ГЛАВА 13: МИЛЫЕ КЛИЧКИ И БУМАЖНЫЕ ПТИЧКИ

      У него ушло три дня, чтобы убедить Грейнджер, что зелье точно не навредит мыши, которую он принес в офис. Он сообразил клетку, закрыл дно опилками, обеспечивающими мышонку мягкое местечко для сна, и принес ассорти из сушеных орехов и фруктов в качестве корма, и даже, черт возьми, дал ему имя.       “Герман? Как игрок Квиддича?”       “Не знал, что ты настолько любишь Квиддич, чтоб знать игроков по именам”, — посмеялся он.       “Попробуй провести почти двадцать лет бок о бок с Роном и Джинни и не знать имен игроков”.       “Справедливо”, — признал он, наливая воду в поилку Германа: “Я к тому, что не стал бы заходить так далеко и давать ему имя, если бы собирался его угробить”.       Она заключила, что аргумент был веским, и призналась, что нутром чувствовала, что тот не навредил бы грызуну; он уже какое-то время знал, что она больше не видит в нем того маленького садиста, коим он был раньше, но что-то в этом устном подтверждении согревало ему сердце.       Итак, они подмешали зелье Герману в корм и наблюдали за тем, как тот ел; в процессе они яростно конспектировали каждую деталь, пока тот беззаботно шуршал по клетке, в блаженном неведении о том, что время более не имело над ним власти. Грейнджер воспроизвела какие-то заумные чары, которые вывели в воздухе жизненные показатели Германа, желтым свечением зависшие над его пушистой головкой; его точный возраст составлял три месяца, шесть часов, двадцать семь минут и четырнадцать секунд.       Таковым он оставался до конца дня, и все это время у Грейнджер с лица не сходила широкая и чудесная улыбка. Он чувствовал, как грудную клетку распирало от какого-то совсем незнакомого ощущения, того, которое он всегда желал получить от других, но совсем не ожидал обрести в себе: гордость. Но она зародилась не только в нем, но и в ней тоже — это читалось в том, как она сжимала его ладонь каждый раз, когда они проверяли Германа и фиксировали отсутствие изменений, и в том, как внимательно слушала, пока он объяснял теоретические аспекты испытываемого зелья. И это было понятно: она гордилась им в том же ключе, в котором он гордился Тео, однако это совершенно не сочеталось с возбужденным бурлением внутри него.       Тео наконец решил взять выходной и потащил их обоих праздновать свое трудоустройство; большую часть вечера он с упоением рассказывал о лаборатории, в которой теперь проводил почти все время, в деталях повествовал о процедурах, которые выполнял, в точности повторяя действия старших целителей, и Грейнджер внимала каждому слову с неподдельным интересом. Внутри Драко ликовал: два очень важных для него человека поладили и болтали, точно старые друзья. — А где Джордж? — спросила она, оглядываясь по сторонам. — Я думала, он тоже будет. — Проводит время с братом, как я понял, — пожал плечами Тео, заметно этим расстроенный. — С Роном? — спросила Грейнджер, лишь усмехнувшись, когда Тео кивнул. — Можно было позвать их обоих. — Не знаю, в курсе ли его семья обо мне.       Она заливисто рассмеялась — довольно очаровательный звук. — И за этим ты послал ему сову на Рождество? Чтобы вызвать у них интерес? — спросила она, и мгновенно разлившийся по щекам Тео румянец выдал его с потрохами. — Рон знает, я ему рассказала, и ему все равно. — Рассказала? — Драко чуть не подавился напитком. — Ну конечно, — она закатила глаза. — Дурака не валяйте, вы оба.       Она вытащила палочку и пробормотала заклинание; ее телесный Патронус — маленькая юркая выдра — материализовалась посреди бара. Он удивленно наблюдал, как та закружилась на столешнице, и вспомнил, что Грейнджер обещала научить его, но наверняка забыла об этом. Это была истинная красота, чистейшая магия, так легко сотворенная ведьмой, сидевшей рядом. — Найди Джорджа Уизли и пригласи его и его компанию присоединиться ко мне, Малфою и Тео в “Седьмой сестре”.       