Тридцать четвертая глава

Август вставал над Москвой, как литейщик над формой, и плавил всё живое без малейшего сожаления. Даже эти чёртовы кондиционеры — мощные, немецкие, дорогущие, которыми Витя напичкал квартиру, — пыхтели на износ, еле справляясь с удушающей духотой над Котельнической набережной. В детской, впрочем, всё было как на картинке: прохладно, стерильно, идеально. Витя обожал идеальное. Посреди этой стерильности стоял грузный мужчина. Профессорская бородка. Золотые часы на запястье — тяжёлые, заметные, дорогие. Аркадий Самуилович. Светило детской неврологии, которое Витя выудил через свои связи в Минздраве. Он был из тех, кто считал, что наследнику положено всё топовое — от подгузников до врачей. Без вариантов. Осмотр Ивана только что завершился. Младенец лежал на пеленальном столике, покряхтывая недовольно — холодные руки профессора, пахнущие табаком, ему явно не нравились. Рядом, вытянувшись в струнку, как солдат на плацу, стояла Изольда Карловна. После того вечера с колыбельной она вела себя с Машей подчёркнуто вежливо, но стоило появиться начальству (а профессора она однозначно считала начальством), как няня снова включала режим надзирателя. — Ну-с, мамочка, — профессор повернулся к Маше, методично вытирая руки белоснежным платком. — Картина ясна. Гипервозбудимость. Тонус повышен. Рефлексы... м-да. Он покачал головой. Многозначительно. Театрально. — Виктор Павлович упоминал, что ребёнок беспокойный. Плохо спит, кричит, требует внимания. Это, милочка, не характер. Это внутричерепное давление. Последствия гипоксии. И ваша нервозность во время беременности. Маша стояла у окна, скрестив руки на груди. Она знала своего сына. Точно знала. Иван плакал, когда хотел есть, когда ему было жарко или когда ему было скучно. Обычный, живой ребёнок. Нормальный. Но для Вити любой плач — это сбой в программе. Ему был нужен сын, который улыбается с обложки журнала, а не орёт в три часа ночи, нарушая покой хозяина жизни. Поэтому он и прислал чинильщика. — Я выпишу схему, — профессор извлёк золотую ручку Parker и бланк с вензелями. — Фенобарбитал в микродозах. Микстура с цитралью. И мочегонное, чтобы отёк снять. Через неделю вы его не узнаете. Будет спать как ангелочек. И папе давать отдыхать. Он принялся быстро выводить латынь. Изольда Карловна кивала преданно: — Да, доктор. А то он и правда... требовательный. Иногда по часу на руках носить приходится. — Вот-вот, — поддакнул профессор. — Ручки — это зло. Ребёнок должен знать своё место в кроватке. А таблеточки помогут нервную систему затормозить. Маша слушала скрежет пера по бумаге. Механический, равномерный звук. Фенобарбитал. Сильное седативное. Они хотели превратить Ивана в удобный овощ. Чтобы не мешал Вите спать. Чтобы няне было проще работать. Система пыталась оптимизировать её ребёнка под свои стандарты комфорта. Подогнать под лекала. Профессор оторвал листок и протянул его Изольде. Не Маше. Изольде. — Вот, голубушка. Купите в государственной аптеке, по рецепту. Начинать сегодня же вечером. — Конечно, Аркадий Самуилович, — няня благоговейно приняла листок. Маша отлепилась от подоконника. Она не кричала. Не спорила. Не топала ногами. Она просто подошла к пеленальному столику, взяла Ивана на руки и прижала к себе. Наступил момент регулирования. Маша аккуратно уложила Ивана в кроватку. Он, почувствовав исчезновение рук, набрал воздух, чтобы возмутиться, но Маша быстро сунула ему пустышку и погладила по животу. — Тихо, — сказала она негромко. — Сейчас разберёмся. Она выпрямилась и повернулась к консилиуму. Изольда Карловна уже бережно сворачивала рецепт, словно священную буллу. Аркадий Самуилович застёгивал портфель. — Изольда Карловна, — голос Маши прозвучал сухо, как щелчок затвора. — Дайте мне бумагу. Няня замерла. — Мария Андреевна, я сама закажу водителю... — Бумагу. Сюда. Маша протянула руку. Жест вышел таким властным, что няня, сбившись с ритма, автоматически вложила рецепт в ладонь хозяйки. Маша поднесла листок к глазам. Латынь она знала. В МГИМО учили хорошо. Phenobarbitalum. 