Выпускной

Я заканчивала эту школу в двадцать восемь лет, а не в двадцать, как многие. И мне не было стыдно. Я гордилась, что поступила сюда в осознанном возрасте и уже имея замечательного тренера. Два года здесь были не просто учебой, это была ещё одна жизнь со своим адом и раем. За эти годы было много разных моментов: смешные, грустные, жестокие. А во втором семестре мы ставили «Мастера и Маргариту» с тем же Волковым. Распределение ролей было, как всегда, мучительным. Волков сидел за столом, листая список, и вдруг поднял глаза с загадочной улыбкой. — Угадайте, кто сыграет Маргариту. В классе повисла пауза. А потом Диего выкрикнул: — Маргарита? Все засмеялись, я тоже. Это было слишком очевидно. Но Волков кивнул: — Именно. Маргарита Шульц. Судьба, не находите? Я тогда подумала: судьба — это громко сказано. Всего лишь совпадение имени. Подготовка была адской. Волков требовал невозможного: я должна была быть не просто женщиной, а воплощением стихии: то нежной, то дьявольской, то отчаянной. Я выматывалась так, что приходя домой, хотела только спать. Ходили слухи, что «Мастер и Маргарита» — проклятый спектакль. Что те, кто играют главные роли, сходят с ума, что техника ломается, а в театре происходит чертовщина. Я фыркала: «Очередные байки, чтоб подогреть интерес». Пока паранормальщина не начала происходить со мной. Сначала мелочи: на репетициях свет начинал мигать, стоило мне выйти на сцену. Операторы матерились, проверяли проводку — всё было в порядке. Как только я уходила, свет становился ровным. Потом — текст. Я открывала сценарий на нужной сцене, а слова как будто были другими. Не те, что я учила. Я думала, что схожу с ума от усталости. Самое жуткое случилось, когда я репетировала сцену полёта одна, задержавшись в пустом зале. Вдруг кто-то отчётливо прошептал моё имя «Мар-га-ри-та», по слогам. Я обернулась — никого. Только пустые кресла и тёмная сцена. Я вылетела из зала. Джонни, который ждал меня в машине, увидел моё лицо и очень испугался. — Что случилось? Я рассказала всё. — Мне кажется, у меня уже шизофрения, — завершила я свой рассказ. Он выслушал, потом взял моё лицо в ладони: — Нет, Марго, это просто твоя роль входит в тебя, ты становишься ей. И ты справишься. — Я боюсь. — Не бойся, я рядом. И Волков рядом. И твоя банда тоже. Мы не дадим тебя в обиду никаким призракам. После этого я немного успокоилась. Странности продолжались: то свет гас, то сценарий «жил своей жизнью», то в гримёрке становилось холодно, но я перестала бояться. Я решила, что если уж мне досталась эта роль, я буду играть её так, чтобы никакие паранормальности не посмели мне мешать. Спектакль прошёл с огромным успехом. Зал аплодировал стоя. Волков, впервые за всё время, улыбнулся мне не криво и саркастично, а по-настоящему. — Вы действительно стали Маргаритой, мисс Шульц, — сказал он после. — Во всех смыслах. Я впервые в жизни гордилась своим именем, не потому что оно красивое или редкое. А потому что доказала, что могу носить его достойно. После спектакля Джонни ждал меня с букетом и маленькой коробочкой. Внутри лежало тонкое серебряное кольцо с гравировкой на внутренней стороне: «Рукописи не горят». — Чтобы ты помнила, — сказал он, надевая кольцо мне на средний палец. — Что бы ни случилось, что бы ты ни играла, твои работы останутся. И ты останешься. — Мой мастер… — я крепко обняла его, буквально повиснув на его шее. Закончился спектакль, паранормальный бред и безумие, но что-то действительно осталось со мной. Часть той Маргариты, которая умела летать и