Выдра, вся во внимании, слушала, запоминая указания, прежде чем выпорхнуть за дверь с невероятной скоростью. Грейнджер хмыкнула, явно довольная собой, и вновь обратила внимание на нервно ерзающего Тео. — Всегда было интересно, какой был бы у меня, — прошептал он. — Могу научить тебя, когда научу Малфоя.       А, значит, она все же помнила. — Не уверен, что приглашать их было хорошей идеей, — начал Тео, поглядывая на Драко. — Они могут не оценить компанию тех, чьи отцы… — О, боги, и ты туда же, — взревела она, роняя голову на ладони. — Ну кто вбил вам это в голову?       Тео еще раз мельком на него глянул, и она это заметила. Ее внимание устремилось к Драко, который внезапно ощутил себя букашкой в комнате, полной множества огромных ботинок. — Малфою это должно быть известно лучше прочих, — прошипела она. — Преступления ваших отцов — только их, не ваши. Гарантирую, что никто не станет обращать их против вас, особенно сейчас, когда Джордж по уши в тебя втюрился. А тебе… — она снова сконцентрировалась на Драко, и он очень, очень постарался, чтобы стыдливо не отвернуться, — …следовало бы вести себя, как подобает другу. Именно поступки помогли тебе заслужить прощение, и тебя простили, разве не так?       Как часто и случалось, она была совершенно права. Драко держал Тео подальше от новых друзей из-за страха — он не знал, чем может закончиться переплетение его старой и новой жизней, но теперь понял, что Тео вовсе не был элементом его постыдного прошлого. Старых друзей он давно оставил позади — всех, кто был рядом только ради его имени и денег, кто ликовал от слепой ненависти к ведьмам, которым никто из них в подметки не годился, кто не желал отказываться от взглядов, из-за которых они оказались на неправильной стороне войны. Тео не был одним из них, никогда не был. — Блядь, — пробормотал Драко, поднимая на друга взгляд. — Прости, приятель. — Меня подводит слух, или я попал в список получателей печально известных малфоевских извинений? — ответил Тео с самодовольной улыбочкой, хотя глаза все же выдавали истинную глубину его чувств. —       Далеко не так феерично, как я себе представлял. — Дай ему время, он наверняка попробует еще разок, и часу не пройдет, — ответила Грейнджер, и тепло стало возвращаться в ее черты. — Может, если бы ты хоть раз позволила высказать все как следует, то я перестал бы пытаться, — проворчал он так тихо, чтобы услышала только она, однако можно было и не стараться — внимание Тео уже переключилось на сборище рыжих голов на входе.       Драко едва сдержал недовольный стон, когда осознал, что Джордж привел с собой почти половину всего их выводка: Уизли и Джиневру, а уже она, в свою очередь, видимо притащила Поттера. Грейнджер, тем не менее, была явно рада их видеть, она восторженно пискнула и помахала им. Джордж заметил их первым — едва ли за пять длинных шагов он подошел к их столику, затем схватил Тео за воротник и обрушил на того свои губы с большей страстью, чем Драко привык видеть на публике.       Что ж, это безусловно подтверждало заверения Грейнджер. — Блин, Джордж, — усмехнулся Уизли, занимая место напротив Грейнджер. — Если б я знал, что придется смотреть, как ты с кем-то лобызаешься, то остался бы в “Драконе”. — Вы были в “Драконе”? — спросила Грейнджер, и он кивнул в ответ. — Там получше, надо было нам к вам прийти. — Ну, мы тебя приглашали, — сказала Джиневра, скользнув взглядом туда, где сидел Драко. — Хотя я понимаю, почему ты нас продинамила.       Драко изо всех сил пытался не выдать истинных чувств по поводу того, что Грейнджер предпочла их с Тео ее обычной компании; пытался, но не вышло. — Джиневра, — поприветствовал он ее. — Хорек. — Что будете пить?       И одним только этим вопросом Драко обеспечил себе счет, сумма в котором чуть не довела его до слез. Он очень редко скучал по денькам, когда имел неограниченный доступ к бездонному хранилищу Малфоев, но это был как раз один из таких случаев. Грейнджер тайком предложила ему разделить счет пополам, назвав это оплатой “по-голландски”, на что он сделал вид, что понял, и вежливо отказался.       