0,005. Барбитураты. Сильнейшее седативное, которым глушат эпилептиков и буйных пациентов в психиатрии. В микродозах, конечно. Но суть от этого не менялась ни на грамм. Она подняла глаза на профессора. — Вы в своём уме? — спросила она тихо, но так, что в комнате стало холоднее градусов на пять. Профессор поперхнулся воздухом. — Простите, милочка? — Я вам не милочка. Я мать пациента, которому вы только что прописали наркотик. Маша шагнула к нему. Наступала. — Фенобарбитал. Побочные эффекты: угнетение дыхательного центра, гипотония, задержка психомоторного развития, синдром отмены. Вы хотите превратить трёхмесячного ребёнка в наркомана, чтобы он просто не мешал нам спать? — Это стандартная практика при гипертонусе! — возмутился профессор, багровея. — Я лечу детей членов правительства! — Значит, мне жаль детей членов правительства, — отрезала Маша. — У моего сына нет эпилепсии. У него газики и характер. И лечить характер барбитуратами я не позволю. Она медленно, глядя ему в глаза, разорвала рецепт на четыре части. Клочки бумаги упали на идеальный паркет. — Можете идти. — Простите? — профессор завис, словно кто-то выдернул у него из-под ног коврик. — Как это... Виктор Павлович меня пригласил! Я намерен поговорить с вашим супругом! — Говорите, — Маша пожала плечами с таким похуизмом, что это выглядело почти как пощёчина. — Хоть с самим папой римским, честное слово. Только вот если вы ещё раз покажетесь в этой квартире, или — не дай Бог — выпишете моему сыну что-то без моего ведома, я подниму такой пиздец, что вы забудете, как вообще выглядит ваша лицензия. Мой отец — профессор Сухов. Его коллеги сидят в тех самых комиссиях, которые таких специалистов, как вы, отправляют куда подальше. Досрочно и без права на возврат. Блеф? Ну да, блеф. Чистейшей воды, прозрачнее хрусталя. У отца не было никаких блатных связей, да он и сам предпочитал держаться от всей этой грязи подальше. Но, знаете, Маша говорила с такой уверенностью — вот с этим ледяным спокойствием потомственной интеллигенции, которая шарлатанов видит насквозь, — что её слова легли как чугунная гиря. — Выходите, — она указала на дверь жестом, в котором не осталось даже намёка на вежливость. Ноль. — Изольда Карловна, будьте добры, проводите гостя. И запомните, Изольда: если вы ещё раз возьмёте рецепт у постороннего человека, не показав мне — вылетите вслед за ним. Без выходного пособия, без рекомендаций, вообще без ничего. Я достаточно ясно выражаюсь? Няня, побледневшая до синевы, закивала так отчаянно, что казалось, шея вот-вот отвалится. Профессор, хватая воздух ртом, схватил свой дурацкий портфель и вылетел из детской, словно его оттуда выжгли каленым железом. Или огнемётом. В общем, быстро. Маша не двинулась с места, пока не хлопнула входная дверь. Только после этого она подошла к телефону на стене и сняла трубку. Пальцы быстро, почти на автопилоте, набрали номер. Пейджер? Да нет, слишком долго. Она набрала прямой мобильный. Первый гудок. Второй. — Да! — Витя рявкнул в трубку так, что на фоне слышался весь этот офисный пиздец: голоса, звонки, суета. — Это я, — Маша произнесла это с таким холодом, что температура в комнате, казалось, упала градусов на пять. Минимум. — Маш? Что стряслось? Ванька заболел? — голос Вити изменился мгновенно, в нём проскользнула эта самая тревога. — Ванька здоров. А вот