From Russia

Лучи солнца из окна ощущались как удар молотком. Это Джонни раскрыл шторы в спальне. Я недовольно застонала, натягивая одеяло на голову. Вчерашний день отзывался давящей болью в висках. Он присел на край кровати. — Подъём, солнышко. У нас важная встреча в двенадцать. — Какая еще встреча? — прохрипела я. — Я вчера уже всё… отвыпускалась. Оставь меня умирать. — Встреча слишком важная, чтоб её пропускать, — сказал он с таинственной ухмылкой. — Давай, собирайся. Спорить было бесполезно. Я поплелась в душ, чтобы смыть свой рокерский макияж. Вчера сил не хватило даже на это. Потом привела себя в порядок, оделась и вышла в комнату. — Я готова. Куда мы едем? — Узнаешь в двенадцать. Становилось всё страннее. Я пожала плечами и пошла пить сорбент в надежде, что он немного улучшит мое состояние после вчерашнего. Ровно в двенадцать в дверь позвонили. Я открыла и замерла, не веря своим глазам. На пороге стояли мама, Лера, Ксюша и Саша. Мама — в идеальном пальто и с бежевым чемоданом. А мои девочки… Они вломились с криками «СЮРПРИИИЗ!» и тем самым смехом, который я последнее время слышала только по телефону. Я не могла вымолвить ни слова. Просто стояла, открыв рот. Потом из меня вырвался странный сдавленный звук, и я бросилась в их объятия. Это был хаос из слёз, парфюма мамы, отпечатков Сашиной помады на моих щеках, непослушной чёлки Леры, которая лезла мне прямо в нос и Ксюшиных очков, врезавшихся мне в висок. — Как… как вы здесь оказались?.. — Всё он, — мама кивнула на Джонни, наблюдающего за всем этим. — Придумал, организовал и, кстати, арендовал для нас четыре квартиры в этом же доме. Поэтому, на ближайшую неделю мы соседи! Я обернулась к Джонни. Он пожал плечами. — Чтобы ты не скучала. Первые полчаса прошли просто оглушительно. Я показывала им наши апартаменты, картину над кроватью, награды Джонни на полке, статуэтку, подаренную Мэнсоном, которую маме хотелось перекрестить. А потом она перевела взгляд на бутылки минералки на столе и баночку с порошком, который я пила с утра. — Ого, — сказала она по-русски с понимающей ухмылкой. — Похоже, кто-то хорошо отметил выпускной. — Ой, надеюсь, ты хотя бы без приключений, как в одиннадцатом классе? — спросила Лера. — А то помню, как ты тогда забралась на лавочку у школы декламировала Маяковского, потому что это было единственное стихотворение, которое ты выучила за все годы. Мы ещё тогда говорили «Марго у нас актрисой станет», а ты пьяная, но чертовски серьезная, отвечала: «Нет, я буду графическим дизайнером! Буду кучу денег зарабатывать!» — Да, а потом позвонила завучу и убеждала её, что ты душа Цоя, которая вселилась в выпускницу, и тебе срочно нужен отдельный кабинет в школе для репетиций с твоей группой, — давясь хохотом, вспомнила Ксюша. — Ага, а еще полезла купаться в фонтан. Мы тогда уговорили тебя хотя бы не раздеваться, поэтому ты полезла прямо в своем шикарном платье, — сказала Саша. — И нас за собой затащила! — добавила Лера. И тут они, видимо, вспомнили, что моя мама тоже здесь. — Ой, Лидия Ивановна… — Саша густо покраснела, обращаясь к моей маме, но при этом виновато глядя на меня. — Вы, наверно, этого не знали… — Девочки, вы серьезно? — усмехнулась мама. — Думаете, завуч не звонила мне жаловаться на «душу Цоя»? Думаете, я не видела, как моя дочь пришла в пять утра в мокром насквозь платье? Я потом ее лечила. День от похмелья, неделю — от простуды. Так что, новостью для меня была только история с Маяковским. — Ой, девочки, вы так рассказываете, будто я одна напилась, а вы, трезвые, как стеклышко, следили за мной, — не выдержала я. — Да если я начну рассказывать, что вы творили тогда… Джонни стоял, наблюдая за нашей беседой с тёплой, но немного потерянной улыбкой. Мама поймала его взгляд. — Мы обсуждаем приключения Марго после её школьного выпускного десять лет назад, — объяснила она на английском. — Это было… креативно. — Не сомневаюсь, — отозвался Джонни с понимаем в