Вечер прошел гораздо спокойнее, чем он мог представить, без единого упоминания войны или того, что они были по разные ее стороны, без каких-либо попыток припомнить им горькую вражду, омрачившую их отношения в школьные годы. Все истории рассказывались со смехом, и в основном касались споров о том, кто из профессоров был самым невыносимым. — Есть из кого выбрать, особенно учитывая ЗОТИ, — смеялся Тео. — О, ну, тогда Квирелл, наверное, а? — вклинился Уизли. — Мужик буквально прятал Волдеморта у себя под тюрбаном. — Он что? — Тео подавился, и Джордж сильно хлопнул его между лопаток. — Мы с Фредом как-то закидали его тюрбан снежками, так что, чисто технически… — сказал Джордж, и все за столом разразились хохотом.       Никогда, даже в самых смелых фантазиях, Драко не мог представить себя сидящим в пабе, смеющимся над Темным Лордом, когда-то обладавшим полным контролем над его жизнью, в компании людей, которые когда-то были ему врагами. И в то же время он не мог не признать, как сильно ему все это нравилось. В особенности то, как каждый раз, когда Грейнджер запрокидывала голову от смеха, она невольно прижималась к нему, или то, как их колени соприкасались под столом, и она не отдергивала ногу, или то, как она клала ладонь на его бицепс, слушая, как Поттер рассказывает очередную историю с участием Драко, в частности, об особенно унизительном инциденте с арестом, который он производил, попутно отбиваясь от гриндилоу.       Грейнджер, как оказалось, алкоголь делал особенно ласковой. Она хваталась за каждое доступное плечо, и, к счастью для Драко, его плечо всегда оказывалось на пути в первую очередь. Невеста Уизли, Лорен, присоединилась к ним после работы; она была высокой брюнеткой, которая напоминала ему более мягкую и добрую версию Пэнси Паркинсон. Он ожидал, что между ней и Грейнджер возникнет некоторая неловкая напряженность, однако, это ожидание быстро исчезло, когда он увидел, как они обнялись и принялись восторженно щебетать о предстоящей свадьбе. Когда он обратил внимание на младшего из братьев Уизли, то обнаружил, что тот за ним наблюдает — Уизли глядел на него, прищурившись, оценивая в той же манере, в которой оценивал подозреваемых, проходивших по их с Поттером делам. Он отвел взгляд только, чтобы осознать, что сам Поттер, как и Джиневра, тоже смотрели на него. Облегчение приносило лишь то, что хотя бы Джордж и Тео не могли оторвать взгляда друг от друга. — Как тебе работа? — многозначительно поинтересовалась Джиневра.       Он прочистил горло. — В целом, я доволен. — В целом, — повторила она, переглянувшись с Поттером. — И вы двое, в целом, неплохо поладили, так ведь? — Я не имею права обсуждать что-либо, касающееся работы, — сказал он, стараясь не встречаться ни с кем из них взглядом. — Но это тебе и так известно, Джиневра. — Как же хорошо, что я спрашиваю не о работе… — Драко! — окликнула его улыбающаяся Грейнджер, стоя у бара. — Лорен хочет узнать, как приготовить снадобье “Простоблеск”, ты знаешь рецепт? — Разве ты сама его не варила? — ответил он, выгнув бровь. Она смерила его недовольным взглядом, и он решил, что с большим удовольствием проведет следующие тридцать минут, объясняя как сварить снадобье для волос, нежели будет отвечать на какие-либо вопросы Джиневры. — Да, знаю, разумеется.       Джордж и Тео ушли первыми, придумав какой-то крайне нелепый и очевидный предлог, несмотря на то, что все и так понимали, почему те хотели побыстрее отправиться домой. Затем их покинули Поттер и Джиневра; прежде, чем отбыть, самая юная из рыжеволосой семейки крепко обняла Грейнджер и прошептала на ухо что-то, от чего та залилась краской. Уизли и Лорен решили проводить Грейнджер до дома, и она крепче обычного обняла Драко за плечо, перед тем как друзья взяли ту под руки и почти вынесли за дверь. Оставшись в одиночестве, Драко плюхнулся на стул за опустевшим столом и принялся допивать свой напиток.

