ГЛАВА 14: ОЧЕВИДНЫЕ ПЛЮСЫ СОЖИТЕЛЬСТВА

      Гермиона чувствовала себя неважно. Точнее, скорее даже плохо: ей скверно спалось, кофе на вкус был хуже обычного, как-то горчил, и голова ее вдруг стала для шеи слишком тяжелой ношей. Гарри, проиграв короткий спор о том, стоит ли ей идти на работу, решил проводить ее в Министерство, боясь, что такое количество усилий добьет ее окончательно — было близко, но пронесло. Она доползла до ОТ, случайно пройдя мимо двери офиса и начала дергать ручку Комнаты смерти. — Это стоит расценивать как крик о помощи? — послышался рядом мягкий, томный голос, и глаза его обладателя широко распахнулись, когда она повернулась к нему лицом. — Мерлин, ты будто там уже побывала. — Само очарование, Малфой, как всегда. — Тебе бы домой. — А тебе бы заткнуться, — пробормотала она, протискиваясь мимо него.       Она плюхнулась на стул, уронила голову на ладони и тихо застонала, когда услышала приближающиеся шаги. — Что именно ты надеешься сделать в таком состоянии? — осторожно начал он. — Очень много всего, — вздохнула она, закрывая глаза. — Ну, хотя бы что-нибудь.       Почувствовав, как большая ладонь обхватила ее за предплечье, она позволила поднять себя на ватные ноги, недовольно что-то промычав в знак протеста, но не оказав никакого реального сопротивления. Признаться честно, в тот момент он мог бы сложить ее пополам, и она бы не возражала. Боги, как же она устала. — Давай отведем тебя к очагам, — сказал он. — Нет! — она быстро помотала головой, морщась от резкой головной боли. — Время на исходе.       Даже не глядя на него, она буквально, черт возьми, услышала, как тот закатил глаза. — Что за бред, ты ни в чем тут не разберешься, даже глаза едва…       Предотвратить случившееся далее было не в ее силах — чих вырвался быстрее, чем она успела прикрыть рот рукой. Драко замер, будто того связали по рукам и ногам, его глаза округлились и стали похожи на две полные луны, ладонь на ее руке напряглась, а очки оказались покрыты микроскопическими капельками. — О бож… мне так… так жаль, я не успела… ты держал меня за… — Салфетку.       Она быстро трансфигурировала лист пергамента в носовой платок и начала осторожно стирать слюни с его кожи, шеи, подбородка и щек. Он стоял неподвижно, пока она суетилась, не встречаясь с ней взглядом, и было очевидно, что тот и впрямь был в бешенстве, хоть и демонстрировал потрясающую выдержку. Она не знала, что было хуже: вспышки ярких эмоций или мертвенная тишина. Похлопывающими движениями она продолжала протирать его лицо, как вдруг в голове возник вопрос: — Ты используешь Окклюменцию? — тихо спросила она.       Его глаза метнулись к ней. — Уже давно нет. Я просто… перевариваю. — Я не хотела… — Знаю, — сказал он, и, к ее облегчению, уголок его губ слегка приподнялся. Он перехватил ее за запястье, останавливая. — Сейчас я пойду к себе в кабинет и раз восемьсот наложу на все Скорджифай. Иди домой, Грейнджер.       Домой она не пошла.       Она вернулась за стол и попыталась разобрать записи о предыдущих визитах в прошлое, отчаянно пытаясь найти то, что подтолкнет ее к той самой точке, которую она искала. Следующая запланированная авантюра предполагала посещение этого самого департамента в день, когда все пошло под откос почти с десяток лет назад. К тому моменту они с Гарри и Роном сражались уже пять лет, но невозможно было отрицать, что та ночь в Министерстве действительно изменила все. Пророчество, смерть Сириуса, публичное возвращение Волдеморта. Когда проклятие попало ей в грудь, ее будто забросили на другую планету; если она и могла пропустить что-нибудь важное, то это должно было случиться тогда.       Как бы то ни было, Драко был прав — ее состояние не позволяло работать. В целом, болела она редко, но сегодня ей было как никогда плохо. После того, как она час пялилась на слова, не в силах вобрать ни крупицы смысла, она выпустила бумаги из рук и тяжело вздохнула, решив вместо этого начать медленно скармливать Герману кусочки сушеного банана, что он, казалось, оценил по достоинству. Потом она собралась сварить себе еще кофе, и тогда услышала из соседнего помещения просто ужасающий звук: громкий чих.       