ты, похоже, нет. — Не въехал... — Витя, ещё раз ты пришлёшь мне такого «светилу», — она выделила это слово с таким презрением, что оно прозвучало почти как матерное, — я подниму скандал, который дойдёт до самой Лубянки. Честное слово. — Погоди, тормози. Это же Аркадий Самуилович! Лучший детский невролог в Москве! Мне его сам министр посоветовал! — Твой Аркадий Самуилович — живодёр, который собирался посадить Ивана на барбитураты, чтобы тот, блять, не кричал. Ты этого хотел? Чтобы твой сын рос овощем? — Какие ещё барбитураты?.. — Витя явно растерялся, голос дрогнул. — Он говорил про успокоительное... — Успокоительное для ленивых родителей! — оборвала его Маша. — Слушай меня внимательно, Пчёлкин. Медицина, питание, режим — это моя зона ответственности. Ты оплачиваешь счета — я принимаю решения. И ни один проходимец в белом халате не переступит этот порог без моего согласия. Тебе понятно? На том конце линии повисла тишина. Маша слышала его дыхание — тяжёлое, сбившееся. Он не привык к такому обращению. Тем более от жены. Но в её голосе звучала та самая волчья интонация, которая не терпит ни возражений, ни торга. Вообще ничего. — Понял, — буркнул он наконец, явно скрипя зубами. — Не кипятись. Разберусь. Если он налажал — я ему голову откручу. — Голову оставь на месте. Просто не суйся туда, где нихуя не разбираешься. Всё. Она положила трубку. Руки слегка дрожали — адреналин ещё гулял по венам, — но внутри разливалось чистое, почти звенящее ощущение победы. Она только что выставила за дверь человека системы и поставила мужа на место. Она провела границу, чёткую и непреодолимую. Вот так вот, без лишних слов. Маша наклонилась над кроваткой. Иван смотрел на неё широко раскрытыми глазами, посасывая пустышку. — Никаких таблеток, Лисёнок, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Будем кричать. Развивать лёгкие. *** Утро крестин встало как пощёчина — ослепительное, беспощадное. Солнце врывалось в гостиную, дробясь на хрустале и позолоте, словно специально показывая: вот она, твоя жизнь, Пчёлкин, вся напоказ. Витя метался по квартире, как актёр перед премьерой, у которого забыли текст роли. Новый костюм — чёрный, дорогой. Рубашка — белая, выглаженная до хруста. Запонки сверкали, как маяки. Он был натянут, как струна. — Маш, ну где вы там? Кортеж уже внизу! Саня звонил, они подъезжают. Давай быстрее! Он ворвался в детскую с пакетом в руках — объёмным, с логотипом итальянского бутика, который даже на ощупь чувствовался дорого. — Вот! Специально заказал. Эксклюзив. Содержимое вывалилось на пеленальный столик. И это был не крестильный набор в привычном понимании. Это был костюм для коронации младенца. Атласный конверт, расшитый золотыми нитями так густо, что казалось — его ткали специально для царской семьи. Чепчик с кружевами такой плотности, что в них можно было заблудиться. Распашонка с вензелем «V» на груди — то ли Victory, то ли Volkov, то ли просто Versace. Всё это переливалось, блестело и кричало о своей цене. — Ну? — Витя светился. — Пацаны обалдеют. Царский прикид, реально. Одевай. Маша стояла у комода с Иваном на руках. Она посмотрела на эту груду парчи и синтетического кружева так, как смотрят на что-то чужеродное. — Убери это, — сказала она. Спокойно. Без эмоций. — В смысле? — улыбка на лице Вити дрогнула, как свеча на сквозняке. — В прямом. Это синтетика, Витя. На улице плюс тридцать. Он сварится в этом через пять минут. И это золото... оно колется. У него кожа нежная. — Да ты гонишь! Это шёлк! Это ручная работа! — Это пошлость, — отрезала Маша, и в её голосе не было места для дискуссии. — Мы идём в храм, а не на дискотеку. Перед Богом все равны. И мой сын не будет выглядеть как попугай, чтобы потешить