Тридцать вторая глава

Переезд из реанимации в палату — о нём говорили так, будто это чуть ли не Оскар за лучшую женскую роль. Персонал расписывал событие фанфарами, хотя на деле просто перекладывал тело из одной клетки в другую. Чуть просторнее, и всё. — Ну всё, Волкова, ты теперь большая, — щебетала санитарка, швыряя Машины вещи на каталку. Голос звенел от того самого неуместного оптимизма, знаете, как у людей, которые поздравляют тебя с чем-то, о чём ты не просила. Типа: «Ура, ты теперь достаточно стабильна, чтобы твои собственные органы тебя не убили!» Вот прям повод для торта. — Самое страшное позади. Сейчас в хоромы поедешь. Там и душ свой, и телевизор, и диван для папы. Живи — не хочу. Маша молчала. Потому что что тут, блять, скажешь? «Спасибо за счастье»? Её пересадили в кресло-каталку — идти самостоятельно через бесконечные коридоры не разрешалось. Видимо, боялись, что рухнет на полпути, и тогда придётся волочить назад. Опять в реанимацию, опять по второму кругу. Поездка вышла как экскурсия. Причём даже не по больнице, а по какому-то дорогому санаторию для партийной элиты. Ковровые дорожки, приглушающие скрип колёс. Картины на стенах в золочёных рамах — прям музей какой-то. Запах кофе и дорогих духов из ординаторской перебивал привычную больничную вонь хлорки и страха. Красота, да? ЦКБ существовал в своей особой реальности, изолированной от всего остального мира. Здесь не умирали и не страдали — здесь «получали медицинское обслуживание». Здесь не кричали от боли — здесь «испытывали дискомфорт». Всё упаковано в правильные слова. Как труп в саван, если уж честно. Двери пятого блока распахнулись с тихим шипением автоматики. Палата номер 505. Машу ввезли внутрь. Словно мебель какую-то. Первое, что ударило, — запах. Густой, приторный, удушающий до тошноты. Лилии. Их было столько, что воздух превратился в сироп. Дышать им — невозможно. Палата была просторной, светлой, с огромным окном, но весь этот простор пожрали цветы. Корзины. Букеты в вазах. Огромные напольные композиции — как на похоронах криминального авторитета, честное слово. Розы, лилии, хризантемы, орхидеи. Их было так много, что для самой Маши места почти не осталось. Она была не жильцом этой палаты. Она была экспонатом в музее чужой щедрости. — Красота-то какая! — восхитилась медсестра, помогая Маше перебраться на широкую кровать. В голосе звучало восхищение, граничащее с завистью. Знаете, такое: «Вау, а мне бы так». — Муж постарался. С самого утра курьеры едут и едут. Мы уже вазы у соседей занимали. Вот это любовь, я понимаю! Маша опустилась на прохладные простыни. Шов потянуло — привычно, тупо, напоминая, что тело всё ещё не совсем её. Она обвела взглядом эту оранжерею. Любовь. Медсестра назвала это любовью. Но, знаете что? Это не было похоже на любовь. Это было похоже на выставку достижений народного хозяйства. Или на похороны того самого криминального авторитета, где цветами меряют статус покойного. Витя пометил территорию. Вот что это было на самом деле. Он заполнил каждый кубический сантиметр воздуха своим присутствием. Не оставил ей права даже дышать без напоминания о том, кто здесь хозяин. Эти цветы кричали одно: «Здесь лежат Мои. Я могу купить всё, даже флору Голландии целиком, и мне плевать, что ты задыхаешься». — Проветрите, пожалуйста, — тихо попросила Маша. Голос вышел слабым, почти извиняющимся. — У меня голова кружится. — Да вы что? — удивилась сестра. Так, будто Маша попросила её спалить Эрмитаж. — Жалко же, завянут. Кондиционер работает. — Унесите лилии. У ребёнка может быть аллергия. Это подействовало. Медицинская ответственность победила эстетику. — Ой, и правда... — спохватилась