, без права на ошибку.