#

      Таймер был установлен на шестьдесят минут; если за это время она не вернулась бы, он должен был позвать Кингсли.       Ему не очень нравилась концепция этого ее визита: она вернулась на шестой курс Хогвартса и взяла с собой мантию-невидимку — которую, по ее словам, одолжила, а не стащила у Поттера — а еще какой-то сложенный пергамент, которому, как Драко услышал, она что-то прошептала, прежде чем провернуть кольца Маховика. Она надеялась узнать что-нибудь новое о кольце, которое Дамблдор носил в тот год — крестраж, находившийся у них под носом все то время. Драко пытался занять себя чем-нибудь, пока ее не было, так как ему не нравились ни закрадывающиеся тревожные мысли о ней, бродящей по темным коридорам, ни сама идея о возвращении в тот год. Год, отмеченный точкой невозврата, когда война началась по-настоящему, когда он окончательно стал тем придурком, от личины которого пытался отмыться долгие годы.       Он надеялся, что она воздержится от вылазок в прошлое, пока он не закончит с зельем, и, быть может, так бы оно и было, если бы Герман не начал стареть спустя два дня после приема первой дозы. Она не могла больше ждать, ее отчаяние росло с каждым не приносящим результатов днем, хотя она довольно искусно скрывала это. Каждое утро она умудрялась прийти раньше него, несмотря на то, что он сам появлялся тошнотворно рано, а еще часто оставалась в офисе дольше положенного. Было слышно, как она ругалась и шипела, возясь с маховиком, и как вздыхала, складывая заметки в высокие стопки на столе. Иногда она приходила, чтобы посидеть на кушетке в его кабинете, и, сложив ноги под себя, неустанно изучала документы, которые были за гранью его понимания; она редко говорила с ним в такие моменты, ей просто нужна была компания, и он был более, чем рад ее предоставить. — Сок дремоносных бобов, — диктовал он перу, глядя, как то пишет. — Три флакона, как минимум.       Закончив ревизию его строго подотчетных запасов, он вернулся в ее кабинет и развалился на кресле, и его взгляд автоматически возвращался к тому месту, с которого она исчезла двадцать шесть минут назад. Он вынул палочку и задумчиво помычал, вспоминая об уроках Грейнджер по вызову Патронуса, начавшихся чуть раньше на этой неделе.       “То есть, мне нужно вспомнить о чем-то радостном, и зверек вылетит из моей палочки, чтобы побороться с темной магией?” — в неверии спросил он: “И ты серьезно?”       “Пока, из серьезного здесь только моя уверенность, что ты специально пропускаешь все инструкции мимо ушей”, — она смерила его строгим, но веселым взглядом, как часто делала: “Ты должен вспомнить не просто о “чем-то радостном”, Малфой. Нужно найти самое счастливое воспоминание и прочувствовать его снова”.       “Самое счастливое…” — задумался тогда он, хоть и выбирать приходилось далеко не из великого множества.       В детстве он измерял счастье богатством и славой, похвалой, которую получал от отца, или страхом, внушаемым сверстникам. В юности он почти забыл, как ощущалось счастье, и до воссоединения с Тео даже не помнил, как смеяться. Но когда же он был действительно и абсолютно счастлив? Когда Грейнджер впервые привела его в ОТ, когда выделила ему отдельный кабинет и одарила уровнем доверия, который он никогда не смог бы заслужить, когда подарила ему пластиковые кубики на Рождество, и это ощущалось так, будто она и правда его знает, или когда она спросила о письмах его матери.       “Драко?”       “Т-с-с”, — прошептал он, закрывая глаза и давая волю разуму. Ее выражение лица, когда сработало зелье, то, как все ее тело сотрясалось от смеха, тогда, в пабе, то, как она ощущалась в его крепких объятиях — он вспомнил обо всем: “Экспекто Патронум”.       