Тридцать пятая глава

Утро в квартире на Котельнической начиналось не с будильника, а с запаха кофе. Того самого, который Маша заваривала в турке, словно совершала ритуал. Аромат стоял плотный, почти осязаемый — такой, что можно было бы, казалось, намотать на палец и унести с собой. Маша вставала в семь. Всегда. Независимо от того, во сколько пришел Витя — или не пришел вовсе, что случалось всё чаще. К восьми утра она уже была не просто «проснувшейся женщиной», растрёпанной и сонной, а Марией Андреевной Волковой. Полное преображение: укладка, легкий макияж, бежевый кашемировый костюм, который стоил как подержанные «Жигули», но выглядел скромно и элегантно. Идеальная картинка. Безупречная. На кухне царил идеальный порядок — тот самый, который вызывает лёгкую тревогу у людей с живым бытом. Изольда Карловна, которая после той памятной стычки стала тише воды, ниже травы, бесшумно накрывала на стол. Движения отточенные, незаметные. В высоком детском стульчике сидел Иван. В два с половиной года он был серьезным, немногословным ребенком — из тех, что заставляют взрослых нервно шутить про «старую душу». Он не размазывал кашу по столу, не кричал, не требовал внимания истериками. Он методично ел ложкой, поглядывая на мать. Просто смотрел. Они с Машей обменивались короткими, едва заметными взглядами. Беззвучными. — Вкусно? — одними губами спрашивала Маша. Иван кивал. Это был их тайный язык, их шифр. Им не нужны были слова, чтобы понимать друг друга. Они и так всё знали. В 8:30 на кухне появился Витя. Он выглядел помятым — как костюм, который забыли вытащить из чемодана. Вчера была «стрелка» в «Метрополе», потом баня с депутатами. От него пахло дорогим гелем для душа, который не мог полностью скрыть запах вчерашнего алкоголя и табака. Не справлялся, как ни старался. Он был в шелковом халате, босой, взъерошенный. На фоне стерильной Маши и аккуратного Ивана он казался чужеродным элементом — слишком живым, слишком громким, слишком хаотичным. Диссонансом в выверенной симфонии. — О, семейство в сборе! — Витя зевнул, почесывая грудь. — Доброе утро, страна. Он подошел к Ивану, потрепал его по макушке. Отцовский жест, механический. — Здорово, боец. Как каша? Силу дает? Иван замер. Ложка зависла в воздухе, словно время остановилось. Он вежливо потерпел отцовскую руку — именно потерпел, как терпят неприятную медицинскую процедуру, но не улыбнулся. — Ем, — коротко ответил он. Витя хмыкнул, чувствуя этот холодок — тонкий, почти неуловимый, но всё же ощутимый. Списал всё на детский возраст. Мол, маленький ещё, не понимает. Он плюхнулся на стул во главе стола. — Кофе, Изольда! Двойной. И аспирин. Башка трещит, спасу нет. Маша сидела напротив, держа чашку чая. Она не читала газету, не смотрела телевизор. Она просто сидела. Неподвижно. Словно портрет на стене. — Аспирин на столе, слева от салфетницы, — ровным голосом сказала она. Голосом, которым диктуют координаты. — Я положила две шипучие таблетки. Вода в стакане. Витя посмотрел. Действительно. Аспирин уже лежал там. И вода стояла. Всё на своих местах, как по чертежу. Она знала. Она знала, что он придет с похмелья. Она знала, что он попросит. Это должно было радовать — вот она какая, заботливая жена! Предугадывает желания! Но Витю это почему-то царапнуло. Слишком идеально. Словно она просчитала его алгоритм, как шахматный компьютер просчитывает ходы противника. В этом не было участия, тепла. В этом была логистика. Холодная. — Ты у меня провидица, Волкова, — криво усмехнулся он, бросая