Часть 60. Лето

*От лица Гарри* Стены башни Гриффиндора давили на меня, сужались, превращая комнату в камеру пыток. Рон уже давно сопел, измученный похоронами и страхом, а я мерил шагами пространство от кровати до окна, сжимая в кармане палочку так, что дерево едва не трещало. В голове набатом бил её голос: «Ты отвратителен». Каждое её слово — как режущее заклятие. Я закрывал глаза и видел её там, в Большом зале: бледная, с этой проклятой белой повязкой под мантией, оплакивающая этого… идеального Диггори. Внутри меня всё выло от первобытной, уродливой радости, что его больше нет, и тут же сжималось от жгучей ненависти к самому себе за эти мысли. Я ненавидел то, как она смотрела на его гроб. Я ненавидел то, что она ранена, и я не был тем, кто закрыл её собой. — Идиот, — прошипел я в пустоту, хватая со стола мантию-невидимку. Я не должен был идти. Мы поссорились так, что искры летели, я наговорил ей гадостей, от которых тошно самому. Но мысль о том, что она сейчас там, в холодном больничном крыле, одна, со своей болью и своей потерей, была невыносимее любого «Круциатуса» так к тому же круциатуса она тоже получила. Коридоры Хогвартса казались бесконечными лабиринтами. Под мантией было душно, сердце колотилось где-то в горле. Когда я толкнул тяжелые двери лазарета, петли даже не скрипнули, но я замер, боясь собственного дыхания. Она спала. Я подошел к её кровати, стараясь не задеть тумбочку с зельями. В слабом лунном свете она казалась пугающе хрупкой. Куда делась та девчонка, которая еще пару часов назад была готова вцепиться мне в глотку? Сейчас её лицо было расслабленным, но брови чуть сдвинуты, будто даже во сне она продолжала спорить со мной. Мой взгляд упал на её запястье. Остальное тело было закрыто. Бинты. Из-за меня. Если бы я был быстрее, если бы я не позволил ей ввязаться в это…Я медленно опустился на край стула, не снимая мантии, оставаясь лишь невидимой тенью в её ночи. Моя рука сама потянулась к её лицу, но я остановился в дюйме от её кожи. Пальцы дрожали.Я ненавидел её. Ненавидел за то, что она заставляет меня чувствовать себя слабым. За то, что она — единственная, чей взгляд может превратить меня в героя или в ничтожество. — Почему ты не можешь просто быть на моей стороне? — едва слышно выдохнул я, глядя, как вздрагивают её ресницы. — Почему ты заставляешь меня причинять тебе боль, чтобы ты просто заметила меня? Она что-то пробормотала во сне, её рука дернулась поверх одеяла. И я не выдержал. Я коснулся кончиками пальцев её ладони — осторожно, почти невесомо, совсем не так, как грубо хватал её в зале. Её кожа была горячей, лихорадочной. Я знал, что завтра, когда мы встретимся, я снова надену маску безразличия. Я снова буду язвить, снова буду смотреть на неё с притворным презрением, потому что это единственный щит, который у меня остался. Если она узнает, что я здесь... если поймет, что я готов сжечь этот замок ради одной её улыбки, я буду уничтожен. — Спи, — прошептал я, сжимая её пальцы на одно короткое мгновение. — Спи и ненавидь меня дальше. Только живи. Пожалуйста, просто живи. Тишина лазарета давила на уши. Я сидел в тени своей мантии-невидимки, глядя, как лунный свет расчерчивает её лицо на свет и тень. Она дышала тяжело, прерывисто, и каждый этот вздох отдавался во мне глухим ударом. Я ненавидел Седрика. Даже сейчас, когда он лежал в холодном гробу, я ненавидел его за то, что он успел коснуться её сердца раньше, чем я успел признаться сам себе, что это сердце — единственное, что мне нужно в этом чертовом мире. Я ревновал её к его доброте, к его чистоте, к тому, как легко она улыбалась ему в коридорах. А мне она дарила только яд. Только ярость. Я медленно поднялся со стула, чувствуя, как невидимая ткань мантии шуршит по полу. Я должен был уйти. Рон мог проснуться, мадам Помфри могла выйти из своего кабинета... Но я стоял, пригвожденный к месту видом её приоткрытых губ.В голове всплыли слова нашей ссоры. Её крик: «Я ненавижу тебя, Поттер!» — и мой издевательский смех в ответ. Как же легко было притворяться врагом. Как же безопасно было прятаться за взаимной злобой. Я наклонился ниже. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно сейчас проломит ребра. Запах её кожи — мыло, бинты и едва уловимый аромат карамели — ударил в голову сильнее любого хмельного зелья. — Если бы ты только знала, — прошептал я, и мой голос сорвался, превратившись в едва слышный хрип. — Если бы ты знала, как сильно я хочу, чтобы ты смотрела на меня так, как на него... Я стоял над ней, и мне казалось, что я смотрю на догорающую свечу. В лунном свете, пробивавшемся сквозь высокие окна лазарета, она выглядела такой прозрачной, такой невыносимо хрупкой под тяжелым одеялом. Моя рука, затянутая в рукав мантии, дрожала так сильно, что я вцепился в спинку стула, чтобы не выдать себя шумом. Внутри меня всё кричало. Каждая клеточка моего тела горела от осознания того, что я здесь, а не должен был. Мы ведь ненавидим друг друга, верно? Мы ведь тратим годы на то, чтобы задеть друг друга побольнее, чтобы оставить шрам поглубже. Я годами оттачивал свое равнодушие, как лезвие ножа, лишь бы она не заметила, как сильно у меня перехватывает дыхание, когда она проходит мимо. Но сейчас, когда Седрик... когда этот проклятый «герой» ушел, оставив её разбитой, моя броня рассыпалась в прах. Я ненавидел его. О, мерлин, как я его ненавидел! Не за то, что он был смелым, а за то, что он имел право касаться её руки. За то, что он видел её улыбку, предназначенную только ему. А мне доставались только искры ярости в её глазах. И я берег эти искры, я раздувал их в пожар нашей вражды, потому что это было единственное, что связывало нас. Ненависть была нашей тайной близостью. Я медленно опустился на колени у её кровати. Тишина лазарета была наполнена запахом горькой полыни и чистого белья. Я потянулся к её лицу — всего на мгновение, всего на один вдох. Мои пальцы замерли в миллиметре от её щеки. Я боялся, что если коснусь её, она рассыплется, или я сам сгорю на месте от собственного отчаяния. — Если бы ты только знала, — прошептал я, и мой голос был похож на надломленный стон. — Если бы ты знала, как я хотел умереть там, в лабиринте, лишь бы не видеть твоих слез по нему... Я ненавидел себя за эту слабость. Но любовь к ней была моей самой страшной раной — глубже, чем шрам на лбу. Она была моей единственной связью с жизнью. Я наклонился. Мое дыхание коснулось её губ, и я замер, чувствуя, как мир вокруг перестает существовать. Нет войны, нет Волан-де-Морта, нет пророчеств. Есть только она. Когда мои губы коснулись её, это не было поцелуем. Это была мольба. Это было долгое, мучительное прощание с той ложью, которой мы жили. Мои губы едва ощутимо смяли её — осторожно, с такой нежностью, от которой у меня самого защемило в горле. В этом касании было всё:как я сжимал кулаки от ревности, как я мечтал, чтобы она однажды посмотрела на меня не с презрением, а с... надеждой. Она была теплой. Живой. И она пахла ванилью и карамелью. Как всегда. Мое сердце сделало судорожный толчок и забилось о ребра, как раненая птица. Я чувствовал, как по моим щекам ползет что-то горячее — я плакал? Я, Гарри Поттер, рыдал над спящей девчонкой, которую днем называл своим врагом. Вдруг она прерывисто вздохнула и шевельнулась. Её ресницы дрогнули, а пальцы на одеяле сжались. Дикий, животный страх прошил меня насквозь. Если она откроет глаза... если увидит меня таким... я не выдержу. Я не смогу снова надеть эту маску. Я испугался не её гнева, а того, что она увидит мою правду и раздавит её. Я резко отпрянул, едва не повалив стул. Сердце колотилось в самых ушах. — Прости меня, — выдохнул я в темноту.Накинув мантию-невидимку, я бросился к выходу. Я бежал по темным коридорам Хогвартса, задыхаясь от холодного воздуха и собственного поцелуя, который всё еще горел на моих губах, как клеймо. Я убегал от неё, чтобы завтра снова стать тем, кого она ненавидит. Господи.. я серьезно сделал это..? Даже если это прикосновение было невесомым.. я будто оказался в раю на несколько секунд. *От лица Элли* Солнце немилосердно било в окна больничного крыла, заставляя меня зажмуриться. Голова гудела, рука и живот ныло под свежими бинтами, а во рту остался горький привкус вчерашних зелий. Я помнила помины. Помнила Гарри — его ледяной тон, его злые слова о «фальшивой скорби». Каждое воспоминание о нем заставляло меня сжимать зубы от бессильной ярости. — Проснулась? — Гермиона уже сидела рядом, перелистывая какую-то толстую книгу. — Ты сегодня долго спала. Мадам Помфри сказала, что кризис миновал. — Да... — я попыталась сесть, опираясь на здоровую руку. — Мне снился какой-то странный