не боялась темноты. А еще я навсегда запомнила задание по сценической речи — нужно было прочитать текст песни как высокую поэзию. Я выбрала «Creep» Radiohead. Стояла в центре пустого класса и говорила в тишину: «I wish I was special You're so fucking special But I'm a creep, I'm a weirdo What the hell am I doing here? I don't belong here I don't care if it hurts I want to have control I want a perfect body I want a perfect soul I want you to notice When I'm not around» И понимала, что говорю не про какого-то парня из песни. Я говорю про ту Марго, которая пришла сюда, оказавшись в конце списка, с ужасной самооценкой, репутацией «девчонки Деппа», с сердцем, которое могло подвести в любой момент. Про ту, которая всегда чувствовала себя самозванкой. Которая сравнивала себя с юными талантами, что были повсюду в этой школе. К третьему куплету у меня задрожал голос, а когда я закончила, в классе стояла такая тишина, что было слышно, как опускается пыль. Я увидела, как по щеке Луизы медленно стекает слеза, как Диего смотрит на меня серьезным взглядом, без привычной ухмылки. Они, как никто другой, знали, о чем я говорю. Преподавательница, суровая женщина лет шестидесяти, просто кивнула: «Принято». А потом объявила перерыв и вышла на задний двор, чтобы выкурить сигарету. Вообще, преподаватели попадались разные. Были монстры пострашнее Волкова. Один из них, мистер Лоренс, доводил нас на тренингах по пластике до слёз, орал, что наши тела деревянные и непослушные. И однажды, когда мы корчились в очередной немыслимой позе, которая ему, видимо, приснилась, он остановился позади меня. Без предупреждения он со всей дури шлепнул меня по задней поверхности бедра, прямо по напряжённой мышце. — Расслабь! Ты же не статуя с острова Пасхи! — прозвучало над ухом. Боль была такой неожиданной, что я резко вывернулась и, не успев подумать, со всей силы треснула его по предплечью. В зале ахнули, а потом воцарилась мёртвая тишина. Я замерла, ожидая взрыва, немедленного отчисления и позора. Он же просто медленно опустил руку. Его лицо не дрогнуло. Он посмотрел на краснеющее место, по которому я ударила, потом перевёл взгляд на меня. — Хм, — произнёс он наконец. — Рефлекс имеется. Значит, не совсем статуя. Больше он не подходил ко мне ни разу. Ни одного замечания. Его взгляд скользил мимо меня, будто я стала невидимой. «Так то, — подумала я. — Шлёпать меня можно только одному мужчине на свете. И только если я хочу этого». Но были и преподы-душки, вроде мистера Эллиота, который на уроках по Шекспиру мог сам заплакать от красоты сонета и часто угощал всех леденцами, которые всегда носил в кармане пиджака. А однажды нам задали подготовить музыкальный номер. Мы, «банда навылет», выбрали «Twist in my sobriety». Диего играл акустическую версию на гитаре, мы с Луизой пели. Получилось душевно, но ужасно грустно и жалко. Преподавательница по вокалу, шикарная женщина, похожая на оперную диву, выслушала и сказала: «Дорогие мои. Мне очень симпатична ваша компания, но… С таким исполнением вам только в переходе метро петь. И то, если хотите заставить всех прохожих плакать. Это не номер, это крик о помощи. Пожалуйста, переделайте к пересдаче так, чтобы вас хотелось включить на полную громкость, а не пожалеть и согреть». Мы были в отчаянии. И тогда я в сердцах сказала Джонни: «Нужен рок, настоящий. Мрачный, мощный, чтобы волосы дыбом». Он подумал и набрал номер. — Брайан, поможем ребятам раскачать их дурацкую школу? На следующий день к нам в репетиционную зашёл сам Мэрилин