Малфой вышел из кабинета едва ли через минуту с крайне удрученным выражением лица. — Ну, эту партию уже не спасти.       Она поморщилась. — Пожалуй, ты был прав; надо было мне идти домой. — Можно, пожалуйста, оформить это предложение в письменном виде, может, даже на страницах “Пророка”, если сможешь продвинуть в печать… — Переигрываешь.       Ухмылка исчезла с его лица, он снял очки, отчего прядь волос из челки упала ему на лоб; Гермиона не смогла заставить себя отвести взгляд. В этом горячечном полубреду ей страшно хотелось прикоснуться к этой пряди, захватить пальцами, чтобы узнать, такая же ли она мягкая на ощупь, как на вид, а потом провести ногтями по коже головы и… — Ну и, что теперь? — устало спросил он, возвращая ее в реальность. — Можем поработать из дома, — сказала она.       Он насмешливо фыркнул, мотнув подбородком в сторону своего кабинета. — И как ты себе это представляешь? — Можешь уменьшить станцию и забрать ее с собой; Маховик мне, разумеется, придется оставить тут. — Я живу в Лондоне, в квартире-студии, Грейнджер, там нет столько места, чтобы впихнуть полноценный котел, — он давил на прикрытые веки пальцами, будто пытаясь унять головную боль, пока ее охватывало удивление.       Драко Малфой жил в студии. Он прошел путь от поместья, которое невозможно полностью обойти и за сутки, до одной скромной комнаты. У нее возникло желание побывать там, увидеть, как он все обставил; в его кабинете всегда царила идеальная чистота, что вызывало вопрос: была ли такая чистоплотность следствием строгого воспитания или потребности ютиться в тесноте? — У меня дома есть кабинет для тебя, — сказала она, чувствуя, как шея начинает гореть. — И ты мог бы остаться на какое-то время, если хочешь. Пожалуй, лучше нам держаться вместе, пока эта болезнь, чем бы та ни была, не пройдет.       Он замер, глядя на нее так, словно ждал, что она согнется пополам в приступе смеха и скажет, что это, на самом деле, было не более, чем шуткой. — Ты хочешь, чтобы я пожил… у тебя дома? — Чтобы продолжать работать, да, — прояснила она; исключительно в рабочих целях — она готова была повторять это, пока сама не поверит. — Нельзя останавливаться, когда мы почти у цели, и у меня есть гостевая спальня… — Живешь на широкую ногу, а?       Она кашлянула, невольно задумавшись о том, что с войны их жизнь действительно перевернулась с ног на голову. — Не жалуюсь. — А с Германом что? — спросил он, посмотрев на клетку в углу. — У тебя же вроде кот, нет?       Она проморгалась, невольно задумавшись о том, что не прошло еще ни дня, чтобы он не повергал ее в шок. — Ты помнишь Живоглота?       Он коротко, но от души посмеялся. — Забудешь это животное — он все время путался под ногами, когда я бегал по лестнице. — Его суждениям о чьем-либо характере всегда можно было доверять, — пробормотала она. — Будем держать Германа в твоем кабинете вместе со станцией; Глотик не зайдет, если дверь будет закрыта. — Мне тяжело поверить, что какая-то жалкая дверь его остановит. — Там есть замок, — буркнула она. — Так ты согласен или нет?       Он взглянул на Маховик, который лежал на смотровом столе, даже оттуда будто издеваясь над ней, получая удовольствие. — Над чем ты будешь работать, если не можешь взять его с собой? — У меня есть еще несколько побочных проектов, и, очевидно, я все еще пытаюсь выяснить, что вообще ищу, — она поморщилась, справляясь с раздражающим чувством, нарастающем в желудке.       Он вздернул бровь. — Ты уже знаешь, куда отправишься в следующий раз? — Да, думаю, да, — вздохнула она. — Как только комната перестанет кружиться, я тебе расскажу.       Он поджал губы, и она приготовилась к шквалу вопросов, который он, безусловно, собирался на нее обрушить, но, к удивлению, он только быстро кивнул и надел очки. — Надеюсь, за домом ты следишь лучше, чем за рабочим местом, — сказал он, начиная уменьшать все, что хотел забрать с собой.

