Тридцать восьмая глава

В предвыборном штабе на Тверской дым стоял коромыслом. Два часа ночи. Воздух был сизым от сигарет, пахло остывшим кофе и дорогим коньяком. Телефоны звонили не переставая, девочки-секретарши бегали с папками, пиарщики орали друг на друга. В центре этого урагана, за огромным столом, заваленным листовками «Александр Белов — выбор народа», сидел Витя. Он был в своей стихии. Рубашка расстегнута, глаза горят лихорадочным блеском, в руке — бокал с коньяком. Только что принесли свежие данные соцопросов. Рейтинг Белова пошел вверх. Они обошли Каверина на три процента. Это была победа. Техническая, грязная, купленная бешеными деньгами и нервами, но победа. — Есть! — Витя ударил кулаком по столу, так что подпрыгнула пепельница. — Сделали их! Кос, смотри! Мы их в асфальт закатываем! Космос, дремавший в кресле, вяло показал большой палец. — Красавцы... Витя, налей еще. Витя схватил распечатку с графиками. Его распирало. Адреналин бурлил в крови, требуя выхода. Ему нужно было с кем-то поделиться. Не с пьяным Космосом, не с уставшим Филом, не с Сашей, который сейчас был на секретной встрече. Ему нужен был зритель. Его главный зритель. Тот, ради кого он, собственно, и лез на эту вершину мира. Рука привычно потянулась к мобильному телефону — новейшей Nokia. Палец занесся над кнопкой быстрого набора. «Маша». Сейчас он позвонит. Разбудит её. И закричит в трубку: «Машка, мы сделали это! Ты слышишь? Твой муж — король пиара! Мы всех порвали!». Он представил этот звонок. Гудки. Сонный голос. — Алло? Витя? Что случилось? — Ничего не случилось! Мы побеждаем! Три процента отрыва! И тишина. Пауза. А потом вежливый, ровный, стеклянный голос: — Поздравляю. Это хорошо. Ты когда будешь? — Не знаю, тут банкет, празднуем... — Понятно. Ключи у тебя есть. Не шуми, Ивану в школу. Спокойной ночи. Витя замер. Палец так и не нажал кнопку вызова. Он отчетливо, до боли ясно понял: ей всё равно. Ей плевать на проценты. Ей плевать на Каверина. Ей плевать на его триумф. Если он позвонит, он не услышит восхищения. Он услышит вежливость. А вежливость от собственной жены в момент твоего триумфа — это хуже, чем пощечина. Витя медленно опустил телефон на стол. Экран погас. Вокруг шумел штаб, люди поздравляли друг друга, открывали шампанское. А Витя сидел в центре праздника и чувствовал, как внутри разрастается огромная, гулкая пустота. У него были миллионы, власть, успех. Но у него отобрали право быть героем для своей женщины. Он победил на выборах. Но проиграл дома. — Витя, ты чего завис? — хлопнул его по плечу Шмидт. — Давай тост! Витя поднял бокал. Улыбнулся — широко, хищно, фальшиво. — За победу, братва. За то, чтоб нас боялись. Он выпил залпом. Коньяк обжег горло, но холод внутри не исчез. *** На кухне пахло тостами и свежим апельсиновым соком. Витя вошел туда в халате, с мокрыми волосами после душа. Контрастный душ немного смыл усталость после ночи в штабе, но внутри все еще гудело напряжение гонки. Маша и Иван сидели за столом. Ивану было семь. Он был одет в форму гимназии: темно-синий пиджак с эмблемой, белая рубашка, аккуратный галстук. Очки в тонкой оправе делали его похожим на миниатюрного дипломата. — ...