Мэнсон. Луиза и Диего замерли, как вкопанные. — Брайан… — выдавила я, сама пребывая в шоке. — Я не думала, что ты вот так приедешь к нам в Нью-Йорк… Он улыбнулся. — Что только не сделаешь ради давней фанатки и по совместительству девушки лучшего друга. Давайте, покажите свой номер. Мы отыграли, и получилось еще хуже. Луиза и Диего жутко стеснялись, да и я вместе с ними. Мэнсон медленно покачал головой, задумчиво стуча пальцами по колену. — Ну нет, — сказал он наконец. — Это, конечно, не для перехода. У нас появилась слабая искорка надежды. — Для перехода слишком уныло, — продолжил он. — А вот для похорон — в самый раз. Если вдруг соберусь в мир иной, обязательно закажу ваш «оркестр» на поминальную службу. Будет в тему. Искорка надежды погасла. Луиза покраснела, Диего сжал кулаки. — Ага, — мрачно сказала я. — Если мы сами не откинемся с этой учебой. Мэнсон достал сигарету и неторопливо прикурил. — Тогда вам нужно научиться не хоронить, а воскрешать… или, скажем, устраивать апокалипсис… Вам нужно не петь, нужно выть. Рвать струны, а не перебирать их. Вам нужно, чтобы от вашей музыки содрогнулись стены этого вашего… кхм… — он оглянулся по сторонам. — Учебного заведения. Он встал, подошёл к Диего, взял у него из рук гитару. — Вот, — он извлёк из инструмента мощный, грязный аккорд, от которого по коже побежали мурашки. — Это звук конца света, ваш новый фундамент. А теперь, — он повернулся ко мне и Луизе, — ваши голоса. Это не плач. Это проклятие, которое вы швыряете в лицо миру. Поняли? Мы молча кивнули, загипнотизированные его уверенностью. — А тебе, Маргарита, — Брайан ткнул в меня пальцем. — Просто грех петь так тихо. Я то знаю, как ты умеешь орать «The Beautiful People». Тут я уже окончательно покраснела, кажется, от ушей и до кончиков пальцев. В следующие два вечера наша репетиционная превратилась в лабораторию безумия. Брайан и Джонни буквально собирали наш номер заново. Они ломали ритм и заодно наши голоса, добавляли диссонансы. Это было больно, страшно и невероятно. К концу второго дня наш «похоронный марш» превратился в мощную балладу. Мэнсон, прослушав финальный вариант, кивнул, слегка улыбаясь. — Теперь да. Звучит как угроза. — Он похлопал Диего по плечу. — Теперь за вами выбор костюмов и жуткого макияжа. Учтите, это не должно выглядеть как школьный утренник на Хэллоуин. Покажите им настоящую опасность. С нарядами было проще. У меня ведь уже был опыт создания мрачных рокерских образов. Поэтому за пару дней я набросала эскизы костюмов: кожа, цепи, рваные сетки, чёрный грим под глазами. Мы выглядели крайне угрожающе и стильно. У преподавательницы отвисла челюсть. Прослушав нас, она выдохнула: — Боже мой. Вы были такими несчастными… а теперь вы так… пугающе хороши. Что с вами сделали за эти дни? Мы переглянулись. Нас «сделала» банда пострашнее. И это было круто. В итоге наш номер утвердили на гала-концерт в честь выпускного. Были и простые бытовые истории. Как Джонни помогал мне учить танцы для урока хореографии в нашей гостиной. Стены той квартиры видели слишком много: как мы спотыкались, наступали друг другу на ноги, падали на диван и хохотали до слёз. Как он, всерьёз концентрируясь, водил меня в вальсе под тихую музыку с телефона, а я забывала весь счет, просто следуя за его рукой. Это были наши настоящие балы, только в пижамах и тапочках. Что касалось нашей интимной жизни, ко второму году обучения, со всеми моими заданиями и его рабочими делами, она превратилась в какой-то экшн. Не в смысле разнообразия поз, а в смысле «успеть, пока