Тридцать девятая глава

Декабрь в Москве выдался снежным и колючим. За окнами высотки выла метель, превращая город в серое, неразличимое пятно. Но внутри квартиры царил идеальный микроклимат. Елка, украшенная дизайнерскими игрушками (золото и синий бархат), стояла в гостиной. Изольда Карловна полировала серебро к ужину. Всё выглядело как идиллическая картинка из журнала «Домовой». Витя завтракал, просматривая распечатки речей. Он готовился к инаугурации. Он был гладко выбрит, пах дорогим одеколоном и излучал энергию победителя. Маша пила кофе, стоя у окна. Иван доедал кашу, читая книгу (что-то про рыцарей Круглого стола). — Маш, — Витя отложил бумаги. Голос его звучал буднично, деловито. — Завтра в три приедут из Paris Match. И наши, из «Огонька». Будет съемка. Маша медленно повернулась к нему. — Съемка? — Ну да. Большое интервью. «Новое лицо российской политики». Семья, домашний уют, все дела. Он кивнул на сына. — Ивана принаряди. Пиджак, галстук. Пусть с собакой на ковре посидит. Или за роялем. Им нужна картинка «наследник». Заголовок будет: «Будущее России». Маша поставила чашку на подоконник. Стук фарфора о мрамор прозвучал в тишине сухо и коротко. — Витя, мы же договаривались. Никакой прессы. Иван — частное лицо. Витя отмахнулся, намазывая масло на круассан. — Это было раньше, Маш. Когда мы в тени сидели. Сейчас мы — власть. Публичные фигуры. Народ должен видеть, что у меня крепкая семья, красивый сын. Это рейтинг. Он откусил кусок булки. — Короче, не спорь. Это согласовано с пиарщиками. Завтра в три. Отмени его гимназию. Маша посмотрела на мужа. Он не спрашивал. Он ставил перед фактом. Иван, услышав свое имя, оторвался от книги. — Пап, у меня завтра контрольная по математике. — Напишешь в другой раз, — отрезал Витя. — У отца важное дело. Посидишь перед камерой полчаса, улыбнешься — и свободен. Маша молчала. В её голове сработал первый щелчок. Он решил использовать сына как реквизит. Как декорацию для своего рейтинга. Раньше он прятал его (пусть неумело, через кадетский корпус, но прятал). Теперь он выставляет его на витрину. «Будущее России» на обложке «Огонька». Это значит, что каждый враг, каждый киллер, каждый сумасшедший будет знать лицо её сына. Будет знать планировку их гостиной. Будет знать, что «наследник» здесь, доступен. — Витя, — сказала она очень тихо. — Я не разрешаю. Витя перестал жевать. Он посмотрел на неё с искренним удивлением, переходящим в раздражение. — Чего? — Я не разрешаю снимать Ивана. Ты можешь фотографироваться сам. С Сашей. С кем угодно. Иван в этом не участвует. — Маша, ты берега не путай, — голос Вити стал жестким. — Это политика. Тут не «хочу — не хочу». Тут «надо». Завтра приедут журналисты. И Иван будет сидеть там, где я скажу. Потому что я — глава этой семьи. И я решаю, что для нас безопасно, а что нет. Он встал, бросил салфетку на стол. — Всё. Тему закрыли. Готовьтесь. Витя вышел из кухни, уверенный, что последнее слово за ним. Как всегда. Маша осталась стоять у окна. Иван смотрел на неё поверх очков. В его взгляде не было страха. Был вопрос: «Началось?». Маша едва заметно качнула головой: «Ждем». Витя только что нарушил периметр. Но этого было мало для «Тумана». Нужен был факт прямой угрозы, а не просто глупости. Но лед уже треснул. В дверь позвонили около четырех дня. Охрана на входе пропустила гостя без вопросов — это был «свой», лицо из ближнего круга, человек, имеющий