твоё самолюбие. Она развернулась к комоду и достала то, что приготовила сама. Простая крестильная рубашка из белого льна — тончайшего, почти прозрачного. Без вышивки, без золота. Только маленький православный крестик, вышитый белыми нитками на вороте. И простая пелёнка с кружевным уголком — хлопковым, мягким, таким, который не оставит и следа на детской коже. — Маша, ну не позорь! — взвыл Витя, и в этом вое слышалось что-то почти отчаянное. — Там люди будут! Там камеры! А он как сирота казанская! — Он будет выглядеть как ангел, — Маша ловко, не давая Вите времени на возражения, начала одевать Ивана. Лён мягко лёг на тело ребёнка, словно второй кожей. Иван даже не пискнул — ему было комфортно. — А люди твои пусть смотрят на иконы, а не на шмотки. Она запеленала его, оставив открытым только лицо. Чистое, спокойное лицо ребёнка в белом обрамлении. Это было так красиво и так благородно в своей простоте, что Витя, открывший было рот для спора, замер. Против этой библейской чистоты его золотой атлас смотрелся дешёвой декорацией из провинциального театра. — Ладно, — махнул он рукой, пряча разочарование куда-то глубоко. — Твоя взяла. Белый всё равно поймёт. Погнали, опаздываем. Они спустились вниз. Двор элитного дома напоминал парковку перед сходкой. Три чёрных джипа охраны. Два «шестисотых». И в центре — огромный, длинный белый лимузин Lincoln, украшенный лентами, словно свадебный торт на колёсах. Вокруг суетились крепкие парни с проводами в ушах. Увидев Пчёлу, они вытянулись, как солдаты на плацу. Один из охранников услужливо распахнул заднюю дверь лимузина. Из прохладного нутра пахнуло кожей и шампанским — запахом успеха и денег. — Прошу, мадам! — Витя сделал широкий жест, приглашая Машу сесть в этот корабль. — Поедем с ветерком. Саня с Олей уже там. Маша остановилась на крыльце. Она посмотрела на лимузин. На джипы сопровождения. На парней, у которых под пиджаками топорщились стволы. Это была мишень. Огромная, белая, медленная мишень. Парад тщеславия, который кричал на всю Москву: «Здесь едет Бригада!» Она крепче прижала к себе сына. — Я не поеду в этой машине, — сказала она. Тихо. Почти шёпотом. Витя, уже занёсший ногу в салон, замер на полушаге. — Чего? Маш, опять начинаешь? — Я не поеду в кортеже, Витя. Это цирк. И это опасно. — Да ты чё?! — он начал закипать, как чайник на огне. — Какая опасность? Со мной три экипажа охраны! Муха не пролетит! — Именно. Вы привлекаете внимание. Если кто-то захочет вас убрать — они будут бить по кортежу. По лимузину. Она кивнула в сторону. Там, в тени, стоял обычный тёмно-синий Volvo, на котором её возил семейный водитель. Ничем не примечательный. Невидимый. — Я поеду на «Вольво». С дядей Колей. Тихо, спокойно, другой дорогой. Без мигалок. — Маша, ты дура? Я хочу ехать с сыном! — Ты поедешь со своими пацанами. Ты — мишень, Витя. Я не посажу Ивана в машину, по которой могут открыть огонь просто потому, что она твоя. Она посмотрела ему в глаза. Жёстко. Без страха. Без уступок. — Хочешь понтоваться — понтуйся. Но сын поедет в безопасности. Мы встретимся у церкви. Она не стала ждать ответа. Развернулась и пошла к скромному «Вольво». Водитель дядя Коля, старый профи с сединой в висках, тут же подскочил, открывая ей дверь. Маша села, устроила Ивана на коленях. — Поехали, дядя Коль. По переулкам. Витя остался стоять у открытой двери лимузина. Он смотрел, как синяя машина выезжает со двора, растворяясь в потоке обычных «Жигулей» и «Москвичей». Незаметно. Бесследно. Никто бы и не подумал, что там едет наследник империи Пчёлкина. И он понял — с горечью, с раздражением, с чем-то похожим на восхищение — что она права. Она снова переиграла его. Она лишила его картинки «счастливая