не упали замертво». Мы трахались везде, где только могли выкроить немного свободного времени. Забавно, но мы даже нормально не ссорились. Максимум могли перекинуться парой фраз: «Ой, да иди ты нахрен». — «Сама иди». — «Ну, значит, пошли вместе». И всё. Мы не находили ни минуты, чтоб выяснять отношения, что-то доказывать друг другу и копить обиды. А вот на секс, как ни странно, время находилось всегда. Он заезжал за мной после вечерних занятий. Мы даже не доезжали до дома, парковались в ближайшем темном переулке, и через минуту я уже сидела на нём сверху, упираясь головой в потолок, а его руки сжимали мои бёдра до синяков. Иногда я даже не успевала снять куртку. Стекло запотевало, на заднем сидении валялись мои конспекты и его сценарии, а мы просто не могли остановиться. После мы наспех одевались, ехали домой, выходили из машины с серьезными лицами и весь вечер делали свои дела: я учила материал на завтра, он работал над своими сценариями. Однажды я впервые за долгое время приготовила нормальный ужин. Но мы решили: «Потом поедим, сейчас только доделаю…» Это доделывание рабочих дел растянулось до двух ночи, когда желудки напомнили о себе настойчивым урчанием. Ужин, конечно, давно остыл, пришлось греть в микроволновке. Мы стояли рядом, обнявшись, глядя, как тарелка медленно крутится внутри. Таймер отсчитывал три минуты. И где-то к концу первой минуты его рука скользнула мне под футболку, а мои пальцы уже расстёгивали его джинсы. Мы целовались, прислонившись к холодильнику, потом я оказалась на столешнице, раздвинув ноги, и когда таймер прозвенел, нам не было до этого дела. Микроволновка пищала, мы продолжали. А когда закончили, еда снова была холодной. Мы посмотрели друг на друга и расхохотались. Пришлось ставить таймер заново. Разумеется, мы старались держать дистанцию перед важными экзаменами и спектаклями, он понимал, что мне нужно сосредоточиться. Но перед премьерой третьего экзаменационного спектакля, на которую он по традиции пришёл поддержать, меня накрыло так, что вся дисциплина полетела к чёрту. Я была уже в гриме и длинном бархатном платье, когда он заглянул в мою гримерку просто пожелать удачи. А я увидела его в этом строгом чёрном костюме, с взглядом, полным гордости и нежности, и во мне все перевернулось. — Заходи, — сказала я, втаскивая его внутрь за галстук и закрывая дверь на щеколду. — Марго, у тебя же спектакль через сорок минут, — начал он, но я уже прижималась к нему, расстёгивая его ремень. — Успеем, — выдохнула я ему в губы. Он не спорил. Через минуту я уже стояла, опершись руками о гримёрный столик, задрав платье, а он был сзади, прижимая меня так, что казалось, из глаз вот-вот посыплются искры. Но это было до безумия приятно. И тут за дверью раздались голоса. Луиза и Диего о чём-то говорили, приближаясь прямо к моей гримерке. — Марго, ты там? — крикнула Луиза. — Волков вызывает на общий сбор! У меня чуть не остановилось сердце. Джонни замер, тяжело дыша мне в шею. — Скажи что-нибудь, — прошептал он. — Я… я сейчас! — крикнула я, стараясь сделать голос ровным. — Переодеваюсь! — Ну, давай, блин, быстрее! — донеслось из-за двери. Шаги стихли. Мы переглянулись в зеркале и прыснули от смеха. Он начал двигаться снова, медленнее, но глубже. Я закусила губу до крови. — Если нас застукают, — сказал он мне на ухо, — скажем, что я просто помогал тебе с пластикой. — Хореограф, блин! — выдавила я сквозь смех и стон. Мы закончили быстро, но очень ярко. Я поправила платье, он застегнул ремень. В зеркале отражалась