глазах. Теперь он видел во мне не только свою девушку и будущую актрису, но и ту дуру, что купалась в фонтане и кошмарила завуча по телефону. — Ой, вы ведь наверно проголодались! — вспомнила я и повела всех на кухню. — Чего мы стоим, болтаем просто так? Я открыла холодильник, но там не было ничего особенного, ничего подходящего для большой компании. — Джонни, ты почему не позаботился о еде для гостей? — Я собирался заказать доставку, — виновато сказал он, доставая телефон. — Не надо, — сказала мама, закатывая рукава. — Где у тебя сковорода? Я приготовлю блинчики. Самое то для… позднего завтрака. — Мам, не надо, — запротестовала я. — Вы устали с дороги, сидите отдыхайте. Но она была неумолима, я знала этот взгляд. Блины были её коронным блюдом, единственным, которое она умела готовить действительно хорошо. В детстве, когда она пропадала на работе, именно блины по воскресеньям были нашим ритуалом. Через полчаса на столе дымилась стопка блинов, я достала баночку апельсинового джема из шкафа. Девочки накинулись на еду, нахваливая мамин кулинарный талант. Я не торопилась есть, борясь с остатками тошноты. Джонни, вежливо взяв блин, попробовал и одобрительно кивнул. — Давай ешь, — мама пододвинула к нему тарелку. — А то уже похудел от нервов с её учебой. Она внимательно рассматривала его руки, исписанные узорами самых разных татуировок. — Знаешь, — сказала она по-русски, обращаясь ко мне, — не будь он известным на весь мир актёром, все наши знакомые решили бы, что ты встречаешься с уголовником. — Мам! — я фыркнула, сдерживая смех. Джонни вопросительно поднял бровь. — Мама говорит, у тебя классные татуировки, — перевела я с невинным лицом. — Ага, спасибо, — кивнул он, явно не до конца поверив, но, видимо, решив не углубляться. — А я помню, ты была подростком, грозилась набить себе что-нибудь, а я не разрешала, говорила «перебесишься». И вот видишь, перебесилась же? И тут я решила, что надо рассказать ей секрет, который хранила тринадцать лет. Точнее, показать. В районе тазовой кости, чуть выше левого бедра, у меня был набит значок AC/DC. Я сделала эту татуировку в пятнадцать лет в подпольной мастерской. От времени чернила слегка выцвели и расплылись по краям. — Бог ты мой! AC/DC? Да у тебя музыкальный вкус, как будто ты меня лет на двадцать старше! — фыркнула мама, будто ее удивило не то, что ее несовершеннолетняя дочь когда-то сделала тату хрен пойми где, рискуя получить все инфекции мира, а именно содержание татуировки. — А я то думала, почему ты выбирала самые закрытые купальники, когда мы ездили отдыхать… Думала, у меня просто очень скромная дочь. — О, это же та самая татуировка, из-за которой тебя Артём бросил в шестнадцать… — выпалила Ксюша и тут же зажала рот рукой, осознав, что сказала. Мама мгновенно навострила уши. — Какой ещё Артём? Я вздохнула, чувствуя, как щёки заливает краска. Девочки переглянулись, Лера сделала вид, что очень занята блином, Саша уставилась в потолок. — Мам, это было давно, — начала я. — В шестнадцать лет я встречалась с парнем две недели, может чуть больше… — Подожди, — перебила мама. — Это тот самый Артём, про которого ты говорила: «Он просто носит мне портфель, ничего серьезного»? — Да… Первое время он действительно просто помогал мне донести портфель, дарил цветочки, а потом… Потом как-то мы… ну, оказались близки. Он увидел эту татуировку, встал, оделся и ушёл. Сказал, что это отстой, некрасиво, грязно, и что знак какой-то группы для дедов убивает всякое желание. И всё. Я говорила и чувствовала, как дурацкая ситуация снова становится стыдной. Едва исполнилось шестнадцать, первая близость, идиотский поступок, и этот Артём с его высокомерной физиономией. Я помотала головой, отгоняя воспоминание. — Девочки, вы меня сегодня по полной спалили, — простонала я, пряча лицо в ладонях. Мама молчала. — Да, ну и мерзость, — сказала она наконец. — Согласна, — кивнула я, криво усмехнувшись. — Дойти до того, чтобы парень, с