ГЛАВА 2: РАЗДУМЬЯ

Шесть лет спустя.

      Гермиона поднялась, оторвав потное тело от простыней и осторожно поставив ступни на половицы. Она уронила голову на ладони и решила, что никому не станет хуже, если она недолго и тихо поплачет — свидетелем тому станет только Живоглот, а он никому не расскажет.       Хотя кошмары и меняли форму, они всегда заканчивались одинаково: она резко садилась прямо, с прерывистым вздохом, застрявшим в горле, и волосами, прилипшими к коже. Иногда во снах приходили воспоминания, или шепотки крестража, который она носила на шее, или бессонные ночи на дежурстве у их палатки, неудачные аппарации, закончившиеся расщепом, ее родители, смотрящие прямо на нее, без грамма узнавания во взгляде, гигантские змеи, скользящие по трубам или обвивающие тела погибших авроров, егеря, с грязными ногтями и блудливыми руками, восторг Беллатрисы, бросающей заклятия откуда-то сверху, ее собственная грудина, расходящаяся надвое от невообразимого проклятия, распирающее давление, пока она ожидала спасения на дне Черного озера.       Здесь не могло быть иного мнения — у Гермионы был целый список травм на любой вкус.       Иногда это было что-то выдуманное: Сивый, приходящий за ней после расправы Беллатрисы, Рональд, уходящий, чтобы больше не вернуться, ее родители, корчащиеся на полу в гостиной Малфоев, тело Гарри, безжизненно лежащее у ног Волдеморта.       Она была не одинока в своих кошмарах; ее друзья тоже ими страдали, почти все из них. Гермиона многое узнала за последние несколько лет, и более прочего о затяжных последствиях войны. Она глубоко вздохнула и произнесла заклинание Патронуса; ее выдра соскочила с кончика палочки и ожидающе посмотрела на нее. — Найди Гарри Поттера и Рональда Уизли и сообщи, что я готовлю кофе.       Пробило лишь шесть утра, но она знала, что они уже проснулись — всегда просыпались. Для большинства война началась с пятого курса и Отдела Тайн, но для них троих отсчет велся с тех пор, как им едва исполнилось одиннадцать. И они по-прежнему полагались друг на друга: кофе был немым подтверждением тому, что сегодня была одна из тех самых ночей.       Гермиона хотела бы сказать, что продолжала идти по жизни с той же легкостью, что и два ее ближайших друга, но это было бы ложью. Гарри стал самым молодым главой аврората, и они с Джинни не стали терять времени и поженились, и стало понятно, что не успеют они моргнуть, как вокруг начнет появляться все больше маленьких Поттеров. Она радовалась за них от всего сердца; счастливая улыбка Гарри согревала сердце Гермионы как ничто иное.       Рональд выбрал более долгий и тернистый путь к счастью, но, как бы то ни было, цели он достиг. После их головокружительного и скоротечного послевоенного романа, они оба решили, что им будет лучше остаться друзьями. Это разбило сердца обоим, но они уже не были теми детьми, которые подкалывали друг друга на переменах и спорили о Святочном бале; они повзрослели и из последних сил справлялись с непреходящим ПТСР, пытаясь выяснить, кем же они были, когда не сражались с Темным лордом и не следовали всюду за Гарри. Та, кто должна была стать его первой попыткой отношений после их расставания, оказалась женщиной, которую он в итоге полюбил, и Гермиона тоже ее обожала.       Она знала, что они с Роном, несомненно, всегда будут любить друг друга, так или иначе, и была безмерно за него рада. Заставляло ли это порой задумываться о том, как могло бы сложиться иначе? Разумеется. — Так, хватит киснуть, — пробормотала она, пытаясь разогнать туман в голове и наконец-то выбраться из постели.       В жизни Гермионы было крайне мало вещей, которыми она наслаждалась больше, чем кофе: простым, но элегантным, сделанным непременно по-маггловски. Ее друзья были способны оценить его ровно настолько, чтобы, отпив, промычать похвалу, но для Гермионы это казалось самым близким к искусству, из всего, что ей было дано постичь.       