раскрасневшаяся актриса с горящими глазами и чуть смазанным гримом. — Боже, — простонала я, поправляя тон. — Я похожа на женщину, которую только что поиме… — Которая только что победила, — перебил он, целуя меня в плечо. — Иди, покажи им всем. Я вылетела из гримёрки минут за десять до спектакля, с бешено колотящимся сердцем и улыбкой до ушей. Вся труппа уже была в сборе, Волков стоял в центре. Джонни незаметно выскользнул через запасной выход и вернулся в зрительный зал. Волков окинул меня подозрительным взглядом. Я опоздала, причем сильно. — Видите ли, — выпалила я, чувствуя, как щёки заливает краска, — возникла проблема… с платьем. Молнию заело, я… всячески пыталась её застегнуть… — Почему же вы не позвали костюмера? Он бы вам помог. Я переступила с ноги на ногу: — Я постеснялась… думала, сама справлюсь. Волков махнул рукой будто говоря «присоединяйся, раз уж пришла». Я тихонько втиснулась в круг, встав рядом с Луизой. Она тут же наклонилась ко мне: — Марго, почему ты меня не позвала? Мы с Диего ведь проходили мимо твоей гримёрки. Я бы помогла тебе с платьем. Я улыбнулась и шепнула ей на ухо, прикрыв рот рукой: — Потому что я позвала… Джонни. Её глаза округлились. — Ах, вы… — она шлёпнула меня по руке, едва сдерживая смех. — Мисс Шульц! — Волков обернулся к нам. — Вы опоздали на собрание и остаток его хотите проболтать с мисс Мейер? Мы обе синхронно выпалили: — Простите, мастер Волков. Он покачал головой и вернулся к своим наставлениям. После собрания, когда все начали расходиться по местам, Луиза догнала меня в коридоре — Так, — прошептала она. — Ты мне сейчас всё расскажешь. Как это вообще возможно: заняться сексом в гримёрке за полчаса до премьеры, когда весь курс за стеной. — Луиза! — зашипела я. — Не здесь. — Ладно. Но после спектакля с тебя все подробности, — сказала она настойчиво. — Нет, ну мне серьёзно интересно. С тех пор мы с Луизой стали еще ближе, запретных тем не осталось вообще. Я знала, что она не осудит и никому не расскажет. Однажды утром я влетела в школу за пару минут до начала занятий, боясь опоздать и получить публичный выговор. Луиза уставилась на мою шею. — Марго, что это у тебя? — она подалась ближе, вглядываясь. — Где? — Вот тут, — она ткнула пальцем чуть ниже уха. — Ты что, не видела? Я метнулась к зеркалу в холле. На шее красовался синеватый след, который я благополучно не заметила утром. «Джонни, черт возьми…» — подумала я. — Ужас, — выпалила я, чувствуя, как щёки краснеют. — Наверное, комар укусил. Луиза расхохоталась так, что на нас начали оглядываться. — Комар? В конце ноября в Нью-Йорке? Марго, ты серьёзно? Я засмеялась вместе с ней, понимая, что оправдания бесполезны. А в голове всплыла прошлая ночь… Я рухнула на кровать, даже не раздеваясь. Джонни лёг рядом, погладил по спине: — Боже, как же ты устала… Давай помогу. Он достал мою пижаму, чтобы помочь мне переодеться, начал медленно стягивать с меня джинсы, футболку, целовал мои волосы, плечи, шею. Я таяла под его руками. — Милый, — простонала я, — я так хочу, но… я вообще как выжатый лимон, нет сил даже пошевелиться. Он усмехнулся, продолжая покрывать поцелуями мою спину, спускаясь всё ниже. — А ты и не шевелись, — прошептал он мне в поясницу. — Я всё сделаю сам. Если ты хочешь, конечно. Я чуть приподняла голову, глядя на него через плечо, и улыбнулась: — Я же уже сказала, что очень хочу. Не заставляй меня повторять, пожалуйста, просто… сделай это… И он сделал. Медленно и глубоко, входя в меня сзади. Я не делала ничего, только принимала, стонала в