таблетки в воду. Они зашипели, забурлили. — Откуда знала? — У тебя вчера была встреча с Колесниковым. Он пьет только водку. Значит, утро будет тяжелым. Она говорила это так, словно сообщала прогноз погоды. «Ветер северо-западный, возможны осадки, не забудьте зонт». Ни упрека. Ни жалости. Ни вопроса «как всё прошло?». Просто факт. Сухой, выверенный. Витя выпил шипучку залпом. Посмотрел на жену. Она была красива — холодной, отстраненной красотой дорогой статуэтки за стеклом музея. На которую можно смотреть, но нельзя трогать. Ему вдруг захотелось её расшевелить. Ущипнуть. Заставить нахмуриться или улыбнуться. Сделать живой, тёплой, настоящей. — Слушай, Маш, — он подался вперед, глаза загорелись азартом. — А я вчера подарок тебе присмотрел. Тачку новую. «Мерс» купешку. Красный. Как ты любишь. Хочешь? Маша аккуратно поставила чашку на блюдце. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Ни один. Витя ждал. Он барабанил пальцами по столу, глядя на жену с предвкушением фокусника, который только что достал кролика из шляпы и ждёт аплодисментов. Сейчас она завизжит, бросится на шею, начнёт целовать. Сейчас. «Мерс». Купе. Красный. В девяносто третьем она бы завизжала, точно. Она бы бросилась ему на шею, повисла бы на нём, целовала его всё утро. Это был проверенный ход. Безотказный, как автомат Калашникова. Маша аккуратно отломила кусочек тоста. Намазала его джемом — тонким, прозрачным слоем, ювелирно точно. Медленно поднесла ко рту. Съела. Вытерла уголки губ салфеткой. И только потом подняла на него глаза. В них не было искры. Вообще. В них была спокойная, чуть усталая вежливость — такая, с которой смотрят на навязчивого продавца в магазине. — У меня есть машина, Витя, — сказала она ровно. Так ровно, что хотелось проверить её пульс. — «Вольво». Она ездит. Кондиционер работает. Мне достаточно. Улыбка Вити сползла с лица, как приклеенная борода с подбородка артиста. Медленно, но неотвратимо. — Маш, ты не поняла. Это не «Вольво» для пенсионеров, которые ездят на дачу за огурцами. Это, блин, спорткар! Новая модель! Ты же любишь гонять. Ты же любишь красный! Он подался вперед, пытаясь её «зажечь», разжечь хоть какую-то реакцию. — Представь: лето, крышу сложила, очки надела — и по Кутузе. Королева! Все шеи свернут, глядя на тебя! Маша посмотрела на него так, как смотрят на ребенка, который предлагает тебе пластиковую корону из «Детского мира» и всерьёз ждёт, что ты обрадуешься. — Витя, мне двадцать два года, а не пятнадцать. И у меня ребенок. Она сделала глоток чая. Медленный, размеренный. — Купе — это неудобно. Там две двери. Чтобы посадить Ивана назад, нужно складывать сиденье, лезть внутрь, ломать ногти, выворачиваться. А багажник? Туда коляска не влезает. Даже трость не влезет. Она говорила о технических характеристиках, перечисляла их как пункты инструкции, убивая романтику на корню. Методично, расчётливо. — Но если ты уже купил... — она пожала плечами. Жест равнодушный. — Хорошо. Пусть будет новая. Никакой радости. Просто согласие принять на баланс новую единицу техники. Как принимают товар на склад. — Скажи Коле, чтобы переставил детское кресло. И базу изофикс. Только пусть проверит, надежно ли встанет. В спорткарах задние сиденья часто скошенные, кресло может люфтить. Витя откинулся на спинку стула. Он чувствовал себя идиотом. Полным. Он принес ей мечту — как думал, мечту! — а она обсуждает крепления изофикс и багажник. Словно он предложил ей не подарок, а производственную задачу. — Ты какая-то... деревянная