ГЛАВА 1: НИЧЕГО НЕ ДОЛЖНЫ

      Драко принес не то вино.       Буквально все в нем было не так: слишком вычурное, слишком дорогое, слишком красное. Ему стоило перестраховаться и купить вино подешевле, трехлетнее — в тот год было жарко, и оно было бы, по крайней мере, вполне удобоваримым.       Он пришел на вечер игр, не имея ни малейшего понятия, в какие игры на подобных мероприятиях предполагалось играть, но будучи почти уверенным, что это будет нечто далекое от формальностей званых вечеров его матери.       Все это было ошибкой. И дело было не только в вине. Ему не следовало быть здесь… почему он вообще согласился прийти?       В любую секунду дверь открылась бы, и он увидел как удивление на чьем-нибудь лице сменилось бы замешательством, а затем и ужасом. Он не был к этому готов, он несколько недель не посещал целителя разума, и даже рубашка на нем была какая-то неправильная — совсем не сочеталась с брюками. И зачем он нацепил парадные запонки? Те, что он обычно надевал в паб, вполне подошли бы. Ну, или, изумрудно-зеленые, на крайний случай.       Дверь распахнулась, и всполох рыжих волос заставил всю его жалкую жизнь пронестись перед глазами. Руки — больше ему не подвластные — подняли бутылку вина в робком приветствии. Джиневра Поттер, ранее Уизли, прищурилась на него своими ярко-карими глазами. — Хорек. — Джиневра.       Она отступила назад, оценивающе оглядев его; отдыхая дома между квиддичными сезонами, Джиневра периодически появлялась у них в офисе, чтобы принести Поттеру забытый обед — однако Поттер утверждал, что она делает это, потому что скучает по нему, хоть и не хочет этого признавать. Драко воспитывали в неприязни к Уизли — неуместный, но глубокого укоренившийся комплекс превосходства, который было трудно преодолеть, даже во взрослом возрасте.       За время работы в ДМП шкура Драко была спасена большее количество раз, чем он стал бы признавать без Веритасерума, что заставило его сдержанно оценить самого долговязого члена Золотого трио. И было бы упущением не упомянуть, что за последние годы Джордж Уизли не раз становился причиной его особенно сильных, вызывающих колики приступов смеха, из тех, которые он вообще мог вспомнить. Все они приняли его с объятиями, гораздо более распростертыми, чем тот заслуживал, а редкие комментарии по поводу его прошлого в качестве Пожирателя смерти звучали лишь после большого количества выпитого огневиски и всегда исключительно в шутку. Джиневра, напротив, никогда не сглаживала углы. У нее был особый дар выбивать его из колеи, и это бессменно сопровождалось насмешливым блеском в глазах, позволяющим понять, что она делала это без злого умысла. И за это Джиневра безмерно ему нравилась. — Ты ведь подключен к Сети, — сказала она, прислонившись к дверному косяку и не двинувшись, чтобы пригласить его внутрь. — Мне слабо представляется комната, полная гриффиндорцев, которые оценили бы мое внезапное появление из зеленого пламени вашего камина. — Боги, вот это благородство.       Она оттолкнулась от косяка и отошла в сторону, позволяя ему войти прямо в логово львов. Стоило что-то сказать о том, насколько отчаянно неуютно он чувствовал себя в старом доме его же семьи, но не смог подобрать слов — только не когда все взгляды в комнате вдруг обратились к нему с силой и скоростью молнии, пронзающей ночное небо.       Многие лица были знакомы ему с работы, кого-то он не видел с судебных слушаний, а кого-то — с самой битвы. Драко всегда считал себя достаточно привлекательным представителем человечества; с бесподобным платиновым блондом и пронзительными глазами в придачу, так аккуратно вписанными в его острые черты. Но его смирение окрасилось в оттенки красного и золотого, а таких цветов он не носил. И все же, в ту секунду, когда он переступил порог и столкнулся с последствиями решений своей юности, тот хотел бы оказаться кем угодно, кроме самого себя.       