которым встречаешься две недели, увидел татуировку на этом месте — реально мерзко. — Я не про это, — перебила мама. — Бросить девушку из-за татуировки со старой рок-группой в такой момент — вот это мерзко. Хорошо, что Джонни у тебя не такой. — Она усмехнулась. — Вы с ним одинаковые. Оба слегка не от мира сего, оба с картинками на коже и любите старую тяжелую музыку. Ему твои «ошибки молодости» нипочем. — Да уж… — А в кино тебя с этим возьмут? — спросила она, возвращаясь к своей обычной практичности. — На съёмках не заругают? — Ну я же не в фильмах для взрослых сниматься буду, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Девочки прыснули. Ксюша подавилась блином. Мама замерла на секунду, а потом расхохоталась искренним смехом, который я помнила из детства. В такие моменты она становилась обычной женщиной, что может позволить себе ржать над тупой шуткой, а не строгой бизнес-леди, которая прожигает взглядом насквозь. — Спасибо, что предупредила, — выдавила она сквозь смех. — А то я уже не знаю, что от тебя ожидать. Джонни, глядя на наше коллективное веселье, наконец не выдержал. — Что такого смешного? — спросил он, подозрительно прищурившись. — Опять про меня? — Нет, — я вытерла выступившие слёзы. — Про мою карьеру в порноиндустрии. Его лицо вытянулось на секунду, а потом он засмеялся вместе с нами. — Боже, Марго. Твоя семья просто ненормальная… — Теперь и твоя семья, — поправила мама по-английски. — Привыкай. Он посмотрел на неё, потом на меня и на девочек. — Привыкаю, — сказал он тихо. Время летело невероятно быстро, и уже вечером мы проводили наших гостей по их апартаментам. Я поцеловала их всех на прощание, попросив каждую выспаться как следует, чтоб завтра гулять весь день. И вот, мы с Джонни спустились на лифте в нашу квартиру, которая без них казалась невероятно тихой. — Так что твоя мама сказала про меня? Что такое уголовник? — он выговорил слово по-русски, будто держал его в памяти весь день. — Ну это… Как тебе сказать… это как… Criminal. Это мама из-за твоих татуировок сказала. Помнишь, как Бритни пела: But mama I’m in love with a criminal… Он усмехнулся, его бровь поползла вверх. — Уголовник, — повторил он по-русски. Звучало смешно. — У-го-лов-ник. Красивое слово. Как пират, только серьёзнее. — Конечно, серьезнее не бывает! — усмехнулась я. — И, кажется, мама была права. — Почему? — Потому что ты меня ограбил, — я сделала шаг к нему, сокращая дистанцию. — Ты украл мою неуверенность в себе, тревогу и одиночество. Ну, и моё сердце заодно. Он шагнул навстречу, и теперь между нами не осталось ни сантиметра. — И не верну, — сказал он тихо. — Это теперь мой трофей. Его рука легла мне на талию. Он наклонился к моему уху, и его шёпот обжёг кожу: — Я и тебя не верну, никому не отдам. Ты теперь у меня в плену. — И как ты наказываешь пленников? — выдохнула я, уже зная ответ. Его губы коснулись моей шеи, чуть ниже уха. Медленно, дразняще. — Сначала пытаю, — прошептал он, и его рука скользнула под мою водолазку, пальцы провели по позвоночнику. — Потом… обычно, решаю пощадить. Я засмеялась, но смех перешёл в тихий стон, когда он легонько прикусил мочку моего уха. — А если я не хочу пощады? — Тогда, — он отстранился, чтобы встретиться со мной взглядом, и улыбнулся, — тогда пеняй на себя. Я ведь могу похитить ещё что-нибудь. Например, твой сон сегодня ночью. Он взял меня за руку и повлек за собой в спальню. У меня в кармане несколько раз вибрировал телефон. Видимо, подруги желали спокойной ночи. Вот только эта ночь для меня не обещала быть спокойной. Впервые за долгое время я чувствовала, что могу позволить себе не спешить. Никаких «скорее, а то мне еще монолог учить», никаких репетиций, никакого Волкова, экзаменов, зубрёжки до трёх ночи. Только мы, тишина и целая ночь впереди. Наконец-то можно было делать всё медленно, по-настоящему. Хотелось запомнить каждое мгновение. Без спешки, без оглядки на завтра. Просто быть с ним. Просто быть.