медсестра. Как будто только сейчас вспомнила, что здесь не музей, а послеродовое отделение. — Сейчас вынесу в коридор. Она начала вытаскивать тяжёлые корзины. Пыхтела, охала. Маша осталась сидеть на кровати. На тумбочке, среди открыток с шаблонными поздравлениями и коробок конфет, которые она не ела, стоял телефон. Рядом лежал пульт от телевизора. Все атрибуты комфорта. Все признаки того, что теперь она должна чувствовать себя хорошо. Врачи говорили: «Вам стало лучше». Анализы говорили: «Гемоглобин в норме». Но внутри была такая свинцовая тяжесть, какой не было даже в реанимации. Там она хотя бы имела право чувствовать себя плохо. Там это было законно, понимаете? Там она была жертвой обстоятельств — несчастной, но понятной. Здесь она стала владелицей элитной недвижимости и матерью наследника. И эта роль давила на плечи так, что хотелось просто лечь обратно на каталку. И попросить отвезти туда, где от тебя не ждут благодарности за счастье. Она смотрела на пластиковый кювез в углу. Пустой, как обещание, которое ещё не выполнили. Прозрачный ящик, в котором скоро должна была материализоваться её новая жизнь — та самая, от которой уже не отвертеться. — Скоро привезут, — бросила вернувшаяся медсестра, вытирая руки о халат с таким видом, будто только что закончила мыть полы, а не заниматься чем-то важным. — В одиннадцать кормление. Готовьтесь, мамочка. Халат долой, грудь помыть. Иван Викторович кушать изволят. Иван Викторович. Блять, серьёзно? Имя звучало так солидно, что хотелось встать и козырнуть. Как будто сейчас в палату войдёт не младенец в пелёнках, а начальник отдела кадров с портфелем и требованием квартального отчёта. Маша кивнула. Потому что что тут, блять, скажешь? Пальцы нащупали пуговицы на казённой сорочке. Не слушались — дрожали, цеплялись за ткань, словно пытались оттянуть неизбежное. Она не готовилась к встрече с сыном, нет. Она шла на экзамен. Тот самый, где провалиться нельзя, но и сдать — ну, знаете, невозможно по определению. Звук ворвался первым. Не плач даже — крик. Требовательный, хриплый, настойчивый до невозможности. Сирена воздушной тревоги в миниатюре, только без паузы на вдох. Без жалости, без просьбы — чистое, неразбавленное возмущение. Голод, которому абсолютно плевать на твои нервы, на твой шов, на твою жизнь в принципе. Дверь распахнулась. Детская сестра вкатила кювезу, и крик стал ещё громче. Как будто кто-то включил усилитель. — Ну, принимайте бойца! — объявила она с энтузиазмом военкома, отправляющего новобранца на передовую. — Голосистый, спасу нет. Весь блок подняла. Иван Викторович завтрак требуют! Маша сидела на краю кровати, застыв. Крик бил по ушам, по нервам, по всему, что ещё оставалось живого внутри после операции. Паника поднималась откуда-то из живота, медленно, как тошнота. — Давайте, мамочка, быстрее, — поторапливала сестра, выхватывая из кювеза тугой свёрток с ловкостью грузчика на разгрузке. — Он ждать не приучен. Расстёгивайтесь. Маша дёргала пуговицы. Руки тряслись, петли не поддавались, пальцы соскальзывали. На руках у сестры ребёнок извивался — лицо багровое, рот открыт. Машина по поиску еды, запрограммированная на одно: жрать. — Господи, да не так... — сестра нетерпеливо смахнула Машины руки и сама, резко, распахнула ворот сорочки. Без церемоний, без предупреждения. — Вот так. Держите. Головку на локоть. Животом к себе. Кричащий свёрток буквально швырнули ей в руки. Он оказался тяжёлым — не как младенец из рекламы памперсов, а как мешок с чем-то плотным, горячим, живым. Не кукла. Сгусток энергии, мышц и требований. Маша прижала его к себе неуклюже, боясь, что сейчас выронит. Ребёнок, уловив запах молока, замолчал мгновенно. Завертел