право входа в любое время. Макс. Он вошел в гостиную, отряхивая снег с дорогого кашемирового пальто. Улыбка на лице — широкая, обаятельная, но какая-то слишком натянутая, словно приклеенная скотчем. — Привет хозяйке! — бодро воскликнул он. — Вити нет, знаю, я к вам. Посольские дары привез! Маша вышла из кухни. Она не любила Макса. Никогда не любила. В его глазах, вечно спрятанных за какой-то мутной пеленой веселья, ей всегда чудилась пустота. Но сегодня эта пустота показалась ей зловещей. — Привет, Макс. Проходи. Чаю? — Не, Машуль, я на секунду. Ванька где? У меня для крестника подгон. Иван вышел из своей комнаты, услышав голос. — Здрасьте, дядя Макс. — О, боец! — Макс подмигнул, доставая из пакета коробку. — Держи. Последняя модель. Sony PlayStation 2. В Москве еще ни у кого нет, ты первый будешь. Иван вежливо принял коробку. — Спасибо. — Ну ты чего такой кислый? — Макс потрепал его по плечу. Рука у Макса была в кожаной перчатке, он её не снял. Этот жест — холодная кожа на домашней одежде ребенка — резанул Машу по глазам. — Покажи, куда подключить, — Макс прошел в гостиную, по-хозяйски оглядываясь. Он не смотрел на телевизор. Он смотрел на окна. На двери. — А вы чего, завтра сниматься будете? — как бы между прочим спросил он, разглядывая елку. — Витя сказал, пресса нагрянет. — Будем, — коротко ответила Маша, наблюдая за ним из дверного проема. — А потом? — Макс повернулся к Ивану. — На дачу рванете на каникулы? Или тут, в городе сидеть будете? Вопрос прозвучал легко, по-свойски. Но Маша увидела, как напряглись мышцы на его шее. Он ждал ответа. Ему нужен был ответ. — Мы еще не решили, — ответила Маша быстрее, чем Иван успел открыть рот. Макс перевел взгляд на неё. На секунду в его глазах мелькнуло что-то холодное, расчетливое. Как будто он прикидывал траекторию. — Понятно, — он снова улыбнулся, но улыбка больше не касалась глаз. — Ну, лучше на дачу. Там воздух, снежки. А то тут... душно как-то. Он подошел к окну, отодвинул штору. — Высоко сидите... Далеко глядите. Он провел пальцем по стеклу. — Охраны внизу много? А то я смотрю, новые ребята какие-то. Витя сменил? — Сменил, — солгала Маша. Охрана была та же. — А-а... Ну, правильно. Береженого бог бережет. Макс резко развернулся. — Ладно. Побегу я. Дела, выборы, суета. Вань, играй, осваивай. Он снова потрепал мальчика по голове. — Бывай, пацан. И быстро, почти бегом, направился к выходу. Маша закрыла за ним дверь. Щелкнула замком. Потом вторым. Потом накинула цепочку. Её трясло. Внутри, где-то в желудке, образовался ледяной ком. Он не просто заходил подарить приставку. Он проверял, дома ли они. Он проверял окна. Он спрашивал про график. Он интересовался охраной. Это была разведка. Макс был наводчиком. — Мам, — голос Ивана вывел её из оцепенения. Он стоял посреди гостиной с коробкой в руках. — Что? — У него глаза злые. Маша посмотрела на сына. Иван был бледным. Он тоже почувствовал. Дети и животные чувствуют хищников раньше взрослых. — Он улыбался, но глаза были злые, — повторил Иван. — И он пахнет... страшно. Как в больнице. — Поставь коробку, Иван, — тихо сказала Маша. — Не открывай её. — Почему? — Просто поставь. Мы не будем в неё играть. Иван послушно положил дорогой подарок на пол, словно это была бомба. Маша подошла к окну, но не стала отодвигать штору. Она смотрела сквозь щель в ткани. Внизу, у подъезда, Макс сел в машину. Он кому-то