стала, Волкова, — буркнул он, теряя интерес к разговору, к утру, ко всему. — Я тебе праздник делаю, а ты мне про коляску. Скучная ты. Маша не обиделась. Даже не дрогнула. Она посмотрела на часы — на запястье, изящные, швейцарские. — 8:45. Нам пора. У Ивана развивающая группа в девять тридцать. Она встала, подошла к мужу. Наклонилась и легко, мимолетно коснулась губами его щеки. Поцелуй был невесомым, сухим и абсолютно лишенным страсти. Так целуют родственников на вокзале — по обязанности, для галочки. — Спасибо за машину, Витя. Правда. Коля разберется. Она развернулась к няне, уже переключившись. — Изольда Карловна, одевайте Ивана. Синий комбинезон. — Слушаюсь, Мария Андреевна. Через минуту кухня опустела. Витя остался один за большим столом — слишком большим для одного человека. Перед ним стоял пустой стакан из-под аспирина и нетронутый кофе, который уже остыл. Где-то внизу, в гараже, стоял красный «Мерседес», который теперь казался ему не подарком, не мечтой, а глупой, ненужной жестянкой. Дорогой игрушкой. Она приняла его. Но она его не взяла. *** Кафе «Амадей» в двух кварталах от детского сада. Казалось бы, два квартала — ерунда, смешное расстояние. Но для Маши это был переход в параллельную вселенную. Тихое, до неприличия европейское заведение, где корица перебивала запах свежей выпечки, а в воздухе висело что-то невыразимо правильное. Не было тут ни сигаретного дыма, ни разговоров про «стрелки» и «авторитеты». Здесь она переставала быть Волковой — женой того самого Вити. Здесь она была просто Машей. Столик у окна. Перед ней не глянцевая пустышка типа Cosmopolitan с советами «как удержать мужчину», а свежий The Economist, купленный в «Интуристе» за деньги, от которых обычные люди давились бы воздухом. Рядом — эспрессо, крепкий до невозможности. Маша не смотрела в окно. Она читала. Финансовый кризис в Азии. Карандаш в руке, пометки на полях — мелкие, четкие, как хирургические разрезы. Она хмурилась, закусывала дужку очков (имиджевых, без диоптрий, которые надевала только здесь, в этом своем тайном мире). Её мозг, изголодавшийся по сложным задачам, по чему-то большему, чем обсуждение «элитных памперсов» и выбор между двумя оттенками бежевого, впитывал информацию жадно, отчаянно. Она восстановилась в институте на заочном, но училась так, словно от этого зависела её жизнь. И, возможно, зависела. — Excusez-moi, madame. Cette chaise est-elle libre? Голос — мужской, приятный, с безукоризненным парижским произношением — вырвал её из мира графиков и девальваций. Маша подняла голову, автоматически переключаясь на французский: — Oui, bien sûr, mais j'attends... И осеклась. Перед ней стоял молодой мужчина в твидовом пиджаке, небрежно повязанный шарф, улыбка человека, который знает цену хорошему кофе и умным разговорам. — Дима? Слово вырвалось прежде, чем она успела его поймать. — Маша Сухова! — он расплылся в улыбке. — Не может быть! Великая затворница собственной персоной! Дима Гордин. Однокурсник. Тот самый, с которым на втором курсе они до хрипоты спорили о внешней политике де Голля, пока остальные курили на лестнице и обсуждали, кто с кем спит. Сейчас он где-то в МИДе или в посольстве — она точно не помнила, но выглядел он именно так, как и должен выглядеть человек из этого мира. — Можно? Он кивнул на стул. — Садись. Маша улыбнулась. Впервые за всё утро — искренне. Без натянутости, без этой проклятой маски «жены Вити Волкова». Дима сел, заказал кофе и сразу же — лёгкая, светская, интеллектуальная атака: — Слышал, ты вышла замуж за какого-то серьёзного бизнесмена. Пропала. Мы думали, теперь ты только на приёмах в Кремле мелькаешь, а ты, оказывается, в кофейнях The Economist штудируешь. — Он кивнул на журнал. — Анализируешь падение «азиатских тигров»? — Пытаюсь понять, как это ударит по рублю, — ответила она, снова переходя на французский. Ей хотелось говорить именно на нём. Это был шифр. Код, недоступный Вите. — Le marché est instable. — Oh, tu n'as pas changé! — рассмеялся Дима. — Всё та же железная логика. Они разговорились. Курсы валют, новая выставка в Пушкинском, кто из профессоров ушёл на пенсию, кто остался. Дима смотрел на неё с восхищением. Не с тем сальным, собственническим вожделением, которым пялились на неё друзья Вити — «ух, какая у Пчёлы баба!». И не с той горделивой самоуверенностью, с которой смотрел сам Витя — «моя королева, все завидуют». Нет. Дима смотрел на неё как на равную. Умную. Красивую. Интересную. С которой есть о чём поговорить. Маша поймала своё отражение в витрине. Глаза блестят. Щёки порозовели. Она смеялась над его шуткой про министра иностранных дел, откинув голову. В этот момент она чувствовала себя невероятно привлекательной. Она знала — её костюм сидит безупречно, французский не подкачал, она может поддержать любую тему. В этом мире — дипломатии, тонких намёков и ума — она была королевой не по праву замужества, а по праву рождения. — Слушай, Маша, — Дима вдруг стал серьёзнее. — У нас в департаменте открывается вакансия аналитика. Внештатно, можно удалённо. Переводы, аналитика западной прессы. Я помню твой уровень. Это, конечно, копейки по сравнению с тем, что у тебя сейчас... Но если скучно... Маша замерла. Работа. Настоящая. Своя. — Это интересно, — медленно сказала она. — Скинь детали. Только... — она замялась, — не на домашний. Она быстро нацарапала на салфетке номер второго мобильного — того, который Витя не проверял, считая «резервным для экстренных случаев». В этот момент пейджер в сумочке пискнул. Маша вздрогнула, словно карета только что начала превращаться обратно в тыкву. «Забирай Ивана. Охрана на месте». Витя. Или начальник охраны. Напоминание о тайминге. Маска вернулась на место мгновенно, как защёлкивается замок. Блеск в глазах погас. Спина выпрямилась. — Мне пора, Дима. Она начала собираться. — Жаль, — искренне сказал он, целуя ей руку. — Ты потрясающая, Маша. Твоему мужу дьявольски повезло. Надеюсь, он понимает, что живёт с гением, а не просто с красавицей. Маша грустно улыбнулась. — Он думает, что я люблю красный цвет и кабриолеты, Дима. Au revoir. Она вышла, чувствуя на себе восхищённый взгляд однокурсника. Она была привлекательной. Умной. Востребованной. Но Витя об этом не знал. Совершенно. И это незнание — оно делало пропасть между ними непреодолимой. Он жил с куклой. С красивой, правильно одетой куклой. В то время как настоящая Маша только что пила кофе с другим мужчиной, обсуждая крах мировой экономики. *** Витя вернулся домой не тогда, когда обычно — в районе восьми вечера. Рановато для него, если честно. В гостиной горел торшер, отбрасывая мягкий свет на кресло, в котором Маша сидела, поджав ноги под себя. Иван давно спал. На коленях у неё лежал тот самый номер The Economist — журнал, который она то ли забыла убрать, то ли специально оставила. Сама уже не понимала. Витя влетел в квартиру, на ходу швыряя пиджак на спинку дивана. Взвинченный, но в хорошем смысле. Глаза горели тем самым огнём, который вспыхивал, когда Пчёла придумывал очередной