головой, тыкаясь носом в кожу, ища то, что ему причитается по праву рождения. — Направляйте, ну! — скомандовала сестра, надавив на грудь Маши без всякого предупреждения. Маша помогла. Рот ребёнка захватил сосок — резко, жадно, с силой промышленного насоса. Маша ахнула, закусив губу. Боль прошила насквозь, до лопатки, до позвоночника. — Терпите, — буднично сказала сестра, как говорят «потерпите» перед уколом. — Соски нежные, привыкнут. Смотрите, как сосёт. Хватка, как у бульдога. Весь в папу. Маша смотрела вниз. Ребёнок работал. Челюсти ходили ходуном, ритмично, с пугающей мощью. Глаза зажмурены, лоб нахмурен — сосредоточенность хирурга, вскрывающего грудную клетку. Крошечная рука вдруг выбралась из пелёнки. Пальцы с микроскопическими, но острыми ноготками шарили вслепую, пока не наткнулись на палец Маши. И сжались. Не нежно. Не мило, блять, совсем не мило. Это был захват — железный, беспощадный. Маша попробовала пошевелить пальцем. Бесполезно. Он держал её так, будто она — добыча, которую нельзя отпустить ни при каких условиях. «Хищник, — подумала она, и мысль была холодной, отстранённой. — Маленький голодный хищник. Он пришёл забрать своё. Моё молоко, моё время, мою жизнь. Всё, что у меня было. Всё». — Ну вот, процесс пошёл, — удовлетворённо кивнула сестра. — Минут пятнадцать подержите, потом столбиком, чтоб воздух отрыгнул. Я через полчаса зайду. Дверь закрылась. В палате стало тихо — только сопение тяжёлое и глотки. Маша сидела неподвижно, прикованная к этому существу его железной хваткой. Пленница собственного материнства. И знаете что? Никто не спросил, хочет ли она быть в этой тюрьме. Постепенно, словно морозный узор отступает под дыханием, напряжение на крохотном лице начало таять. Челюсти замедлили яростный ход, перестали работать с промышленной жадностью. И вот — отпустил. С таким громким чмоканьем, что в тишине палаты оно прозвучало почти неприлично. Маша смотрела. Тёмные, мокрые от пота волосы торчали вихрами, как у маленького дьяволёнка. Подбородок — упрямый, агрессивный. Скулы — широкие, тяжёлые. Копия. Да не просто копия — слепок, отлитый в той же форме, что и Витя. Тот самый «Иван», которого она так боялась увидеть. Чужой до мозга костей. Пчёлкинский насквозь. Но тут лицо младенца перекосило. Он повёл носом — смешно так, по-заячьи, будто учуял что-то невероятное. И чихнул. Громко, раскатисто, всем телом. Дёрнулся весь, пальцы разжались, отпустив её. Глаза открылись. Мутные, тёмно-синие, ещё не умеющие сфокусироваться на чём-то конкретном. Но на мгновение — всего на долю секунды — показалось, что он смотрит именно на неё. Не с требованием. Не со злостью. Просто с удивлением, почти философским: «А, так ты здесь. Интересно». Что-то внутри Маши лопнуло. Не разорвалось — именно лопнуло, как мыльный пузырь. Это был не «Иван Викторович». Не «наследник престола». Это был просто крошечный человек, который секунду назад чихнул от яркого света больничной лампы и теперь смотрел на мир с искренним недоумением. — Будь здоров, — прошептала она. Автоматически, без мысли. Пальцем — осторожно, будто боялась повредить — коснулась его щеки. Кожа оказалась бархатной, невероятно нежной. Такой, что даже дышать на неё страшно. — Привет, — сказала она одними губами, оглядываясь на дверь, словно их могли подслушать даже сейчас. — Ты ведь Лисёнок? Скажи мне, пожалуйста, что ты Лисёнок. Не Иван. Только не Иван. Ребёнок моргнул. Медленно, лениво. И закрыл глаза, проваливаясь в сон сытого хищника. Не ответил. Но и не закричал — а это уже что-то. Маша прижала его к себе. Осторожно, будто держала гранату с выдернутой чекой. Тяжесть никуда не делась — она по-прежнему давила на