и поэтому, мам, я считаю, что презентацию надо переделать, — серьезно говорил Иван, намазывая джем на тост. — Соколов говорит, что глобальное потепление — это миф, но у меня есть графики за последние десять лет. Я должен его аргументированно разбить. Витя налил себе кофе и сел напротив. Разговор показался ему забавным. — О, научные диспуты! — он подмигнул сыну. — Кто такой этот Соколов? Наезжает? Иван поднял глаза на отца. Взгляд был вежливым, но расфокусированным — он всё еще был в мыслях о графиках. — Нет, пап. Мы готовим проект по экологии. Соколов — мой оппонент. Он считает, что промышленные выбросы не влияют на озоновый слой. — Ну так объясни ему, кто здесь главный, — усмехнулся Витя. — Соколов... Это чей сын? Из наших или коммерс? — Его папа — профессор биологии, — ответил Иван. Витя отмахнулся. — Да плевать. Слушай сюда, Вань. Если он тебя прессует или умничает много — ты мне скажи. Или сам... — Витя сжал кулак. — В печень коротко — и сразу согласится про твой озоновый слой. Главное — уверенность. Мужик должен уметь отстаивать свое мнение. На кухне повисла пауза. Маша даже не подняла глаз от своей чашки, словно ожидала именно этого. Иван аккуратно положил надкушенный тост на тарелку. Он посмотрел на Витю с легким недоумением, смешанным со снисхождением. Так смотрят на дедушку, который предлагает починить компьютер молотком. — Пап, — мягко сказал он. — Мы не на улице. Мы в гимназии. У нас интеллектуальный клуб. — И че? — не понял Витя. — В гимназии по роже не дают? — Дают, наверное, — пожал плечами Иван. — Но только те, у кого аргументов не хватает. Если я его ударю, это будет значить, что я проиграл дискуссию. Что я слабее мозгами. Он поправил очки. — К тому же, Соколов — мой друг. Мы просто спорим. Тебе это будет неинтересно, пап. Там про углекислый газ и квоты. Там не про драку. Витя застыл с чашкой у рта. Его только что вежливо, на чистом русском языке, назвали некомпетентным неандертальцем. Собственный семилетний сын объяснил ему, что сила — это признак слабости ума. Витя хотел было возмутиться, сказать что-то про «жизнь», про то, что «когда вырастешь — поймешь», но посмотрел на Ивана и осекся. В глазах сына не было вызова. Там была скука. Иван просто хотел вернуться к разговору с мамой про графики. Отец со своими кулаками был здесь лишним шумом. — Ладно, — Витя поставил чашку. Кофе вдруг показался кислым. — Ботаники. Разбирайтесь сами со своими газами. Я просто помочь хотел. — Спасибо, Витя, — подала голос Маша. — Мы ценим. Она сказала это так механически, что лучше бы промолчала. Она посмотрела на часы. — Иван, доедай. Нам выходить через пять минут. Водитель ждет. Иван тут же потерял интерес к отцу. — Мам, а папку с графиками ты положила? — Положила. И флешку тоже. — Супер. Соколов сегодня будет разгромлен, — Иван довольно улыбнулся. Они встали из-за стола. Синхронно. Как единый организм. Маша поправила галстук сыну. Иван взял свой рюкзак. — Пока, пап, — бросил он на ходу, уже мыслями будучи в школе. — Пока... — буркнул Витя. Они вышли в коридор. Хлопнула тяжелая входная дверь. Витя остался один на большой, светлой, дорогой кухне. Вокруг была идеальная чистота. Он был "защитником". Но им не нужна была защита. Им нужна была экология. И в этом новом, сложном мире его "печень коротко" была рудиментом, как хвост, который давно отпал за ненадобностью. Выехав из дома, Витя не поехал в штаб. Там было шумно, там все чего-то хотели, там нужно было держать лицо победителя. А ему после разговора с сыном было тошно. Ему вдруг захотелось чего-то простого. Понятного. Советского, если хотите. Он вспомнил тестя. Владимир Петрович, профессор, старый интеллигент. Он всегда относился