#

      Гермиона любила проводить время дома, любила свой деревянный пол, темные стены, никогда не кончающееся место на полках — что совершенно точно не было следствием Чар расширения, если бы кто-то решил спросить — и то, как солнце проникало сквозь окна, укрывая ее любимое место для чтения золотым светом. Любила камин, потрескивающий всю зиму — после того, как закрывался доступ к Сети, разумеется.       После войны они с Гарри несколько месяцев жили в Норе, пока все приспосабливались к той новой жизни, которую предполагалось вести — ту, в которой они больше не были в бегах, не прятались, не сражались насмерть. Это скромное чудаковатое жилище в Девоне всегда было для них домом, просто оно не было ее домом. Коттедж в Хитгейте был оставлен в прошлом, она вспоминала о нем, как и о родителях, с пронзительной болью в сердце. Она могла бы въехать туда после войны, полностью переделать под себя или оставить все, как есть, позволяя себе и дальше тонуть в бесконечной скорби. Но Рон очень правильно подметил, что это не позволило бы ране затянуться. Подтвердив догадки, что здание пострадало после рейда, они с Гарри помогли ей привести дом в порядок и продать.       Насколько ей было известно, там жила молодая семья, и теперь другая маленькая девочка играла в саду и наблюдала за птичьим гнездом на дереве прямо за окном спальни. Гермиона гадала, оставили ли они импровизированный ростомер, который родители нарисовали, чтобы отслеживать ее рост, появилось ли у засечек новое имя, где-то рядом с ее собственным — имя той, по кому теперь из года в год делали отметки. Может быть однажды, через несколько лет, неизвестная дама в длинной мантии и смешной шляпе появится у их входной двери, усадит девочку и ее родителей на диван и поведает о школе в шотландском высокогорье, где ее обучат магии.       Или, Гермиона просто занималась проекцией.       Коттедж, в котором она жила сейчас, был подарком от Министерства — привилегии героя войны — и располагался близко к Лондону; тут было тихо и спокойно, сад оказался достаточно большим, чтобы Молли регулярно сажала в нем овощи, за которыми Гермиона патологически забывала ухаживать, а мебель представляла из себя ассорти из подарков и покупок на блошином рынке, на который ее периодически утаскивали с собой Джинни и Луна. Места здесь было больше, чем ей требовалось, но без особых роскошеств, что точно отличало это жилище от того, в котором Малфой провел большую часть жизни, так что едва ли местное убранство могло чем-то его шокировать.       Однако, что-то все-таки смогло, так как он стоял посреди ее гостиной, совершенно пораженный. — Забавно, — лениво произнес он, проводя длинными пальцами по книжным корешкам на полках, — но именно так я все себе и представлял. — И часто ты размышлял о моем доме, м? — игриво спросила она.       Он вскинул бровь и улыбнулся очень по-малфоевски. — Как и о тебе в целом.       Кожу начало покалывать. — Всегда можно просто задать вопрос. — Может, как-нибудь и задам.       Она расположила его в кабинете за рекордно короткое время, уменьшив все свои вещи и беспорядочно расставив их в шкафу — она заметила, что он тихонько все выровнял, пока она занималась клеткой Германа — а варочную станцию разместила в самом центре. Оставив его доделывать остальное, она побежала менять постельное белье в гостевой; все это время ее мозг буквально стучал по черепу изнутри, так что приходилось останавливаться и отдыхать каждые пару минут. Все это испытание заняло около получала, и к тому времени, как кровать была заправлена, она чувствовала себя просто отвратительно. — Грейнджер, надеюсь, ты не против, что я поставил флаконы в… ой-ой-ой, — Малфой возник в дверном проеме и испуганными глазами обвел ее шатающуюся фигуру. — Ты падаешь?       Она помотала головой. — Тошнит?       Она кивнула. — В ванную.       