подушку и плавилась от каждого толчка, сминая постельное белье пальцами. Его губы то и дело прижимались к моей шее, оставляя метки. Видимо, с одной из них он особенно перестарался. А после всего мы провалились в такой глубокий сон, что оба успешно проспали будильник. На сборы оставалось десять минут, поэтому о макияже можно было забыть. Я наспех собрала волосы, заколола крабиком и вылетела, даже не взглянув в зеркало. — …когда вы только успеваете? — вырвал меня из воспоминаний голос Луизы. — У нас же занятия с восьми до восьми! А у тебя еще и руководство фотостудией. И у него, наверное, дел полно. Я моргнула, возвращаясь в реальность. — Стараемся успевать еще и… внеклассную программу, — улыбнулась я, пожав плечами. — Чертовы кролики, — засмеялась Луиза. — Сколько часов в сутки ты вообще по-нормальному спишь? Часа два? — Да ты просто завидуешь, — я усмехнулась, а потом осеклась: у неё ведь действительно были причины завидовать. — Завидую, — вздохнула она. — Мне иногда очень грустно, что у Майли такая работа, из-за которой она не может вот так переехать и жить вместе со мной здесь. Мы созваниваемся по вечерам, но это не то. Я обнимаю её раз в месяц, если повезёт. Я взяла Луизу за руки. — Но ведь у неё скоро отпуск, ты говорила? Она приедет в Нью-Йорк, и вы всё наверстаете. Я могу даже подкинуть пару проверенных идей, как успевать совмещать всё с учебой, — я подмигнула. Теперь уже Луиза покраснела и шутливо толкнула меня в плечо. — Марго! — А чего такого?! — засмеялась я. — Например, та же гримёрка, если ты получишь главную роль в следующем спектакле. Своя гримёрка — это не только престиж, но и отличное место для… ну, ты поняла. — Марго, блин, перестань! — Луиза замахнулась на меня, уже смеясь до слез. — Я вообще-то серьёзно про нехватку времени, а ты… — Я серьёзно, Лу, — сказала я уже мягче. — Вы справитесь. Главное — не переставать хотеть друг друга, а время еще точно будет. Вам всего по двадцать, жизнь только начинается. — Ты права, — кивнула она. — Наверное, я просто устала от расстояния, устала каждый раз повторять себе «это временно, вот закончу школу и…» — Это и вправду временно. Вот увидишь, глазом не успеем моргнуть, как получим дипломы, и наступит полная свобода. Я сняла крабик с головы и распустила волосы, чтобы они прикрыли шею. — Умно, — сказала Луиза. — Но всё равно постарайся особо не поворачивать голову влево, а то сразу будет видно. — Ничего, — я поправила волосы. — До конца занятий продержусь. Главное, чтобы Волков не заметил. — О, Волков, — Луиза прищурилась. — Он тоже вряд ли был ангелом в молодости, раз у него трое детей от разных женщин. Я округлила глаза. — СЕРЬЁЗНО?! — Ну да… — она пожала плечами. — Он же упоминал это как-то раз, когда его в очередной раз понесло на факты из личной жизни на лекции. У него сын в России и две дочери в Америке. Я думала, ты помнишь. — Боже… это была та самая лекция, когда я заснула на последнем ряду? — Возможно… — она задумалась. — Да, это точно та самая лекция! — Блин, все самое интересное проспала! Луиза усмехнулась и с гордой хитростью выдала: — А вот меньше надо трахаться по ночам! Тогда, может, не будешь засыпать на лекциях. — Сучка! — я толкнула её в бок, и мы обе засмеялись. В этот момент в коридоре появился Диего. — Чего ржете? — подозрительно спросил он, переводя взгляд с одной на другую. — Да так, девчачьи приколы, — отмахнулась я, переглянувшись с Луизой. Диего хмыкнул, буркнул что-то вроде «вечно вы со своими секретиками» и пошел в сторону аудитории. Смех смехом, но