к Вите с опаской, но и с тайным уважением — как к стихийной силе, которая обеспечивает его дочь. «Поговорю с дедом, — решил Витя. — Он мужик умный. Объясню ему, что внука они в растение превращают. Пусть повлияет на Машку». Витя заехал в супермаркет, купил дорогой коньяк, коробку конфет для тещи и велел водителю гнать в Чертаново, к старой панельной девятиэтажке, где выросла Маша. Двор был таким же, как пять лет назад: разбитый асфальт, бабушки на лавочках, запах сырости из подвала. Витя вышел из «Гелендвагена», поправил пиджак. Охрана осталась у машины. Он хотел зайти по-семейному. Поднялся на пятый этаж. Лифт всё так же вонял жженой резиной. Подошел к знакомой обшарпанной двери. Стоп. Дверь была не обшарпанной. Вместо дермантина с торчащими гвоздиками стояла новая, металлическая сейф-дверь. Бюджетная, но крепкая. Витя нахмурился. Может, Маша денег дала на ремонт? Странно, что не сказала. Он нажал на звонок. За дверью послышались шаги, лай маленькой собачонки. Щелкнул замок. На пороге стоял незнакомый мужик в майке-алкоголичке, с щетиной на лице. — Тебе кого? — буркнул он, глядя на дорогой костюм Вити. — Суховы здесь живут? — спросил Витя, чувствуя неладное. — Какие Суховы? — удивился мужик. — Нет тут таких. — В смысле нет? Владимир Петрович, профессор. Квартира пятьдесят два. — А, старые хозяева... — мужик почесал живот. — Так они съехали давно. Полгода уж как. — Съехали? — Витя почувствовал, как бутылка коньяка в пакете становится невыносимо тяжелой. — Куда? — А я почем знаю? Продали квартиру, да уехали. Вроде за город, в коттедж какой-то. Дочка их всем занималась, такая, строгая, на «Вольво». Мужик подозрительно прищурился. — А ты им кто будешь? Коллектор, что ли? Витя не ответил. Он развернулся и пошел вниз по лестнице. Полгода. Полгода назад Маша продала родительскую квартиру и переселила их в коттедж. Она не попросила у него ни копейки. Она не попросила помощи с переездом. Она даже не сказала ему об этом. Она просто эвакуировала свои «тылы» из зоны его доступа. Он ехал к родным людям, а приехал в пустоту. Он не знал, где живут родители его жены. Он не знал их телефона (старый городской, очевидно, отключен). Он был чужим. Витя сел в машину, хлопнув дверью так, что она чуть не слетела с петель. — В центр. Быстро. Они ехали по Якиманке. Витя смотрел в окно невидящим взглядом, сжимая кулаки. Она отрезала его. Тихо, без скандалов, она обрубила все нити. Пробка ползла медленно. У здания Французского культурного центра движение встало. Витя от нечего делать скользнул взглядом по тротуару. И увидел её. Маша выходила из широких дверей.Она была не одна. Рядом с ней шел мужчина. Высокий, в твидовом пальто, без шапки, с перекинутым через плечо шарфом. Витя смутно припомнил его лицо — какой-то хмырь из её института, кажется. Но дело было не в мужчине. Дело было в Маше. Она смеялась. Она запрокинула голову назад, и ветер трепал её волосы. Она что-то говорила спутнику, активно жестикулируя, её лицо было живым, подвижным, сияющим. Она выглядела на двадцать лет. Легкая. Свободная. Счастливая. Мужчина что-то ответил, и она шутливо толкнула его плечом. Это был жест такой непринужденной близости, такой дружеской теплоты, какой у Вити с ней не было уже... никогда? — Стоп! — рявкнул Витя водителю. Машина дернулась и встала. Витя смотрел через тонированное стекло. Он видел свою жену. Но это была не «жена Пчёлы». Это была незнакомая женщина, у которой