Она поспешила, спотыкаясь, к ближайшей уборной, и Малфой пошел вслед за ней, подняв руки, чтобы подстраховать, если та вдруг начнет падать. Она чудом успела, в последний момент согнувшись пополам перед унитазом и опустошив желудок, абсолютно не заботясь о чувствах парня, который рухнул на колени подле нее. От крепкой хватки на ободке у нее даже побелели костяшки, и она уже хотела взмолить Малфоя призвать резинку для волос, но чьи-то пальцы осторожно зачесали ее кудри назад, собирая все в копну на макушке, подальше от опасной зоны у лица. Прикосновение прохладных подушечек к коже головы мгновенно принесло (невероятное) облегчение, прежде чем позывы в желудке возобновились. — Вот и все, — приговаривал он, гладя ее по спине круговыми движениями, пока та кашляла. — Почти все. — Просто… — она остановилась, чтобы сплюнуть, — мерзость. — Да, довольно отвратительно, — задумчиво ответил он, не прекращая поглаживания. — Хотя, однажды я, пожалуй, смогу использовать это, как рычаг давления.       Она застонала и уложила голову на сидушку, совершенно забыв о гигиене. — Брось меня умирать. — Как-то чересчур драматично, — сказал он, убирая выбившуюся кудряшку с ее лба. — Ты все?       Она кивнула, и он помог ей вновь обрести шаткое равновесие. Она отказалась что-либо делать, пока не почистит зубы, несмотря на его предупреждения, что вставлять что-либо в рот прямо сейчас могло привести к нежелательным последствиям; к ее раздражению, он оказался в прав, и почти сразу ее снова вырвало. К тому моменту, когда ей, наконец, удалось очистить рот настолько, насколько хотелось, ее тело сотрясалось от изнеможения, и она сползла на пол около унитаза и прижалась лбом к холодной плитке. — Ну, нет, Грейнджер, — сказал он, явно забавляясь, и она ощутила, как сильные руки обвили ее и оторвали от плитки. Она начала сопротивляться, но на продолжение энергии не хватило. — Где твоя комната? — Дальше по коридору, последняя дверь, — просипела она, вдыхая его успокаивающий запах.       Когда он укрывал ее, она уже была не вполне в сознании, но если бы вдруг была, то запомнила бы, как он убрал волосы от ее лица, так нежно, будто она была сделана из стекла, и как снял с нее туфли и аккуратно поставил их рядом с кроватью. Запомнила бы робкую улыбку, тронувшую его губы, когда она взяла его за руку и пробормотала слова благодарности, или то, как он склонился над ее безвольным телом, как бы собираясь прижаться губами ко лбу, но задумался и отступил. Запомнила бы, как он задержался в дверном проеме, еще минуту наблюдая за ней, прежде чем осторожно закрыть дверь.       Но она не была в сознании, поэтому ничего из этого не запомнила.       Спустя неопределенное количество часов, она проснулась от шумных рвотных позывов откуда-то из коридора и, вывалившись из постели, отправилась выяснять, что происходит. Прищурившись от яркого света из ванной, она разглядела фигуру высокого мужчины, скорчившегося над унитазом и извергающего из себя все, что было в желудке. — О боже, — пролепетала она и присела рядом с ним.       Одной рукой она убрала челку у него со лба, а другой начала кругами гладить между лопаток, точно так же, как делал он, из-за чего они оказались буквально в зеркальном положении. Его тело, казалось, немного расслабилось от ее прикосновений, и он, дрожа, выдохнул. — Рычаг, да? — сказала она, и уголок его испачканного рта дрогнул. — Интересно, для чего же я использую свой? — Тебе он не нужен, — выдохнул он, а его ладонь нашла ее колено и осталась лежать там. — Однако я вынужден просить, чтобы ты осталась дома в следующий раз, когда подхватишь чуму. — Учту, — ответила она, не в силах оторвать взгляд от его ладони. — Давай отведем тебя в постель. — Нет, — захныкал он, сползая на пол. — Тут так прохладно и хорошо.       Она задумалась: там и впрямь было прохладно и хорошо, и она чувствовала себя не сильно лучше, чем раньше, и Драко все еще был слегка зеленым, а унитаз был буквально под боком. — Ладно. Я принесу подушки и одеяла — будем спать на полу, черт бы его побрал, — сказала она, вставая и выходя в коридор, прежде, чем он начал бы протестовать. — Грейнджер? — окликнул он голосом, которого она раньше не слышала: из него бесследно исчезла всякая бравада. — Возьмешь что-нибудь почитать? Чувствую, ночка будет долгая.