Мальчики вышли из камина друг за другом, с разницей в три минуты, но Гермиона все равно их опередила, уже приготовив три горячие кружки и достав тарелочку с полузачерствевшей выпечкой, которая осталась у нее с прошлого визита в Нору. — Ну, так что, разобралась со своей проблемой? — спросил Гарри поверх кружки; его глаза сверкали интригой, как и бывало обычно, когда он интересовался ее работой, хоть и знал, что ей нельзя было разглашать детали. — К сожалению, мне все-таки придется искать мастера зелий, — вздохнула она, откидываясь на спинку стула.       Рон нахмурился и спросил, все еще жуя булку: — Ты же была лучшей на курсе, чего сама его не сваришь? — Я была лучшей в школе, Рональд. Степени магистра по зельеварению у меня нет, а здесь нужен кто-то с более отточенным навыком. — И кто у тебя в списке? — спросил Гарри, довольно улыбнувшись, когда Гермиона выгнула бровь. — Ой, да ладно, очевидно, что у тебя есть список. — Допустим есть, — протянула она, пока чувство, что кто-то так хорошо ее знает, окутывало ее, точно теплые объятия. — Роберто уже отказался, и я все еще жду ответа от Селии и Абуруса. — А как же Джордж? — спросил Рон. — Джордж даже Ж.А.Б.А. не сдал, чего уж говорить о магистратуре… — Может, и не сдавал, но он целыми днями варит зелья. Ты хоть представляешь, как плохо бы все кончилось, если бы он понятия не имел, что делает?       Гермиона на секунду задумалась; Джордж и впрямь преуспел в изобретательности, и это было как раз тем, что она искала. В своем отказе Роберто назвал ее проект “опасно экспериментальным” и согласился на то, чтобы ему стерли память, еще до того, как закончил изучать бумаги. Краткая сводка с именами одобренных Министерством зельеваров, из которой ей приходилось выбирать, не включала примерно никого, кто был бы младше девяноста лет, и было бы совершенно не удивительно, если бы и другие ее предложения о сотрудничестве не увенчались успехом. Быть может, именно мышление Джорджа с отсутствием рамок было тем, что нужно. Как бы то ни было, ему придется отнестись к проекту со всей серьезностью и значительно оторваться от управления магазином — и ей было совершенно ненавистно его об этом просить. Он заново открыл его всего-то каких-то пару лет назад и, благодаря чему, наконец, вернулся к жизни, которой чуть было добровольно себя не лишил из-за невыносимой скорби.       И все еще, он мог быть лучшим из ее вариантов. — Малфой закончил магистратуру по зельям, — сказал Гарри, выбивая ее из раздумий, будто кувалдой. — Молодец какой, — пробормотала она, переключая внимание с его пристального взгляда на кружку с кофе. — И он очень хорош, варит целебные зелья для всего департамента, да такие, что ни царапинки не остается. — И чертовски хорошие зелья от похмелья, — бодро закивал Рон. — Хм-м, — она задумалась, наслаждаясь крепостью кофе. Когда она вновь подняла взгляд, оба парня смотрели на нее с ожиданием, от чего она никак не смогла сдержать смех. — Вы же не серьезно, да? — Он уже в Министерстве, и у него есть квалификация. К тому же, все знают, что он хочет завязать с аврорством… — И я должна дать ему билет куда-то еще, да? — Не должна, — возразил Гарри гораздо сдержаннее нее. — Но выглядит так, что вы могли бы быть полезны друг другу. — Это будет ад наяву. — Он изменился, Гермиона, — ответил он низким и убедительным тоном. — Знаю, что в это трудно поверить, но я увидел достаточно доказательств за эти годы. — Не пойми нас неправильно, он все еще придурок. Просто по другим причинам, — добавил Рон.       