грудь, на рёбра, на душу. Страх остался при ней, как верный пёс. Но теперь к этому грузу примешалось что-то ещё. Странное, болезненное, почти стыдное чувство. Сообщничество, что ли. — Ладно, — выдохнула она тихо. — Ешь. Расти. Только помни наш пароль. Дверь открылась — резко, по-хозяйски, с той особой наглостью, какая бывает только у людей, уверенных, что всё вокруг куплено их кровными. В палату вошёл Витя. Без халата (видимо, доплатил), в светлом костюме, отглаженном до состояния произведения искусства, свежевыбритый, источающий запах дорогого парфюма — того самого, который стоит как месячная зарплата медсестры и перебивает даже похоронно-триумфальный аромат лилий. Он сиял. Нет, серьёзно — *сиял*, как человек, который только что выиграл в лотерею, закрыл сделку века и теперь пришёл получить свой актив. Счастливый отец? Да ну нахуй. Это был победитель. — Привет, мамуль! — он шагнул к кровати с той лёгкостью, с какой шагают по собственному офису, наклонился и звонко — прямо театрально — поцеловал Машу в щёку. — Ну, как ты? Врачи говорят — порядок? — Порядок, — эхом отозвалась Маша, невольно отстраняясь. Его энергия была слишком громкой, слишком яркой, слишком *победоносной* для этой тихой палаты с её запахом антисептика и увядающего счастья. Витя даже не заметил её реакции. Он уже развернулся к кювезе — на цыпочках, руки за спиной, как турист в музее перед особо ценным экспонатом. Заглянул внутрь. Долго смотрел на спящего сына. Изучал. — Спит, — констатировал он шёпотом, но таким довольным, почти жирным шёпотом. — Серьёзный пацан. Брови хмурит, как прокурор. Волков Иван Викторович. Звучит? — Звучит, — согласилась Маша, потому что что тут, блять, ещё скажешь. Витя выпрямился, поправил галстук (идеальный узел, естественно) и вернулся к кровати. Лицо его переключилось в режим «деловая встреча». — Так, лирику в сторону. Давай по делу. Он положил на тумбочку — прямо поверх коробки с серьгами, которые Маша даже не открывала, — толстую кожаную папку. Дорогую. Солидную. Папку человека, у которого всё схвачено. — Это тебе. Документы на хату. Котельническая набережная, высотка. Три комнаты, вид на Кремль. Он хлопнул ладонью по папке — жестом фокусника, демонстрирующего главный трюк вечера. — Оформлено на Волкову Марию Андреевну. Теперь ты официально москвичка с пропиской в центре. Живи и радуйся. Ремонт я закончил, мебель итальянская, всё на уровне. Маша смотрела на папку. Квартира в высотке. Мечта любого советского человека. Недостижимая, сказочная высота. И вот теперь это её. Вот так просто. Родила — получи ключи от рая. — Спасибо, Витя. — Не за что. Ты заслужила. — Пауза. Его лицо стало чуть жёстче. — Но есть нюанс. Голос Пчёлы изменился — в нём прорезались металлические нотки, как в голосе человека, который сейчас будет зачитывать условия контракта мелким шрифтом. — Время сейчас... сама понимаешь. Мутное. Поэтому правила такие: из дома — ни ногой. Гулять с коляской только во внутреннем дворе, там закрытая территория. Охрана будет дежурить в подъезде и на этаже круглосуточно. Окна не открывать, шторы вечером задёргивать. Связь — только через меня или по спецканалу. Он говорил быстро, рубя воздух ладонью, как генерал перед боем. — Ты пойми, Маш, вы теперь — мишень. Золотая мишень. Я должен быть уверен, что периметр закрыт. — Я поняла, — тихо сказала Маша. — Домашний арест. — Безопасность! — поправил он, и в этом слове было столько праведного возмущения, будто она оскорбила его лично. — Не путай понятия. — И второе, — он снова улыбнулся, меняя кнут на пряник, переключаясь обратно в режим «заботливый муж». — Я понимаю, тебе сейчас тяжело будет. Бессонные ночи, пелёнки, всё это