на самом деле, всё это было моим самым надежным источником эндорфина в этом цирке, единственной точкой опоры и самым приятным способом снять стресс без сигарет и вина, когда учеба и работа наваливались. Кстати, о работе. Однажды после ночного марафона с логотипами для «Prisma» я приползла на утреннюю лекцию по истории театра. Профессор говорил гипнотическим голосом о средневековых мистериях. Это стало последней каплей. Я уснула, уткнувшись лбом в учебник. И не на последнем ряду, как у Волкова, а прямо на первом (потому что мы пришли поздно и не успели занять места подальше). Внезапно в наступившей тишине я услышала своё имя: — Мисс Шульц! Проснитесь и просветите нас, какова была роль «рая» в конструкции мистериальной повозки? Я вскочила так резко, что стул скрипнул. Мозг, ещё наполовину застрявший в шрифтах и pantone, на автопилоте выдал заученный абзац, пока я моргала, пытаясь понять, где я: — Рай, или «domus», располагался на восточной, левой от зрителя стороне повозки, символизируя… э-э… благость и спасение, и часто был богато украшен синим и золотым, в отличие от «ада» с правой стороны. В классе повисла тишина, а потом Диего тихо прошипел мне на ухо: — Чёрт, да ты просто машина! Профессор, подняв бровь, медленно кивнул: — Спасибо. А теперь, пожалуйста, возвращайтесь из рая обратно к нам. Потом Луиза поила меня кофе весь день, пока я не пришла в себя. Еще мне навсегда врезалось в память, как Диего, в порыве вдохновения, на занятии по клоунаде разыграл целую трагикомическую пантомиму про человека, который пытается открыть банку солёных огурцов во время зомби-апокалипсиса. Мы смеялись до боли в животах. Были и слёзы. Много. От усталости, от ощущения собственной ничтожности, от того, что ничего не получается. Почти всегда Джонни был рядом и утешал, как мог, вселял уверенность в себя. Иногда, когда его не было, я в слезах висела на звонке с друзьями. А порой просто в одиночестве ревела в подушку. И вот он — выпускной. В этот день наш учебный театр сиял как Карнеги-Холл. Когда называли мою фамилию, я вышла, и Волков, вручая мне диплом, на секунду задержал взгляд и кивнул. — Не останавливайся, Маргарита, — тихо сказал он по-русски, и я поняла, что это высшая похвала. Потом был гала-концерт. Мы вышли в тех самых рокерских прикидах. Свет погас, заиграли первые аккорды. Мы не пели, мы выплёскивали на слушателей все два года отчаяния, злости, надежды и дружбы. Зал взорвался овациями. В последнем ряду сидел Джонни и тоже аплодировал нам, широко улыбаясь. Потом все смешались в коридоре. Студенты обнимались с родителями и друзьями. Я смотрела на это и чувствовала, что очень скучаю по маме и подругам. За два года учебы я приезжала в Россию лишь раз, на недельку, на свадьбу Саши и Ромы. Толком не успела даже наговориться с ними всеми, снова полетела учиться. — В бар? — Диего со всей силы хлопнул меня по плечу. — В бар, — кивнула я, сунула свой диплом в руки Джонни. — Отвези трофей домой, смотри, не потеряй. Мы пришли в бар неподалёку, где всегда было темно и пахло дымом. Мы были в своих сценических костюмах и в гриме. На нас косились, но нам было плевать. Мы уже были изрядно на взводе, когда к нашему столику подошел пьяный мужчина лет пятидесяти. Он долго смотрел на наши потрёпанные кожаные куртки, на чёрный грим под моими глазами, на беспорядок в волосах Луизы. — Вы… вы артисты, — констатировал он с благоговением. — Можно и так сказать, — улыбнулся Диего, допивая свой виски. Мужчина, шатаясь, вытащил из кармана блокнот и ручку. — Я вас узнал. Вы