Его руки дрожали, и он крепче сжал бутылку: может, для бегства было еще не поздно? Он, как высокий мужчина, обладающий длинными и стройными ногами, закаленными в полетах, смог бы добраться отсюда до точки аппарации примерно за шестьдесят длинных шагов, если бы ступал осторожно и… — Виски вон там, — сказала Джиневра крепко схватив его за локоть и потащив дальше по коридору, с каждой секундой добавляя к пути отхода по шагу. — И расслабься, а то заработаешь себе грыжу. — Гры-что? — Гарри говорит, что это что-то вроде… а, да неважно.       Ему не хватило мощности мозга, чтобы настоять на ответе, только не когда он вошел в кухню и внезапно ощутил себя не просто человеком в логове льва, а скорее качественной вырезкой, куском копченого говяжьего ребра. Перед ним предстала карусель людей, которым он давно задолжал свои извинения: Кэти Бэлл, Невилл Лонгботтом, Луна Лавгуд, Поттер и Уизли — хотя эти двое отвесили бы ему по подзатыльнику за еще одну попытку извиниться, потому как терпели их полгода, прежде чем сказать, что эта его искренность ужасно нервирует и не мог бы он, пожалуйста, остановиться — и между всеми ними стояла Гермиона Грейнджер. Она была единственным человеком в мире, которому, пожалуй, его извинения полагались больше прочих, ровно как и его бесконечная благодарность.       Гермиона Грейнджер, та самая, над которой он всячески насмехался и издевался в детстве, которая провела всю подростковую пору в противостоянии с его отцом, которую он видел извивающейся и ползающей по полу его гостиной, пока его тетя изо всех сил пыталась ее сломать. Та же Гермиона Грейнджер, которая давала показания не только в его пользу, но и в пользу его матери, на каждом из их слушаний, и внесла предложение о его трудоустройстве в качестве условия условно-досрочного освобождения, несмотря на все, что между ними было.       Она тоже работала в Министерстве, но Поттер и Уизли никогда не распространялись о том, в каком именно департаменте, что могло означать лишь одно: Гермиона Грейнджер стала самым молодым Невыразимцем за всю историю Министерства.       Стоит также отметить, что с тех пор как основанная на страхе ненависть утихла, и Драко впервые в жизни начал принимать собственные решения, он заключил, что Грейнджер расцвела во что-то поистине прелестное. Он наблюдал, как она смеялась до слез на встречах с друзьями, подозрительно совпадающими со временем их совместных обедов, и слушал, как она ворчит или восторженно рассуждает о новом волшебном законодательстве или восторгается новой книгой, на что Уизли гортанно стонал и молил Мерлина о скорой смерти. Но в тот момент все тепло вдруг улетучилось, когда она посмотрела на него, стоящего в дверном проеме кухни, вцепившегося в эту дурацкую бутылку вина, и во взгляде ее не было ничего, кроме льда. — Гарри, нальешь этому вредителю выпить? — крикнула Джиневра, и ее муж не заставил долго ждать.       Драко и не заметил, как в его руке появился тумблер, пока не поднес тот к губам.       Следующий час был тошнотворной смесью из повторных представлений, сдавленных извинений и смакования редких моментов тишины, которые предлагали ему уединения с тарелочкам со всевозможной едой. Он не получил ни малейшего удовольствия, но начал думать, что все же выберется с этих посиделок живым, когда Поттер позвал всех на мансарду. Гермиона осталась, сказав, что присоединится к ним, когда слегка приберется, и Драко понял, что это его шанс.       Она склонилась над раковиной, натирая тарелки — маггловским способом, как он отметил — и ее руки до самых локтей покрылись пузырьками от напора воды. Он набрал в легкие побольше воздуха, сделал еще больший глоток виски и поправил воротник. Пора бы уже было привыкнуть ко всему этому — позорным признаниям, затаенному дыханию в ожидании ответа. — Гермиона, — начал он, на что она выпрямилась, будто пораженная. Он нахмурился и сделал мысленную заметку не подкрадываться так к героине войны. — Можем поговорить? — А нам есть, что обсуждать, Малфой? — ее тон был сухим, и он невольно задумался, не применяет ли она Окклюменцию. — Мне нужно извиниться… — Нужно, или ты этого хочешь?       