Ох, ну да. Гермиона знала буквально все про их дружбу с Драко Малфоем. Им потребовалось много времени, чтобы проникнуться к нему симпатией, но он был неумолим в своих извинениях. Даже зашел так далеко, что принял на себя проклятие, предназначавшееся Рону, во время одной из их опасных совместных миссий — после того, как предварительно снабдил их всей требующейся информацией. В свете этого оба парня избавились от давних сомнений по его поводу, однако Гермионе не удавалось сделать это с той же легкостью. Все-таки не им в лицо он выплевывал оскорбления. Даже если он сам изменился, то воспоминания о его отношении — совсем нет.       За последние несколько лет Малфой оборвал все связи с семьей; он публично осудил взгляды отца и предпочел провести испытательный срок в Азкабане, а не вместе с Люциусом под домашним арестом. Он приложил немало усилий, чтобы возместить ущерб за прошлые проступки, включая то, что ее друзья нарекли “извинительным туром по Хогвартсу”. Она никогда не забудет, что этот тур завершился на ней, на кухне Гарри, пока она стояла там, по локоть в мыльной воде. Она не дала ему сказать ни слова, и не хотела ничего слышать — до сих пор не хотела.       По правде говоря, Гермиона простила Драко Малфоя еще много лет назад. В ином случае, она бы не свидетельствовала в его пользу на суде, и уж точно не убедила бы этих двух полудурков перед ней взять его в отдел, и не стала бы мириться с его присутствием на ночных посиделках, и однозначно не стала бы даже раздумывать над тем, чтобы предложить ему постоянную работу с ней.       И все же, она и впрямь была в раздумьях. — Ты сегодня в магазин? — спросила она, обращаясь к Рону. — Ненадолго, ага. — Можно с тобой? Хочу сначала поговорить с Джорджем. — Конечно, но если он узнает, над чем ты работаешь раньше меня, то я его прибью.       Джордж стал одним из людей, с которыми Гермиона сблизилась сильнее всего после войны — он все еще был лишь оболочкой былого себя, и она ощущала схожую внутреннюю пустоту. Он потерял человека, которого считал своей неотъемлемой частью, и это все омрачило — его работу, дом, даже его собственное отражение в зеркале. Гермиона чувствовала некоторое единение с его скорбью, так как тоже все потеряла — родной дом, родителей, собственное “я”. Они рыдали друг у друга на плече, и в этих слезах находили некое подобие облегчения.       Учитывая все вышесказанное, она знала, каким будет его ответ, прежде чем закончила задавать вопрос. — Я бы очень хотел… — осторожно начал он, нахмурившись и выходя из-за прилавка. — Но не можешь? — Но не могу. Я знаю, что ты высокого мнения обо мне, но я не уверен, что мои навыки сгодятся для этого. — Ты даже не хочешь выслушать суть? — Нет, потому что не составит большого труда меня убедить, — посмеялся он, обнимая ее за плечо. — И мне нравится идея стать Невыразимцем. Но я снимаюсь с этой гонки заранее.       Он повернулся к ней; она была достаточно близко, чтобы разглядеть за радостной маской истинную усталость — оставалось лишь гадать, пропадет ли та когда-нибудь. — Я только-только снова встал на ноги, — прошептал он, и она кивнула. — Да, и теперь тебе заново нужно учиться ходить.       Когда она вернулась домой тем же днем, то обнаружила, что ее ожидала сова с двумя письмами, каждое из которых содержало вежливый, но твердый отказ от пары оставшихся кандидатов. Она плюхнулась в старое отцовское кресло и лениво взмахнула палочкой в сторону камина, едва ли замечая, как пламя, разгораясь, почти что лизнуло ее колени. От осознания, что Малфой был ее единственным вариантом, на нее нахлынуло чувство безысходности.       На следующее утро она застала его за работой; очки для чтения, которые ее предупреждали не упоминать, съехали с переносицы, когда он склонился над бумагами. Она отметила, что он жевал жвачку — открытие, которое поразило ее больше, чем должно было; но волшебники ведь не жевали жвачку. Чистокровный волшебник, чья семья входит в “Священные двадцать восемь”, уж точно не мог ее жевать. Она сильнее прижала к груди крафтовый пакет и зашагала к нему. — Я думал, вы пошли в донерную, нет? — безучастно спросил он, даже не взглянув на нее. — Не помню такого в моем расписании, нет, — ответила она, столь же монотонно.       