план. Гениальный, как ему казалось. Он направился к Маше, собираясь поцеловать, но взгляд его наткнулся на журнал. Английский текст. Графики. Заголовки про девальвацию и фондовые рынки. Витя застыл на месте. Взял журнал, покрутил в руках, словно держал секретный документ из вражеского штаба. — Че это? — спросил он, нахмуриваясь. — Ты что, в брокеры метишь? — Тренирую язык, — ровно ответила Маша, даже не пытаясь забрать журнал обратно. — Чтобы не растерять. Статья про кризис в Юго-Восточной Азии. — Азии... — Витя фыркнул, швырнув журнал на столик. — Какое тебе дело до Азии? У нас своих проблем хватает. Он устроился на подлокотнике её кресла, нависая сверху. Рука легла ей на плечо, пальцы машинально перебирали ткань блузки. — Ты слишком умная стала, Маш. Заумная прямо. Смотрю на тебя иногда и думаю: ты вообще меня слышишь? Или ты там, в своих графиках витаешь? В голосе проскользнуло что-то похожее на ревность. Не к другому мужчине — к тому, что в её голове были комнаты, ключей от которых у него не имелось. — Слышу, Витя. Всегда слышу, — она не сбросила его руку, но плечо под его пальцами превратилось в камень. Витя почувствовал это напряжение. Соскользнул с подлокотника и опустился перед ней на корточки, вглядываясь в лицо. — Вот! Опять ты... ледяная. Маш, ну что происходит-то? Живём как чужие люди. «Здрасьте — до свидания». Мне так не надо. Он взял её ладони в свои. Руки горячие, влажные. — Соскучился я. По той Машке, которая смеялась. Которая живая была. Вижу же, устала ты. Быт этот долбаный, Изольда со своим режимом, я со своими нервами... Глаза Пчёлы вспыхнули. — Короче, слушай. Смотрел я сегодня туры. Мальдивы. Остров — чистая сказка. Вилла прямо на воде, океан, песок белый. Никого вокруг. Только мы с тобой. Он сжал её руки сильнее. — Полетели, а? На неделю. Хоть послезавтра. Чартер организую. Вдвоём. Без охраны, без телефонов. Вспомним, как оно было... по-настоящему. Маша смотрела на него. Мальдивы. Бирюзовая вода. И Витя. Двадцать четыре часа в сутки наедине с Витей. Раньше это было бы пределом мечтаний, честное слово. Сейчас же, представив, что придётся целую неделю изображать страсть, слушать его байки про «Бригаду», пить с ним вино и не иметь возможности спрятаться за книгой или ребёнком — она почувствовала не радость. Тяжёлую, липкую усталость. Это была работа, вот что. Тяжёлая вахта без выходных. Она мягко, но решительно высвободила руки. — Витя, это невозможно. — Почему? — он опешил. — Дела какие-то? Забей. Всё порешаю. — Иван, — она произнесла это имя как щит. — Ему два с половиной года. Режим у него. Прививка на следующей неделе. Не могу его бросить. — Да оставим с Изольдой! Она же профессионал, справится! Маш, ну неделю всего! Не помрёт он без тебя неделю! — Не оставлю сына на няню, Витя. Знаешь же моё правило. — Возьмём с собой! — не сдавался он, хотя энтузиазм уже начинал гаснуть. — Няню возьмём, пусть там с ним возится, а мы в бунгало... — Тащить маленького ребёнка через половину планеты ради недели на пляже? Смена климата, акклиматизация... Витя, это безответственно. Заболеет он. Она говорила спокойно, логично, разбивая его романтический порыв железобетонными аргументами «яжематери». А правда была совсем в другом. Она просто не хотела ехать. Ни с ним, ни без него. Комфортно ей было здесь, в её выстроенной крепости, где имелись свои углы и свои тайны. Витя медленно поднялся с корточек. В его взгляде читалась растерянность. Он предлагал ей рай, а она выбрала график прививок. — Изменилась ты, Волкова, — сказал