семья в лимузине», но она обеспечила безопасность его сына лучше, чем вся его охрана с её джипами и стволами. — По машинам! — рявкнул он, плюхаясь на кожаный диван лимузина в гордом одиночестве. — В храм. Быстро! В храме Троицы Живоначальной стояла такая духота, что казалось — воздух сам весит тонны и давит на плечи, не давая вздохнуть. Службу вели закрытым порядком, без чужих: парни Космоса у дверей проверяли периметр с той же серьёзностью, с какой обычно проверяют оружие перед делом. Внутри пахло ладаном, горячим воском и чем-то ещё — дорогим парфюмом, который въедался в ноздри и перебивал церковные ароматы, словно пытался напомнить: здесь не просто верующие, здесь свои. Вся «Бригада» собралась. Саша Белый стоял с выпрямленной спиной, серьёзный до предела, в строгом тёмном костюме. Рядом — Оля, бледная, в платочке, державшая за руку маленького Ваню. Космос возвышался над всеми в длинном плаще — жара жарой, а стиль есть стиль. Фил, как обычно, молчаливый и спокойный. И Витя — весь сияющий, гордый до дрожи, нервный до предела. Маша стояла чуть в стороне. Не с ними. Не в кругу. Иван на её руках плакал — истошно, безутешно, с того самого момента, как они переступили порог храма. Ему было жарко, его пугал полумрак, гулкие голоса певчих, чужие лица. Маша качала его, шептала что-то успокаивающее, прижимала к груди — бесполезно. Её собственное напряжение, как электрический разряд, передавалось сыну напрямую. Он чувствовал, что мама здесь чужая, что ей страшно, и орал в протест против этого места, этих людей, этого ритуала. — Маш, ну успокой его уже, — шипел Витя, оглядываясь на священника с той нервозностью, которая выдавала его с головой. — Отец Николай ждёт. Неловко перед пацанами получается. — Ему страшно, Витя, — тихо огрызнулась Маша. — Здесь душно. — Дай соску! — Не берёт он соску. Иван зашёлся в новом приступе крика, лицо покраснело до свекольного оттенка. Его крик метался под куполом эхом, заглушая молитву, разбиваясь о стены и возвращаясь обратно — громче, пронзительнее. Отец Николай, грузный батюшка с благообразным лицом, который крестил всех детей «братвы», улыбался терпеливо, но взгляд его всё чаще скользил к часам на запястье. — Восприемник, — торжественно произнёс священник, кивая Белову. — Примите младенца. Саша Белый шагнул к Маше. От него исходило что-то тяжёлое, плотное — спокойная, железная уверенность. Он не суетился, как Витя. Не дёргался. Он был здесь главным, даже перед ликом святых, и это чувствовалось в каждом его движении. — Давай его сюда, Маша, — сказал он низким, чуть хрипловатым голосом. — А то сорвёт связки совсем, певцом не будет. Маша замерла. Ей физически не хотелось отдавать сына в эти руки — руки, которые держали ТТ чаще, чем хлеб, руки, которые решали судьбы людей одним движением. Но выбора не было. Это был ритуал. Обряд. То, от чего нельзя отказаться. Она осторожно передала кричащий свёрток Саше. И случилось нечто невероятное. Или ужасное. Смотря с какой стороны смотреть. Едва оказавшись в руках Белого, Иван замолчал. Мгновенно. Словно кто-то щёлкнул выключателем. Он не просто перестал кричать — он замер, широко раскрыв мокрые от слёз глаза, и уставился на Сашу с тем удивлением, которое бывает только у младенцев. Белый держал его уверенно, крепко, по-мужски, без страха уронить. Он слегка качнул его и улыбнулся — той самой обаятельной, мальчишеской улыбкой, за которую его любили друзья, женщины, весь мир. — Ну вот, — усмехнулся Саша, глядя на крестника. — Сразу видно — наш человек. Почуял, кто здесь главный. Да, Иван? Иван смотрел на него, не отрываясь, не моргая. Его маленькое личико разгладилось, словно кто-то стёр с него весь страх и беспокойство. В его взгляде