дерьмо... А тебе восстанавливаться надо. Ты у меня должна быть королевой, а не посудомойкой с синяками под глазами. Он сделал паузу — театральную, ожидая оваций за свою чуткость. — Короче, я няню нашёл. Маша вздрогнула. — Кого? — Няню. Профессионал, рекомендации — во! — он показал жестом что-то огромное. — Работала в семье дипломатов. Медицинское образование, английский знает, готовит диетическое. Зовут Изольда Карловна. — Изольда Карловна? — переспросила Маша, чувствуя, как внутри всё холодеет, как будто кто-то открыл морозильник прямо в её грудной клетке. — Ну да. Строгая тётка, немка наполовину, но дело знает. Она к нам переедет сразу после выписки. Будет жить в детской. Ночью вставать, гулять, массаж делать. Твоя задача — отдыхать и украшать собой мир. Ну и кормить, раз уж ты упёрлась на этом. Витя посмотрел на неё победоносно — с тем самым выражением лица, какое бывает у людей, решивших сложную задачу за других. — Классно я придумал? Никакой бытовухи. Только радость материнства. Маша сжала край простыни. Сильно. До боли в пальцах. Няня. Чужая тётка, которая будет жить в *её* доме. Которая будет брать *её* сына ночью. Которая будет лучше знать, как делать массаж, как пеленать, как успокаивать. Которая станет *настоящей* матерью, пока Маша будет «украшать собой мир» и «отдыхать». Витя не просто купил квартиру. Он нанял персонал для управления её жизнью. Она превращалась в декоративную фигуру. Мать-картинку. Красивую вывеску на фасаде чужого дома. — Витя... — начала она, и голос прозвучал жалко даже для неё самой. — А может, не надо? Я сама справлюсь. Первое время... — Маш, не спорь, — мягко, но непреклонно перебил он, и в этой мягкости была сталь. — Ты не представляешь, что это такое. Загоняешь себя, станешь дёрганой, страшной. Мне это не надо. И Ваньке не надо. Вопрос решён. Изольда ждёт нас во вторник. Он посмотрел на часы — дорогие, швейцарские, блестящие. — Всё, мне пора. Дела. В офисе завал. Он снова наклонился, чмокнул её в лоб — как ребёнка, который хорошо себя вёл. — Ты молодец, Волкова. Горжусь. Изучай документы. Он вышел, оставив за собой шлейф дорогого одеколона и ощущение захлопнувшейся ловушки. Щёлк — и всё. Свобода кончилась, не успев начаться. Маша уставилась на папку с документами. Квартира-бункер. Охрана на каждом углу. Изольда Карловна. Её существование было распланировано, утверждено и упаковано в красивую обёртку генеральным директором. Ей оставили единственную роль — роль молочной фермы. Вечер опустился на Кунцево тяжёлым, душным одеялом. В палате царил полумрак. Свет Маша не включала — довольствовалась жалкими отблесками уличных фонарей, пробивающимися сквозь тяжёлые, плотные портьеры. «Шторы задёргивать. Окна не открывать. Мишень». Голос Вити звучал в голове навязчивой инструкцией к бомбоубежищу. Маша сидела в кресле, прижимая к себе ребёнка. Иван (она старательно заставляла себя называть его так, чтобы хоть как-то привыкнуть) спал, посапывая тихо. В комнате стоял тяжёлый запах застоявшегося воздуха, лекарств и приторной сладости тех самых лилий, которые она так и не разрешила вынести до конца. Этот запах давил на горло. Это был запах золотой клетки с позолоченными прутьями. Маша подняла взгляд на окно. Огромное, пластиковое, герметичное до невозможности. Оно отсекало все звуки мира, оставляя только стерильную, мёртвую тишину. «Я должен быть уверен, что периметр закрыт». Маша медленно поднялась, придерживая спящего сына одной рукой. Подошла к окну. Потянула за шнур портьеры. Тяжёлая ткань поползла в сторону, открывая вид на ночной парк и далёкие огни Москвы. — Плевать на твой периметр, — прошептала она в темноту. Она повернула ручку. Окно поддалось