Он так резко поднял голову, что хотелось спросить, не больно ли ему было, и его серые глаза стали круглыми, как блюдца. Он поспешно снял очки и засунул в карман рубашки, будто желая стереть из ее памяти тот факт, что она их увидела. Она не смогла сдержать ухмылку, возникшую саму по себе. — Близорукость? — спросила она. — Иронично, да?       Она прыснула от смеха, отчего его глаза лишь сильнее расширились. Господи, ее могущество в тот момент было неоспоримо. Он был в ужасе, и они оба это знали. — Боюсь, что твои придурки вышли ненадолго. — А, да и ладно, — ответила она, пожав плечами. — Я не к ним, а к тебе.       С тем же успехом, она могла бы ударить его током, судя по тому, как он дернулся, когда она протянула ему бумажный пакет, и было почти очевидно, что в тот момент он оценивал ее готовность его отравить — средь бела дня, да еще и в самом сердце органов магического правопорядка. — Булочки с корицей, — видимо, она заверила его, так как он все же принял пакет с растерянной нерешительностью. — Я туда даже не плюнула.       Она выдвинула свободный стул и села рядом с ним, выхватывая у него пакет и выкладывая булочки, так как он сам слишком уж долго не двигался. Одну она пододвинула к нему, а потом откусила от своей, невольно застонав от удовольствия, когда мягкое тесто коснулось вкусовых рецепторов; просто восхитительно. Тем не менее, Малфой выглядел так, будто вот-вот упадет в обморок. — Зачем ты принесла булочки мне? — выдавил он, тихо, как мышь. — Они из “У Барри”, там, через дорогу, — ответила она, ожидающе смотря то на него, то на булочку перед ним. Она откровенно потешалась, что было не самым профессиональным способом начать то, что должно было стать деловым обсуждением, но ничего не могла с собой поделать. — Попробуй.       Второй раз он возражать не стал, осторожно поднеся булочку к губам и робко откусив кусочек. Ненадолго прикрыв глаза, он смаковал, отчего в животе Гермионы появилось легкое чувство победы. — Бля, — выдохнул он тоном, к которому она была совершенно не готова. — Ну, говорила же. — Ты нихрена еще не сказала, Грейнджер, — возмутился он, кусая еще раз, из-за чего ей пришлось смотреть, пока он жует, прежде чем продолжить. Ведь иное было бы верхом невоспитанности — Малфои, разумеется, прививали ему лучшие манеры, разве нет? — Зачем ты здесь? — Где ты проходил магистратуру? — спросила она, решив вернуться к делу, вместо того, чтобы наблюдать за его скабрезной атакой на булочку. — На дому, — быстро ответил он, нахмурившись. — А что? — Значит, ты обучался зельеварению частно? — Да, так как очень немногие заведения готовы были принять к себе бывшего Пожирателя смерти.       Он пожал плечами, и его слова должны были вызвать в ней ужас, но вызвали только злость. Ему было отказано в нормальном образовании из-за выборов его отца, которые тот сделал за него, когда ему было шестнадцать… и в чем тогда, разрешите спросить, смысл его оправдания? — Должно быть, дорогое было удовольствие, — решила она сказать. — Хотя, полагаю, деньги проблемой не были. — Ошибаешься, — сказал он и слизнул капельку глазури, оставшуюся на губе. Гермиона этого не заметила, а если и заметила, то не придала этому значения, вообще никакого. — У меня уже давно нет доступа к хранилищу Малфоев.       