Грейнджер тихо ахнула, и он открыл глаза, увидев всполох слабого белого свечения, выходящий из кончика палочки. Она начала радостно прыгать чуть ли не до потолка, тогда как он был не так впечатлен: в конце концов, это ни в какое сравнение не шло с выдрой, а он всегда искал какое-то больное удовлетворение, сравнивая ее достижения со своими. Ей удалось создать телесного Патронуса в пятнадцать, а он создал какой-то жалкий сгусток магии в двадцать пять.       “Потрясающее начало”, — уверяла она его.       Спустя сорок три минуты — никаких признаков ее появления.       Он постучал палочкой по ладони, глядя на часы — точнее, на один из многочисленных циферблатов на стене. Ее кабинет был просто кошмаром наяву: везде валялись какие-то записи, а весь пол был заляпан застарелыми пятнами чернил — ему оставалось только качать головой, осматривая все это.       Сорок восемь минут.       Он поднялся с кресла и подошел к тележке с кофе, ухмыльнувшись при виде кружки “Г.А.В.Н.Э.”, которая недавно поселилась по соседству с кофейником. Ему было жаль расставаться с ней после стольких лет, но жертва окупила себя уже в момент ее реакции на подарок. Он налил себе кофе и зачаровал кружку на сохранение тепла, прежде чем вернуться в кресло; он пил не спеша, пытаясь понять, как ей удавалось переваривать это питье в таких объемах.       Пятьдесят четыре минуты. — Ну давай же, Грейнджер, — произнес он вслух, будто та могла услышать его в Шотландии, будучи на несколько лет в прошлом.       Ей удалось настроить маховик на перемещение не только во времени, но и в пространстве, он даже поинтересовался как именно, но перестал слушать на моменте, когда рассказ перешел к механическим компонентам. Эта штуковина постоянно сопротивлялась — из-за отголосков темной магии и проклятий, наложенных в военное время, как она сказала. Про себя он даже посмеялся — забавно, что даже у артефактов могли быть шрамы.       Пятьдесят девять минут.       Он начал бешено постукивать ступней по полу, его свеженачищенные туфли бликовали под светом, отражающимся от поверхности для осмотра, на котором обычно располагался маховик.       Шестьдесят минут.       Он уставился на часы, наблюдая за тем, как секундная стрелка перемещалась все выше и выше, а Грейнджер так и не появилась.       Шестьдесят одна минута.       Все, он должен был идти к Кингсли. Он встал, оттолкнувшись от подлокотников, и быстро зашагал к двери, и едва его ладонь коснулась дверной ручки, позади раздался громкий хлопок. Он крутанулся вокруг себя и увидел, как Грейнджер появилась из-под мантии-невидимки с крайне недовольным видом. — Ты ранена? — спросил он, осматривая ту с ног до головы. — Нет, просто в бешенстве, — вздохнула она, хватая кружку “Г.А.В.Н.Э.” и поднося ту к губам. Даже если бы она знала, что внутри был его кофе, то вряд ли придала этому значение. — Только зря потратила время — все, что я услышала, это их разговоры о неизбежной гибели Гарри.       Он заметил очевидную желчь в голосе. — Грейнджер? — спросил он, делая подшаг к ней. — Я в порядке, — сказала она, отмахнувшись. — Меня просто несколько беспокоит то, с какой легкостью самый могущественный волшебник в стране отправил обычного подростка выполнять всю грязную работу, прекрасно зная, что тот все равно умрет.       