звонил. Он докладывал. «Объект на месте. Охрана стандартная. Можно работать». Маша отошла от окна. Сомнений не было. Периметр прорван. Враг не у ворот. Враг только что пил чай в их гостиной и трогал её сына. Витя вернулся домой ближе к девяти. Он был взвинчен, но доволен. Костюм на завтра был отпарен, текст утвержден, журналисты заряжены. Он налил себе виски, предвкушая триумф, когда в кабинет вошла Маша. Она была в той же одежде, что и днем. Собранная. Холодная. В глазах — сталь. — Нам нужно увезти Ивана, — сказала она без предисловий. — Прямо сейчас. В машину — и на дачу. Или в гостиницу. Витя замер со стаканом у рта. Медленно повернулся. — Маш, ты опять? Я же сказал утром — завтра съемка. — К черту съемку, Витя. Здесь небезопасно. Макс приходил. — И что?! — Витя начал закипать. — Макс — мой брат! Он крестный Ивана! Пришел подарок подарить, а ты уже теорию заговора строишь? — Он не дарил подарок, — жестко перебила Маша. — Он проверял периметр. Он смотрел окна. Он спрашивал про охрану. У него глаза человека, который пришел наводить прицел. — Ты бредишь! — рявкнул Витя, с грохотом ставя стакан на стол. Виски расплескался на полированное дерево. — Ты просто истеричка! Тебе везде враги мерещатся! Макс меня от пули закрывал, когда ты еще в куклы играла! Он шагнул к ней, нависая сверху. Его лицо исказилось от злости. — Я знаю, чего ты добиваешься. Ты хочешь сорвать мне завтрашний день. Тебя бесит, что я поднялся. Что я — депутат, а не просто бандит. Тебе завидно, да? Что я главный? — Ты идиот, Витя, — сказала Маша. Голос её был тихим, но в нем было столько яда, что Витя поперхнулся воздухом. — Что ты сказала?.. — Я сказала, что ты слепой, самовлюбленный идиот, — Маша смотрела ему прямо в глаза, не отступая ни на шаг. — Ты ради глянцевой картинки готов нарисовать мишень на лбу собственного сына. — Закрой рот! — заорал Витя, брызгая слюной. — Я отец! Я решаю! Завтра Иван будет сидеть здесь, в этом кресле, и улыбаться! Потому что мне нужен этот чертов рейтинг! Потому что я вложил в эту кампанию всё! И я не дам тебе, глупой курице, всё испортить своими бабскими страхами! Маша вдруг схватила его за лацканы пиджака. Резко, сильно, так, что он опешил. Она дернула его на себя, заставляя смотреть вниз, в её лицо. — А если ты ошибаешься? — прошипела она ему в лицо. — Если Макс — предатель? Если завтра сюда войдут не журналисты, а киллеры? Чем ты будешь отбиваться, Витя? Своим рейтингом? Своим мандатом? Она встряхнула его. — Ты думаешь, ты король? Ты — наживка. Жирная, глупая наживка. И ты тащишь на крючок Ивана. Витя оттолкнул её. Грубо. Маша ударилась плечом о косяк двери, но устояла. Он тяжело дышал, поправляя пиджак. Его трясло от бешенства. — Вон отсюда, — прохрипел он. — Вон из моего кабинета. Завтра в три часа вы будете здесь. Оба. При параде. И если ты, сука, хоть слово пикнешь или попытаешься его увезти — я тебя урою. Я тебя закрою в психушку, а Ивана заберу. Ты меня поняла? Он угрожал ей. Впервые в жизни Виктор Пчёлкин угрожал своей жене не в шутку, а всерьез. Он выбрал обложку журнала. Он выбрал свое эго. Маша поправила волосы. Боль в плече отрезвляла. В её глазах погас последний огонек надежды. Враг был не только за дверью. Враг был внутри. — Я тебя поняла, Витя, — сказала она ледяным тоном. — Ты сделал свой выбор. Она развернулась и вышла из кабинета. Витя схватил стакан и швырнул его в стену. Стекло разлетелось