мягко, почти бесшумно. Створка распахнулась. В палату ворвался поток прохладного, влажного майского воздуха. Он нёс с собой запах мокрой листвы, бензина, пыли и сирени. Он нёс запах свободы. Звуки города — далёкий гул машин на Рублёвке, лай собаки где-то в глубине парка, шелест шин по мокрому асфальту — заполнили мёртвую тишину «люкса». Маша поднесла ребёнка к самому окну. Ветер шевельнул его тёмный вихор. — Дыши, Иван, — сказала она едва слышно. — Это Москва. Настоящая. Не та, которую папа нарисовал для тебя. Запоминай этот запах. Ребёнок завозился во сне, сморщил нос, но так и не проснулся. Ему нравилась прохлада. Маша отошла от окна, но закрывать его не стала. Пусть охрана видит. Пусть Витя злится до посинения. Она не будет сидеть в душной консервной банке. Она вернулась к тумбочке. Там стоял телефон. Белый, кнопочный. Единственная связь с внешним миром. «Связь только через меня». Витя отрезал её от прошлого одним взмахом. Он создал Марию Волкову — женщину без родителей, без друзей, без истории до момента встречи с ним. Маша посмотрела на спящего сына. У него есть отец. Властный, богатый, пугающий до дрожи. Но у него есть и бабушка с дедушкой. Обычные интеллигенты, которые сейчас сидят на кухне в своей маленькой квартирке и пьют остывший чай, думая, что их дочь пропала без вести или мертва. Они понятия не имеют, что стали предками наследника империи. Рука сама потянулась к трубке. Сердце забилось где-то в горле, перебивая ровное дыхание. Маша набрала номер. Те самые семь цифр, которые она помнила пальцами, даже если бы ей стёрли всю память дочиста. Длинные гудки. Один. Два. Три. Вдруг там никого нет? Вдруг они уехали на дачу? Вдруг… — Алло? — раздался усталый, родной до боли женский голос. Мама. Маша зажала рот рукой, чтобы не всхлипнуть вслух. Слёзы брызнули из глаз мгновенно, горячие и солёные. — Алло? Вас не слышно, говорите, — голос мамы стал тревожным, почти испуганным. Маша сделала глубокий вдох, глядя на сына. Она не имела права молчать. Но она не имела права и говорить лишнего. Каждый лишний звук мог стать смертельной опасностью для них всех. — Мама, — выдохнула она. Голос дрожал, ломался на каждом слоге. На том конце провода повисла звенящая тишина. Слышно было только, как тикают настенные часы в коридоре родительской квартиры. — Машенька?.. — шёпот. Неверящий, испуганный до дрожи. — Доченька… Ты где? Ты жива? — Мам, слушай меня внимательно. Не говори ничего, просто слушай. Маша сжала трубку так крепко, что побелели костяшки пальцев. — Я жива. Со мной всё в порядке. Я в безопасности. Она посмотрела на младенца. — Мам… У тебя внук родился. Вчера. — Внук?.. — мама ахнула, и послышался глухой звук, будто она опустилась на стул или прислонилась к стене. — Маша… Господи… Как? Где ты? Мы с ума сходим, отец сердце лечит… — Не надо, мам, не плачь. Прошу тебя. Маша торопилась. Каждая секунда была смертельным риском. — Его зовут Иван. Три восемьсот граммов. Он здоровый. Красивый. Она сглотнула ком в горле. — Передай папе. Скажи ему, что у него внук. Иван. — Машенька, когда мы тебя увидим? Приезжай, скажи адрес, папа сейчас же приедет… — Нельзя, мам. Пока нельзя. Прости меня. Я вас люблю. — Маша, подожди! Не вешай трубку! Кто он? От кого?! — Прощай, мам. Папе скажи. Маша нажала на рычаг, обрывая связь одним движением. В палате снова стало тихо, только ветер шевелил тюль. Она стояла, прижимая трубку к груди, и по её лицу текли слёзы, капая на пелёнку сына. Она сделала это. Она сообщила миру, что Иван существует. Что он не только Волков. Он ещё и внук профессора Сухова. Это была тонкая, почти невидимая нить, которую она перебросила через стену, выстроенную Пчёлой. Нить, за