была своя жизнь, свои друзья, свои шутки и своё счастье. Счастье, в котором для него не было места. Она жила в цвете. А он смотрел на неё из черно-белого мира бронированной капсулы. — Виктор Павлович? — осторожно спросил охранник с переднего сиденья. — Разобраться? Подъехать? Витя смотрел, как Маша и её спутник сворачивают в переулок, продолжая смеяться. Если он сейчас подъедет, выйдет, начнет качать права... Улыбка исчезнет. Лицо снова станет мраморным. Она наденет маску вежливости. Он убьет этот момент. Но не вернет её. — Нет, — хрипло сказал Витя. — Поехали. В офис. Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Фантомная боль стала невыносимой. Ему казалось, что у него есть семья, но сегодня он увидел, что это была лишь ампутированная конечность, которая болела только в его голове. *** Офис депутата Белова в центре Москвы был роскошным. Дубовые панели, кожа, бронза, флаг России в углу. Витя сидел в кресле для посетителей, закинув ноги на журнальный столик. Вокруг была тишина. Секретари разошлись, охрана клевала носом в коридоре. Перед Витей стояла бутылка Hennessy XO. Почти пустая. Победа на выборах. Мандат. Неприкосновенность. Власть. Но перед глазами всё еще стояла та картинка из окна машины: Маша, запрокинувшая голову в смехе, и тот мужик в шарфе. Она была счастлива без него. Эта мысль грызла его, как кислота. Ему нужно было срочно заглушить этот голос в голове. Ему нужно было почувствовать, что он не один. Что есть люди, для которых он — Витя Пчёлкин — важнее всего на свете. Братва. Семья, которую он выбрал сам. Витя схватил телефон. Санька. Белый. Брат. Уж он-то поймет. Они сегодня короли мира. Витя набрал номер. Длинные гудки тянулись бесконечно долго. — Да? — наконец ответил Саша. Голос был тихим, почти шепотом. — Сань! — заорал Витя, радуясь звуку родного голоса. — Ты где, брат? Я тут в офисе один, тоска зеленая! Давай ко мне? Или я к тебе? Рванем в «Метелицу», девочек возьмем, отметим по-людски! Мы же власть теперь, ё-моё! В трубке повисла пауза. Слышно было какое-то шуршание, скрип кровати. — Пчёл, ты на часы смотрел? — прошептал Саша. — Третий час ночи. — Да плевать на часы! Мы победили, Саня! Душа горит! Приезжай, а? Выпьем, поговорим... Как раньше. В голосе Вити проскользнула жалкая, просящая нота. — Не могу, Вить, — вздохнул Белый. — Я дома. — Ну так скажи Ольке, что государственные дела! — Не буду я ничего говорить. Ванька болеет, температура под сорок. Оля только уснула, я с ним сижу, компрессы меняю. — Ванька болеет... — эхом повторил Витя. — Да. Так что извини, брат. Не до «Метелицы». Давай завтра, а? В Думе пересечемся. Саша помолчал и добавил мягче: — Ты это... езжай домой, Пчёл. Машка, небось, заждалась. У тебя ж тоже семья. Нечего по офисам куковать. Давай, отбой. Короткие гудки. Витя медленно отнял трубку от уха. «У тебя ж тоже семья». Саша не знал. Саша, при всей своей проницательности, не видел, что у Вити нет никакой семьи. Даже Белый — Великий и Ужасный Саша Белый — сейчас сидел у кровати сына и менял компрессы. Он был нужен. Он был частью чьей-то жизни. А Витя был нужен только электорату и барменам в стрип-клубах. Он посмотрел на пустую бутылку. На темное окно, за которым сияла огнями Москва. Его Москва. Город, который лежал у его ног. Но в этом городе не было ни одного окна, где бы его ждали с компрессом или просто с теплым словом. Он выиграл все войны. Он заработал все деньги. И остался