вдребезги, оставив на обоях мокрое пятно. Он думал, что победил бабу. Он не понял, что только что подписал указ о своей полной изоляции. Часы в коридоре пробили полночь. Из кабинета Вити доносилась тяжелая, гнетущая тишина. Он либо уснул прямо в кресле, либо сидел, глядя в стену и упиваясь своей правотой. Маша прошла мимо его двери на цыпочках. Она была одета в то же, в чем была днем — джинсы, свитер. Только сверху накинула легкую куртку, которую обычно надевала, выходя на балкон. В руке она сжимала ключи от машины — той самой, красной, стоявшей в гараже. «Гелендваген» с охраной блокировал выезд, но Маша знала, что у Валеры пересменка в 00:15. У них будет окно в четыре минуты. Она бесшумно открыла дверь в детскую. Иван не спал. Он сидел на кровати, поджав ноги, в пижаме с медведями, но поверх одеяла. На коленях лежала книга, но он не читал. Он слушал. Он слышал крики отца. Слышал звон разбитого стакана. Увидев маму, он выпрямился, как пружина. Маша подошла к кровати. Не села. Осталась стоять, глядя на сына сверху вниз. Её лицо было абсолютно спокойным, даже расслабленным. Только в глубине глаз застыл лед. — Иван, — сказала она тихо, но отчетливо. — Туман. Слово упало в тишину комнаты, как камешек в воду. Иван не вздрогнул. Не испугался. Он просто закрыл книгу и отложил её на тумбочку. — Понял, — кивнул он. Он сполз с кровати. Без суеты, без единого лишнего движения он подошел к стулу, где с вечера была приготовлена одежда (не школьная форма, а джинсы и теплая толстовка — Маша приказала положить их еще днем). Стянул пижамную куртку. Надел футболку. Свитер. Маша не помогала ему. Она стояла у двери, контролируя коридор. Она смотрела, как её семилетний сын надевает носки, как завязывает шнурки на кроссовках. Его руки не дрожали. Лицо было сосредоточенным. Он действовал как маленький, хорошо обученный солдат, которого подняли по тревоге. Иван подошел к столу. Наклонился. Достал из-под столешницы рюкзак. Тот самый, с потайным карманом. Закинул его на плечо. Поправил очки. Посмотрел на маму. — Я готов. Маша почувствовала укол гордости и одновременно — острой боли. Никакой ребенок не должен быть так готов бежать из собственного дома посреди ночи. Витя украл у него детство, заставив жить на пороховой бочке. Но сейчас эта украденная беззаботность спасала им жизнь. — Мы не берем игрушки? — спросил Иван шепотом. Это был единственный вопрос. — Нет. Только то, что в рюкзаке. — А приставку? Дядя Макс подарил. — Особенно приставку, — жестко сказала Маша. — Оставь её здесь. Пусть папа играет. Иван кивнул. Он окинул комнату прощальным взглядом. Взгляд скользнул по стеллажу с Lego, по кровати, по глобусу. Он не прощался с вещами. Он фиксировал их в памяти. — Идем, — скомандовала Маша. Они вышли в коридор. Свет был выключен. Только полоска света из-под двери кабинета Вити резала темноту. Они прошли мимо этой полоски. Иван даже не повернул головы. Для него человек за этой дверью перестал быть «папой». Он стал «угрозой», от которой нужно уйти в «туман». Маша открыла входную дверь. Петли были смазаны неделю назад. Ни звука. Они выскользнули на лестничную площадку. Дверь мягко щелкнула, закрываясь. Этот щелчок отрезал их от прошлой жизни. В квартире остались дорогая мебель, елка с дизайнерскими шарами, разбитый стакан с виски и спящий «победитель», который завтра проснется в полной, оглушительной пустоте. Красный Mercedes