которую, возможно, когда-нибудь можно будет вытянуть себя на свободу. — Слышал? — прошептала она, поглаживая сына по голове. — Бабушка знает. Теперь ты настоящий. Маша положила телефонную трубку, но ещё долго стояла у тумбочки, чувствуя, как постепенно утихает дрожь в руках. Связь оборвана. Но сигнал прошёл. Где-то там, в панельной девятиэтажке на окраине, плачет мама и пьёт корвалол папа. Они знают. Это знание теперь живёт в мире, и Витя не сможет его стереть, даже если скупит все телефонные станции Москвы разом. Иван завозился на руках, издал тихий, скрипучий звук, требуя внимания. Маша подошла к окну. Ветер усилился, принося с собой запах близкого дождя. Она посмотрела вниз, во двор клиники. Там, в жёлтом свете фонарей, медленно двигались две тёмные фигуры. Охрана. Они не спали. Они обходили периметр. Они охраняли не её. Они охраняли Инвестицию. Маша потянула створку окна на себя. Щёлкнул замок, отсекая шум улицы одним движением. Потом с шелестом задёрнула тяжёлые, светонепроницаемые шторы. В палате снова воцарилась душная, безопасная темнота. Маша опустилась в кресло, устраивая сына поудобнее. В полумраке его лицо казалось белым пятном. Глаза были закрыты, но маленькие кулачки сжаты — он даже во сне был готов к драке. — Ты похож на него, — прошептала Маша. — Ты до ужаса похож на него, Лисёнок. Витя уже расписал всю его жизнь по пунктам. Бокс. Бизнес. Охрана. Власть. «Волков Иван Викторович». Витя хочет вырастить наследника. Свою точную копию. Волка, который будет держать в страхе весь лес. Маша провела пальцем по его крошечной, бархатной ладошке. Пальцы младенца рефлекторно разжались и тут же схватили её палец намертво. — Ну уж нет, — сказала она едва слышно, но с такой ледяной твёрдостью, что сама испугалась своего голоса. — Этого я ему не отдам ни за что. Она наклонилась к самому его уху. — Слушай меня внимательно, Иван. Папа купил тебе квартиру. Папа наймёт тебе охрану. Папа даст тебе фамилию, которая будет открывать любые двери ногой. Пусть. Я не могу это изменить. Пока. Но внутри этой крепости, за этими бронированными дверями и спинами охранников, мы будем жить по моим правилам. Ты будешь учить языки, чтобы понимать мир, а не чтобы отдавать приказы налево и направо. Ты будешь слушать музыку, в которой есть настоящая гармония, а не только агрессивный ритм ударов. Ты будешь читать книги, где герои спасают людей, а не убивают их. Я наполню тебя собой до краёв. Я вытесню из тебя эту волчью кровь по капле. Я залью в тебя столько любви, столько красоты, столько человечности, что для зверя там просто не останется места. Витя думает, что он владеет ситуацией полностью, потому что у него есть ключи от квартиры и деньги на счетах. Но у него нет времени. Он всегда будет на войне. А у меня есть время. У меня есть каждый твой день, каждый твой час, каждая твоя мысль. Я буду твоим фильтром. Я буду твоей линзой. И когда ты вырастешь, ты посмотришь на отца и увидишь не героя, а несчастного человека, запертого в своей собственной жестокости. Маша поцеловала его в тёплый, пахнущий молоком висок. — Это наша тайна, Лисёнок. Мы будем улыбаться папе. Мы будем носить его фамилию. Мы будем примерной семьёй со стороны. Но мы уйдём. Мы будем уходить от них каждый божий день — в книги, в музыку, в наши разговоры. Это будет наша внутренняя эмиграция. Я не дам им сделать из тебя бандита. Я клянусь. Ребёнок глубоко вздохнул во сне и разжал кулачки. Он поверил. Маша подняла голову и посмотрела на закрытую дверь, за которой стояла охрана. Страх исчез бесследно. Осталась только холодная, расчётливая решимость. Война за тело закончилась полным поражением. Война за душу только началась.