абсолютно, звеняще, космически один. Витя швырнул телефон на диван. Он не поехал домой. Зачем? Чтобы лежать в гостевой спальне и слушать тишину? Он налил себе остатки коньяка. — За победу, Витя, — сказал он своему отражению в темном стекле окна. — За твою великую, одинокую победу. *** В детской горела настольная лампа. Иван сидел за столом, собирая портфель на завтра. Учебники, тетради, пенал — всё лежало в идеальном порядке. Маша вошла и плотно прикрыла за собой дверь. Щелкнула замком. Иван обернулся. Увидев лицо матери — серьезное, сосредоточенное, без привычной мягкой улыбки, — он отложил книгу. — Что-то случилось, мам? Маша села на стул рядом с ним. В руках у неё был плотный конверт. — Пока нет, Иван. Но мы должны быть готовы. Она открыла конверт. Там лежали два паспорта (заграничных, на её девичью фамилию и на новую фамилию сына, о которых Витя даже не подозревал) и два билета на бланках «Аэрофлота». — Смотри, — она показала ему билеты. — Это билеты в Лондон. Дата открытая. Это значит, что мы можем улететь по ним в любой день. Сегодня, завтра, через месяц. Иван посмотрел на билеты, потом на маму. — Мы улетаем без папы? — тихо спросил он. Это был не вопрос испуганного ребенка, а уточнение факта. — Да, — твердо ответила Маша. — У папы свои дела. У нас — свои. Она взяла его школьный рюкзак. Расстегнула молнию внутреннего, потайного кармана на спинке. Аккуратно вложила туда конверт с документами и билетами. Туда же отправилась небольшая пачка наличных долларов, стянутая резинкой. Застегнула молнию. — Этот рюкзак всегда должен быть собран, Иван. Даже если выходной. Даже если каникулы. Там всегда должна лежать смена белья, вода и вот эти документы. Ты меня понял? — Понял. — Ты никому не показываешь этот карман. Ни в школе, ни друзьям, ни папе. Особенно папе. Это наша тайна. Как у разведчиков. Маша взяла сына за плечи и развернула к себе. — А теперь слушай самое главное. Мы сыграем в игру. Она называется «Туман». — Туман? — переспросил Иван. — Да. Если я говорю тебе слово «Туман» — неважно, где мы находимся, неважно, что ты делаешь, — ты бросаешь всё. Игрушки, еду, уроки. Ты берешь этот рюкзак и идешь к выходу. Она сжала его плечи чуть сильнее. — Ты не задаешь вопросов. Ты не споришь. Ты не говоришь: «Мам, я забыл машинку» или «Я хочу досмотреть мультик». Ты не прощаешься с папой. Ты просто встаешь и идешь. У тебя будет ровно три минуты. В глазах семилетнего мальчика отразился свет лампы. Он смотрел на маму не как сын, а как маленький солдат, получающий боевую задачу. Он жил в атмосфере напряжения последние годы и интуитивно чувствовал: этот момент должен был настать. — Это опасно? — спросил он шепотом. — Если мы не успеем — да, — честно ответила Маша. — Но мы успеем. Если ты будешь делать всё точно. — Я буду, — кивнул Иван. — Слово «Туман». Рюкзак. Три минуты. — Молодец. Маша поцеловала его в лоб. Поцелуй был холодным, но успокаивающим. — А теперь спи. Завтра обычный день. Школа, экология, Соколов. Никто не должен знать, что мы на чемоданах. — Спокойной ночи, агент Мама, — слабо улыбнулся Иван. Маша выключила лампу. В темноте она еще раз проверила, где стоит рюкзак. Он стоял у ножки стола, готовый быть схваченным детской рукой за секунду. Билеты куплены. Инструктаж проведен. «Титаник» еще плыл, оркестр играл, Витя праздновал победу на выборах. Но шлюпка уже была спущена на воду. Маша вышла из комнаты, оставляя сына спать на пороге новой жизни.