Это шокировало; от знаменитого Трио он ожидал слышать исключительно положительные отзывы об их старом директоре, как и в случае с любым другим пожилым членом Ордена. Но праведный гнев, исказивший ее обычно нежные черты лица, казалось, говорил об обратном. Ему вдруг вспомнился ее очевидный дискомфорт во время рождественского приема, и то, как она безучастно кивала на дифирамбы, которые Поттер пел об их военных усилиях, но никогда не высказывала согласие явно. — Иногда я забываю, — начал он, беря ее ладонь в свою. Она замерла от прикосновения, но не отдернула руку, — насколько на самом деле юными мы тогда были. Я смотрю на ребят того же возраста сейчас и спрашиваю себя, как взрослые вообще могли счесть подобные поручения чем-то справедливым. — Не думаю, что кого-либо из них особенно волновала справедливость. — Нет, — признал он, слегка сжимая ее ладонь. — Нет, не волновала.       Она улыбнулась ему, доля горечи внутри нее будто отступила; она стиснула его руку в ответ и высвободила кисть. — У тебя готов образец для тестирования? — Могу подготовить, где-то за четверть часа. — Супер, тогда я сверюсь с часами и присоединюсь к тебе. — Договорились, — сказал он, прошагав мимо и позволяя их рукам задеть друг друга.       Он призвал пустой виал и встал перед котлом, медленно и осторожно начиная переливать жидкость в сосуд. Как только он призвал следующий флакон, что-то легкое ткнулось ему в плечо. Он оглянулся и увидел маленький бумажный самолетик, ожидающий, пока тот его поймает, и внезапно ему будто вновь стало шестнадцать.       Именно в шестнадцать ему поручили задание, кажущееся невообразимым, — нечто столь необратимое, что платой за провал стала бы его жалкая душонка.       Именно в шестнадцать его мучили кошмары, столь красочные, что ему не удавалось сомкнуть глаза дольше, чем на пару часов, и так было каждую ночь с самого начала учебного года.       Именно в шестнадцать он прятался в тенистых альковах коридоров, тихо плача, закрывая лицо ладонями, бесконечно беспокоясь о матери, об отце и о самом себе.       Именно в шестнадцать бумажный самолетик попал ему в плечо, тем самым выбив его из тихого нервного срыва, и он тогда осмотрел весь коридор, но так и не нашел отправителя.       И именно в шестнадцать он развернул бумагу, обнаружив написанные чернилами впопыхах слова, значения которых он тогда не совсем понял: “Выше нос, крошка-утконос”. Он гипнотизировал записку, казалось, много-много часов, прежде чем спрятать ее поглубже в карман мантии и побрести обратно в факультетскую гостиную. Он потом еще долго, пожалуй, несколько лет, гадал, откуда же взялся тот самолетик и какой нес смысл.       И сейчас, в двадцать пять, он увидел очень похожий бумажный самолетик у своего плеча, стоя посреди кабинета в ОТ.       Сейчас, в двадцать пять, он взял самолетик дрожащими руками и развернул, увидев там ту же самую надпись, выведенную теперь уже более знакомым почерком, с небольшими кляксами там, где рука автора ускорялась.       В двадцать пять, ком в его горле грозил перерасти в шумное всхлипывание. — Мой отец любил так говорить, когда я была маленькой, — тихий голос Грейнджер отвлек его от записки. — Когда я падала и обдирала коленку, или получала какой-угодно балл по зельям, кроме высшего. Или, гораздо-гораздо чаще, когда писала домой и бесконечно жаловалась на одного высокомерного светловолосого мальчишку, который все время наступал мне на пятки в успеваемости по Чарам.       Он не мог выдавить ни слова и едва дышал; она только удивленно усмехнулась, а потом повернулась, обрамленная летящим всполохом кудрей, и вышла в коридор. Драко стоял неподвижно, с бумагой, все еще зажатой в трясущихся руках, не в силах поднять челюсть с пола или оторвать взгляд от того места, где она стояла всего несколько мгновений назад — где она наилучшим образом расправилась с головоломкой, мучившей его почти десятилетие.       И вдруг задумался о том, сколько же раз эта девушка спасала его, даже не ведая об этом.