не было и следа прежнего ужаса. Было любопытство. И что-то ещё. Что-то похожее на… уважение? Ребёнок, который только что изводил мать, в руках крестного отца превратился в идеального, спокойного младенца. — Во даёт! — восхищённо присвистнул Космос. — Сань, у тебя аура какая-то особенная, отвечаю! Звери и дети тебя сразу чуют. — Это порода, — довольно кивнул Витя, расправляя плечи. — Волковская порода. Мужика сразу признал, вот что. Маша стояла с пустыми руками, опущенными вдоль тела. Она смотрела на эту картину — на эту идиллию, которая вдруг сложилась без её участия. Саша Белый, лидер преступной группировки, стоял у алтаря с её сыном на руках. И её сын улыбался ему. Между ними протянулась невидимая, но ощутимая нить — та, которую не разорвать словами, не перерезать решениями. Зов крови. Зов силы. Зов стаи. Иван инстинктивно потянулся к сильному самцу, к альфе — к тому, кто источал власть и уверенность. Он успокоился в его поле, потому что это поле было ему родным до боли. Генетически родным. Маша почувствовала, как по спине медленно, но верно пополз холод. Она могла не давать ему таблетки. Могла одевать в простой лён. Могла ставить Моцарта до посинения. Но природа брала своё — жёстко, безжалостно, неотвратимо. Он был одним из них. И сейчас, на руках у Белого, он был дома больше, чем когда-либо на её руках. — Крещается раб Божий Иоанн… — провозгласил священник, окуная кисточку в миро. Маша отступила на шаг назад, в тень колонны. Она вдруг почувствовала себя лишней на этом празднике мужского единения, на этом торжестве стаи. Они посвящали его не в веру. Они принимали его в Клан. И Иван был согласен — молча, но красноречиво. *** Дом уснул только к двум ночи. Витя вернулся с банкета пьяным, счастливым и невероятно гордым — словно сам царь-батюшка лично пожаловал ему орден за службу Отечеству. Он долго бубнил спящей Маше про то, как «пацаны уважали», как Белый толкал тост (Маша не слушала, но по интонации поняла — тост был эпический), и как Фил подарил Ивану какую-то антикварную саблю. Саблю Маша мысленно приговорила к пожизненному заключению в кладовке — пусть там ржавеет рядом с лыжами, которыми никто не пользуется. Наконец Витя отключился прямо в одежде, раскинувшись поверх покрывала, как павший на поле боя герой. Маша не спала. Она лежала рядом, считая его вдохи и выдохи, дожидаясь, пока дыхание станет ровным и тяжёлым — таким, какое бывает только у по-настоящему пьяных мужчин. Когда убедилась, что Витя не проснётся, даже если рядом взорвётся петарда, она встала, накинула халат и бесшумно вышла из спальни. Её путь лежал не в детскую — нет. Детская подождёт. Сейчас ей нужен был кабинет Вити. Раньше она старалась туда не заходить. Это была «мужская территория», здесь пахло кожей, табаком и опасными делами — теми самыми, о которых не говорят при жёнах и детях. Но сегодня она вошла туда как хозяйка, уверенно и без стеснения. Щёлкнула настольная лампа с зелёным абажуром. Свет выхватил из полумрака массивный стол и ту самую кожаную папку — ту, что Витя подарил ей в роддоме, с гордостью барина, одарившего крестьянку. «Изучай документы», — сказал он тогда. Она не изучала. Ей и в голову не приходило. Она просто знала, что там лежит «квартира» — абстрактное понятие, не более. Теперь пришло время читать. Маша села в кресло, открыла папку и достала бумаги. Договор купли-продажи. Свидетельство о собственности. Печати, подписи, страницы. Она читала медленно, вчитываясь в каждое слово, вспоминая курс гражданского права в МГИМО — тот самый, на котором она честно зевала, считая его скучным и ненужным. Ирония судьбы. «...Гр. Волкова Мария Андреевна...» «...