мягко выкатился из гаражного бокса. Мотор работал почти бесшумно, шины тихо хрустели по свежевыпавшему снегу. Двор был пуст. Метель усилилась, скрывая очертания зданий и машин. Это было им на руку. «Туман» был не только кодовым словом, но и погодой. Маша медленно направила машину к выездной арке. Сердце билось где-то в горле, но руки на руле были твердыми. Она знала график охраны. Пост №1 сейчас меняется. У шлагбаума никого нет, он поднят (автоматика в морозы глючила, и его часто оставляли открытым на ночь). Осталось проехать тридцать метров. Вдруг из темноты арки, разрезая метель двумя кинжалами ксенонового света, вынырнула черная тень. Маша резко ударила по тормозам. Машина клюнула носом, но остановилась, не доехав пары метров до бампера встречного авто. Это был «шестисотый». С номерами, которые знала вся Москва. Саша Белый. Маша замерла. В машине повисла звенящая тишина. Иван на заднем сиденье даже перестал дышать. Белый приехал к Вите. Наверное, совесть замучила. Или решил помириться перед завтрашним триумфом. Неважно. Важно то, что он перекрыл единственный выход. Дверь «Мерседеса» открылась. Саша вышел на снег. Он был без шапки, в расстегнутом пальто. Вид у него был уставший, помятый. Он прищурился, глядя на фары Машиной машины. Потом подошел ближе. Маша не опустила стекло. Она не заблокировала двери, но нога её зависла над педалью газа. Если придется — она будет таранить. Даже Белого. Саша подошел к водительской двери. Наклонился. Посмотрел через стекло. Увидел Машу. Бледную, без макияжа, в куртке поверх свитера. Её руки, до белизны в костяшках сжимающие руль. Его взгляд скользнул назад. Иван. В шапке, с рюкзаком на коленях. Сидит прямо, смотрит перед собой. Саша всё понял. За одну секунду. Ночь. Рюкзаки. Испуганные, но решительные глаза. Двигатель, готовый рвануть с места. Это был не визит к врачу. И не поездка за город. Это был побег. Маша смотрела ему в глаза. Она не просила. Не умоляла. В её взгляде было отчаяние загнанной волчицы, готовой перегрызть глотку любому, кто тронет волчонка. «Не смей, — говорил этот взгляд. — Даже не думай нас останавливать». Саша перевел взгляд на окна квартиры Вити. Там, на пятом этаже, горел свет. Витя был там. Пьяный, гордый, уверенный в своем завтрашнем дне. А его семья сидела здесь, в холодной машине, убегая от него, как от чумы. На лице Белого отразилась смесь боли, понимания и... уважения. Он знал, что такое опасность. И он знал, что Маша никогда не паникует зря. Если она бежит — значит, корабль уже тонет, даже если капитан еще не видит воды в трюме. Саша медленно кивнул. Это был не поклон. Это было разрешение. Он отошел от машины. Поднял руку и сделал жест водителю своего джипа сопровождения, который начал было вылезать: «Сидеть». Потом он сделал шаг в сторону, освобождая проезд. Маша выдохнула. Воздух со свистом вышел из легких. Она включила передачу. Красный Mercedes тронулся, объезжая Сашу. Когда они поравнялись, Белый на секунду встретился взглядом с Иваном. Он не улыбнулся. Он просто поднес руку к виску, отдавая честь. Прощай, крестник. Ты умнее нас всех. Машина Маши проскользнула в арку и растворилась в метели Садового кольца. Саша остался стоять посреди двора. Снег падал на его волосы, на дорогое пальто. Он достал сигарету, закурил. Посмотрел на светящееся окно Вити. — Ну вот и всё, брат, — тихо сказал он в пустоту. — Ты победил. Теперь ты совсем один.