Ему следовало ожидать, что ему предстояло испытание не из легких, и он, пожалуй, даже был этому рад; это и не должно быть просто, в конце концов. От явного укола в ее словах у него волосы на руках встали дыбом, а по задней части шеи скатились несколько капелек пота, пока его мозг находился во все повторяющихся вычислениях количества шагов до выхода, но он отбросил их в сторону. Если ему когда-то и требовалось максимально сосредоточиться, то сейчас было как раз такое время. — И то, и другое. — Но за что?       Он проморгался. Единожды. Дважды. Трижды. — В смысле? — За что тебе нужно, и за что ты хочешь извиниться? — спросила она, все еще стоя лицом к раковине.       Мерлин, у Поттера что, где-то начался пожар? Отчего вдруг сделалось так жарко? Как ему было выдать хоть что-то осмысленное в таких условиях? Просто невозможно, невыносимо — а еще, ему хотелось, чтобы она перестала тереть посуду и повернулась к нему. — Я многим тебе обязан, после того, что ты сделала, чтобы я получил должность в ДМП…       Она мгновенно развернулась, остановив его на полуслове. Паника и сожаление пронзили его, словно проклятие; он начал не с того. Сначала извинения, потом благодарность — основополагающее правило, которое он умудрился нарушить, произнеся едва ли восемнадцать слов. Ее глаза горели негодованием, мыльные ладони легли на бедра, а кудри будто ожили от вспышки магии.       Она была воплощением противоречий — полная неистовой энергии и, в то же время, совершенно выгоревшая. Ей не удалось скрыть гламуром ни круги под глазами, ни хрупкую худобу тела. И все же она стояла перед ним, готовая в любую секунду запустить в него проклятием, бросаясь в бой. Он шумно сглотнул и слегка затосковал по тому моменту, когда она стояла лицом к раковине. — Я не с того начал, — он попытался снова, переминаясь с ноги на ногу. — Гермиона… — Грейнджер.       Он снова моргнул. — Что? — Моя фамилия, — прошипела она, сделав шаг вперед, отчего он сделал шаг назад. На полную ужаса секунду он вновь оказался на третьем курсе — в том моменте, где она засадила ему кулаком в нос. — Для тебя я — Грейнджер, а ты для меня — Малфой. Мы с тобой не друзья, просто как-то так вышло, что у нас есть общие приятели, так что, давай не будем забываться. Ты не должен мне никаких извинений, а я, совершенно точно, не должна тебя прощать. Я не буду пешкой в твоем искуплении, так что зарубим эту мысль на корню. Моя рекомендация взять тебя в Министерство была одолжением не тебе. И не для тебя; это было для Гарри и Рональда и их расследования — которое бы зашло в тупик, если бы не информация, которой ты обладал. А теперь, давай продолжим притворяться, что получаем невероятное удовольствие от вечера, стоя в противоположных углах комнаты.       Она отвернулась к раковине, оставляя его стоять на месте, с челюстью, сжатой настолько, что на зубе у него должен был появиться скол. За последние полгода многие из его извинений не были приняты, и он был уверен, что на горизонте ждало еще немало отвержений — и все же, именно от этого ему стало тошно. Почему-то, он эгоистично надеялся, что все сработает, как надо; это стало бы мерилом, по которому он смог бы отметить свой личностный рост. Но она была права, как и всегда, в том, что не должна была стать пешкой в его искуплении. Он нанес ей слишком глубокие раны, и был в этом чересчур последователен, чтобы ему можно было доверить что-то столь деликатное, как прощение. Она ничего не была ему должна, даже того времени, которое потребовалось бы, чтобы выслушать его самоунижения.       Он пошел назад на вечеринку, а потом направился прямо к двери, игнорируя море устремленных к нему глаз. Ему потребовалось тридцать шесть длинных шагов, чтобы добраться до точки аппарации, и еще пять, чтобы дойти до хранилища с огневиски.