он глухо. — Стала... скучной. Правильной до тошноты. — Я стала матерью, Витя. А ты всё ещё играешь в Бонни и Клайда. — Может, и играю, — огрызнулся он. — Зато живой. А ты как эта... снежная королева. Он махнул рукой, развернулся и направился к бару. — Ладно. Проехали. Сиди со своими прививками. Звон бутылки о стакан прозвучал как гонг, возвещающий конец раунда. Маша снова взяла журнал. Строчки про азиатский кризис прыгали перед глазами, но она заставила себя читать. Никуда она не поедет. Останется здесь. В своей безопасности. И в своём одиночестве. Квартира погрузилась в сон. Тяжёлый, пьяный сон Вити в гостиной, прерываемый редким храпом. Тревожный, чуткий сон Изольды Карловны в комнате для прислуги. И глубокий, ровный сон Ивана в детской. Маша бесшумно толкнула дверь детской. Запах лаванды и свежего белья накрыл её, как волна. Ночник в углу светил тускло, голубовато, превращая комнату в какое-то нереальное пространство — не то аквариум, не то сон наяву. Она подошла к кроватке. Иван спал, раскинув руки. Совсем как отец. Только лицо у него было спокойное. Без этой вечной печати — гонки, напряжения, страха не поспеть, не ухватить, не доказать всем вокруг что-то важное и непонятное. Маша опустилась на колени. Просунула руку между прутьями. Погладила сына по тёплой спинке — осторожно, едва касаясь, чтобы не разбудить. — Спи, — прошептала она в полутьму. — Никуда мы не полетим. Витя хотел на Мальдивы. Витя хотел праздника, веселья, моря. Витя хотел жить так, будто каждый день — финальный. Он, собственно, так и жил. Ярко. Громко. На пределе возможного. Спринтер, чёрт возьми. Несётся по своей дистанции с бешеной скоростью, сжигая всё подряд — деньги, нервы, людей, чувства. Горит. И думает, наверное, что этот огонь будет вечным. Маша посмотрела на свои руки. Узкие. Бледные. Спокойные до странности. Она не была спринтером. Она была марафонцем. Она знала то, о чём Витя даже думать не хотел: любой огонь рано или поздно гаснет. Либо топливо кончается, либо приходят те, кто тушит (пожарные, милиция, пуля — неважно). И когда пламя погаснет, останется пепелище. Чёрное, мёртвое. И кто-то должен будет стоять на этом пепелище. Взять за руку уцелевшего ребёнка. Вывести его на свет. — Мы с тобой переживём их всех, Лисёнок, — сказала она тихо, глядя на профиль сына в полумраке. — Они — Витя, Фил, Космос, Белый — они сгорят. Закон природы, понимаешь. Нельзя жить на таких оборотах бесконечно. А мы — останемся. Мы будем учить языки. Мы будем читать умные статьи. Мы будем прятать деньги на счетах, о которых папа даже не догадывается. Мы будем улыбаться и кивать, когда он привозит ненужные тачки. Мы будем его тихим тылом. А на самом деле — запасным аэродромом. Маша почувствовала странное спокойствие. Холодное, почти ледяное. Она больше не любила мужа той сумасшедшей любовью, что раньше. И она больше не боялась его. Она воспринимала его как стихийное бедствие. С ним нужно сосуществовать. Но от него нужно страховаться. — Пусть папа играет, — прошептала она, поправляя одеяло. — А мы будем готовиться к жизни. Она поднялась с колен. В кармане халата лежала салфетка с номером Димы Гордина. Завтра она позвонит. Возьмёт эту работу. Не ради денег даже. А ради того, чтобы иметь свою точку опоры, когда мир «Бригады» рухнет. А он рухнет. Обязательно рухнет. Маша вышла из детской. Плотно прикрыла дверь за собой. Параллельные прямые не пересекаются. И это, пожалуй, к лучшему. Потому что одна из них ведёт в пропасть. А вторая — в будущее.