же… вы та самая группа! Я видел вас по телеку! Мы переглянулись. Луиза подавила смех, Диего пожал плечами и с самым серьёзным видом взял блокнот. Он с размаху нарисовал нечто, похожее на чёрную молнию. Передал Луизе. Та вывела изящную роспись. Книжка попала ко мне. Я на секунду задумалась, а потом вывела: «С любовью, Марго. R.I.P. трезвости». Мужчина принял её, как священную реликвию и поплёлся к бару, что-то бормоча про «настоящее искусство». Мы молча смотрели ему вслед, а потом одновременно расхохотались, уткнувшись лицами в стол. — Вот и всё, — сквозь смех выдохнул Диего. — Пик карьеры. Дали автограф пьяному незнакомцу. — Зато для него мы навсегда останемся загадочной рок-группой из телевизора, — добавила Луиза. Потом мы опять пили. Много. Вспоминали всё подряд — и смешное, и грустное. Диего, уже изрядно набравшийся, обнял нас за шеи и пригнул к столу. — Слушайте, ребята, — прошептал он хрипло. — Клянитесь. Клянитесь, что как бы высоко мы ни взлетели… если у кого паника, если провал, если хочется всё послать к чёрту — мы сразу созваниваемся. Без дураков. — Клянусь, — тут же сказала Луиза. — Клянусь, — сказала я, и мне вдруг стало до слёз жаль, что этот этап кончается. — И… давайте встречаться каждый год в этот день. Где бы мы ни были. — Да, круто, — сказал Диего. — Встретимся и обсудим, у кого чего нового случилось за год. — Или просто напьемся, — фыркнула Луиза. — Или просто помолчим, — добавила я. — Ради такого я хоть с Луны прилечу. Мы обнялись, и я заплакала. Потому что поняла: главное, что подарила мне эта школа — не диплом, не роль в «Рапунцель». А эту банду, эту странную семью из трёх человек, которые прошли через ад и вынесли друг друга на своих плечах. Мы разъехались на такси. Я вернулась в квартиру, счастливая, пьяная, в размазанном гриме и пахнущая дымом и виски. Джонни ждал, сидя на диване с моим дипломом в руках. — Ну что, выпускница? — спросил он. — Как ты себя чувствуешь? — Лучше всех на свете! — сказала я, плюхаясь рядом с ним и кладя голову ему на колени. — Ты теперь самая образованная из нас двоих, — сказал он, тихонько гладя меня по голове. — Теперь у меня есть личный консультант по всем этим… ямбам, средневековым повозкам и системе Станиславского. Буду обращаться. — Обращайся, конечно, — пробормотала я, закрывая глаза. — Только плата будет высокая. Я с закрытыми глазами лежала у него на коленях. Я понимала: вот он, тот мужчина, который не просто был рядом, он прошел со мной весь этот путь, будучи и тренером, и другом, и тем, кто не даст упасть. Он помог найти «трещину», которую от меня так яростно требовали в первом семестре, а потом день за днём лечил её. Он учился вместе со мной, помогал репетировать роли, учил со мной дурацкие танцы, с железным терпением выслушивал все истерики перед экзаменами. — Даже не верится, Марго, — тихо сказал он, разглядывая мой диплом, лежавший на журнальном столике. — Ты это сделала. Я открыла глаза и посмотрела на него. — Мы это сделали, — поправила я. — Без тебя я бы, наверное, в первый день сбежала из этой конторы, с криком «Да пошли вы все!». — Не сбежала бы, — он покачал головой. — Но… спасибо, что позволила быть частью этого. — Мой самый любимый тренер… — прошептала я, сильнее прижимаясь щекой к его колену, больше не было сил говорить. Он что-то ещё сказал, но я уже не различала слов. Чувствовала лишь его прикосновения к моей голове и полную уверенность, что какая бы глава ни открылась дальше, я буду идти по ней не одна. Мы это сделали. Значит, сможем и всё остальное.