Верно, конечно же; он отказался от наследства. И если его это вообще волновало, то ему мастерски удавалось делать вид, что нет. — И ты все еще занимаешься зельеварением? — спросила она, едва притрагиваясь к остаткам своей булочки. — Так часто, как могу, — он прищурился, будто бы разгадывал загадку. Ей стало как-то неспокойно. — Зачем ты здесь на самом деле, Грейнджер? — По работе. — И наверняка ты можешь подождать, пока Поттер и Уизли вернутся, чтобы спросить их… — Не по вашей работе — по моей. — О, — выдохнул он, снова широко открыв глаза.       То, в каком отделе она работала, секретом не было, однако все, что происходило внутри, определенно было. Люди годами пытались выведать у нее подробности самыми разными способами, даже подмешивали Веритасерум в вино. Гарри и Рону было известно чуть больше, чем положено, но никто не знал всего, кроме нее самой и Кингсли Шеклболта — хотя даже он не был в курсе некоторых тонкостей. — Мне нужен мастер зелий для работы над проектом. На данный момент, он находится на уровне теорий, при этом потенциально опасен, крайне экспериментален и, очень вероятно, займет значительное количество времени для завершения, — начала она, выпрямляясь на стуле и видя, как Малфой делает тоже самое. — Если тебе интересно услышать больше, то я с радостью расскажу, но существует ряд условий.       Она ожидала возражений, но он лишь жестом попросил ее продолжать. — Первое: если вдруг ты откажешься, то мне придется стереть у тебя из памяти весь наш разговор. Чего я предпочла бы не делать, уж поверь, но таков протокол. — Можно понять, — закивал он. — Второе: если ты согласишься работать над проектом, то необходимо будет закрепить это Непреложным обетом — из соображений секретности. Ни одна живая душа не должна ничего узнать без одобрения Кингсли. Обет придется дать до того, как я что-либо расскажу, учитывая твой текущий юридический статус, и сначала мне нужно будет поговорить с самим Кингсли. — То есть, ты ничего не можешь рассказать до того, как я дам согласие? — На данный момент, так как ты не являешься одобренным Министерством мастером зелий… нет.       На минуту он задумался; его взгляд метнулся к стопкам бумаги, идеально сложенным на его чрезмерно опрятном столе, прежде чем тот наладил с ней поразительно интенсивный зрительный контакт. — Согласен.       Она запнулась, часто моргая и пытаясь найти мысленную опору. — Вот так сразу? — Грейнджер, я благодарен за эту работу, но я больше не хочу быть здесь. Ты предлагаешь мне возможность стать Невыразимцем и сварить засекреченное, экспериментальное зелье… очевидно, что я согласен. — Ты будешь работать напрямую со мной, и ни с кем больше, — почти вскрикнула она; нервы начинали сдавать. Она ожидала, что он возьмет время на подумать, чтобы оценить все вводные их делового соглашения, и почти ожидала, что он сразу откажется, но не этого! — Для тебя это будет проблемой? — спросил он ее, и его голос вдруг наполнился такой неподдельной заботой, что она не была уверена, хочет ли взять его за руку или выбить зубы. — Я уже большая девочка. Будет ли это проблемой для тебя? — парировала она, вызывающе вздернув бровь. — Совсем нет, — ответил он, ни секунды не колеблясь. На какую планету она попала? Явно не на свою. — Просто скажи, где и когда я должен быть.       Вот так просто. Теперь все, что ей оставалось, — это убедить Министра магии, что бывший Пожиратель сгодится на роль доблестного Невыразимца. — Идет, — ответила она, поправляя воротник рубашки. — Я с тобой свяжусь.       Она заметила, что его взгляд оторвался от нее и теперь был прикован, со значительной долей томления, к ее полу-съеденной булочке с корицей: — Они и правда очень вкусные, — тихо добавил он, и она закатила глаза так, что они чуть не свалились в череп. — Ты безнадежен, — прошипела она, подвигая булочку к нему и собираясь уходить.       Последним, что она услышала, покидая офис, был робкий довольный смех, и ей вдруг подумалось, что она не предполагала, что в его арсенале есть такой звук.