Единоличная собственность...» Витя, в порыве широты душевной и желания пустить пыль в глаза перед друзьями и родственниками, оформил всё не как совместно нажитое имущество, а как дарственную. Или прямую покупку на её имя — Маша не вполне разобралась в юридических тонкостях, но суть уловила чётко. Квартира на Котельнической принадлежала ей. Полностью. Безраздельно. Юридически безупречно. Если завтра они разведутся — Витя не сможет её забрать, не нарушив закон. Конечно, он может нарушить закон силой — он и не такое умеет. Но юридически правда на её стороне. А это уже что-то. Маша отложила свидетельство. Полезла глубже, как археолог, раскапывающий древние сокровища. Банковские выписки. Счёт в «Инкомбанке». Валютный. На её имя. Витя переводил туда суммы «на шпильки» — так он это называл, с улыбкой и небрежным жестом. Маша никогда эти деньги не снимала. Ей было стыдно, противно, неловко. Она посмотрела на итоговую цифру и почувствовала, как сердце на мгновение замерло. Двенадцать тысяч долларов. Плюс те пять, что валялись тогда на полу в разгромленной гостиной — она их собрала и спрятала, потому что гордость гордостью, а капитал есть капитал. Семнадцать тысяч. В тысяча девятьсот девяносто пятом году за эти деньги можно было купить две квартиры на окраине Москвы. Или прожить пару лет в Европе — если жить скромно, конечно, без шика и пафоса. Маша откинулась на спинку кресла и выдохнула — долго, медленно, освобождающе. В храме она чувствовала себя беспомощной овцой, у которой волки забирают ягнёнка прямо из-под носа. Но здесь, под светом зелёной лампы, в тишине ночного кабинета, она видела другую картину — более реалистичную, более обнадёживающую. Она не овца. Она — владелица элитной недвижимости и обладательница солидного валютного счёта. У неё есть ресурсы. У неё есть паспорт — он лежал здесь же, в ящике, между старыми визитками и чеками. Маша взяла ручку и листок бумаги. Она не стала писать стихи или дневник — это было бы слишком романтично, слишком наивно. Она начала писать цифры — холодные, трезвые, конкретные. Аренда жилья в Праге / Варшаве — ? Билеты — ? Виза — ? Она ничего не планировала на завтра. Побег с трёхмесячным ребёнком от Пчёлы — это самоубийство, чистое и простое. Его служба безопасности найдёт их за сутки, максимум за двое. Но она планировала на «потом» — на тот неопределённый момент, когда звёзды сойдутся правильно. Через год. Через два. Через пять. Она создавала «подушку безопасности» — ту самую, что спасает в свободном падении. Если однажды Витя перейдёт черту — ту самую, за которой она не сможет его простить. Или если «Бригада» начнёт тонуть и потянет их на дно, как «Титаник» тянул за собой шлюпки. Она не будет ждать спасения от кого-то. Она купит его сама — за деньги, которые он же ей и подарил. Маша аккуратно сложила документы обратно в папку. Закрыла её. Положила на место — так, чтобы Витя ничего не заподозрил. Взгляд её упал на фотографию в рамке на столе. Витя и парни, молодые, весёлые, с автоматами на фоне какого-то джипа. Все улыбаются, все счастливы — мальчики играют в войну. — Ты думаешь, ты меня купил, Витя, — прошептала она, глядя на улыбающегося мужа на фотографии. — Нет. Ты меня капитализировал. Ты дал мне оружие против себя самого. Она выключила лампу. В темноте кабинета она чувствовала себя спокойной и собранной — впервые за долгое время. Мистика крови, испугавшая её в церкви, отступила перед логикой цифр. Кровь — это сильно, это древнее, это неотвратимое. Но деньги и право собственности — это надёжно. Это то, на чём стоит мир. Маша вышла из кабинета. У неё в руках был контрольный пакет акций её собственной жизни. Осталось только дождаться момента, когда их можно будет выгодно реализовать — продать или обменять на свободу.