сон. Будто в комнате кто-то был. Гермиона замерла, её глаза на мгновение метнулись к моей тумбочке, а затем снова в книгу. Слишком быстро. Слишком подозрительно. — Наверное, это была мадам Помфри, — уклончиво ответила она. — Кстати, Рон и Гарри уже в Большом зале. Гарри сегодня... какой-то странный. Злой даже больше обычного. Сцепился с Малфоем из-за какой-то ерунды. Я хотела съязвить, что Поттер всегда ведет себя как заносчивый индюк, но мой взгляд упал на край тумбочки, где среди пустых флаконов лежал крошечный предмет. Мое сердце пропустило удар. Это был старый, потертый снитч. Тот самый, который Гарри поймал в своем первом матче. Я знала это, потому что на его боку была едва заметная царапина, о которой он когда-то хвастался Рону в гостиной, а я, делая вид, что читаю учебник, запомнила каждое слово. Как он мог здесь оказаться? Гарри никогда не расставался с ним. Я протянула руку и коснулась холодного золота. В ту же секунду на моих губах возникло странное, покалывающее ощущение — отголосок ночного сна, который вдруг перестал казаться сном. — Гермиона... — мой голос задрожал. — Гарри заходил сюда ночью?Гермиона вздохнула и закрыла книгу. Она посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который упорно отказывается видеть очевидное. — Я не видела его, — честно сказала она. — Но этот снитч... он не мог прилететь сюда сам. И знаешь, что самое интересное? — Она наклонилась ближе к моему уху.— Снитчи обладают телесной памятью. Они помнят первое касание того, кто их поймал. Но этот... Гарри говорил, что после того, как он его почистил, снитч перестал открываться. Я сжала золотой шарик в кулаке, и вдруг почувствовала, как он слабо, едва ощутимо завибрировал под моей ладонью. Будто узнал меня. Будто... он ждал именно моего прикосновения. Ненависть внутри меня наткнулась на непреодолимую преграду. Если он так сильно меня презирает, зачем он оставил мне самое дорогое, что у него было? И почему мои губы до сих пор горят так, будто на них оставили клеймо? *** Я шла по коридору, и каждый шаг отзывался пульсацией в раненом животе , но по сравнению с тем, что творилось у меня в груди, это была чепуха. В правом кармане мантии лежал снитч. Его холодный металл казался раскаленным, он будто прожигал ткань, напоминая о том, что произошло ночью. Это был он. Это был Поттер. Мои губы всё еще покалывало. Я пыталась убедить себя, что мне это приснилось в лихорадочном бреду, что снитч просто подбросил Рон по его просьбе... Но я знала правду. Снитчи помнят только первого, кто их коснулся. А этот — этот вибрировал в моей ладони так, будто нашел свой дом. Двери Большого зала распахнулись. Гул голосов на мгновение стих, когда я вошла. Я чувствовала на себе взгляды — сочувствующие, любопытные, скорбные. Но я искала только один взгляд. Гарри сидел за столом Гриффиндора, спиной ко мне. Рядом с ним Рон что-то усердно жевал, а Гермиона, заметив меня, едва заметно кивнула. Гарри не обернулся. Он замер, его плечи напряглись, будто он почувствовал мое присутствие кожей. Я заставила себя подойти к нашему столу. Мои колени дрожали. — Поттер, — мой голос прозвучал резче, чем я планировала. Это был мой защитный механизм — ударить первой, чтобы не дать ему увидеть мою растерянность. Он медленно, очень медленно повернулся. Его лицо было как маска, высеченная из бледного камня. Под глазами залегли глубокие тени — он явно не спал остаток ночи. Но в его глазах... о, там не было вчерашней ярости. Там была глухая, отчаянная оборона. — О, вы посмотрите, — лениво протянул он, но его пальцы, сжимавшие кубок с соком, побелели. — Наша мученица соизволила покинуть постель. Что, Диггори перестал являться во снах, и тебе стало скучно? Слова были как пощечины. Я почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Как он может? После того, что сделал ночью... Как он может так нагло лгать мне в лицо? — Замолчи, — прошипела я, наклоняясь к нему так близко, чтобы Рон и Гермиона не слышали. — Ты оставил это у меня. Я на мгновение приоткрыла карман, показывая ему золотистый бок снитча.На долю секунды его маска треснула. В зеленых глазах плеснул такой первобытный ужас и такая невыносимая нежность, что у меня перехватило дыхание. Он смотрел на снитч так, будто это была его вырванная душа. — Не понимаю, о чем ты, — отрезал он, и его голос дрогнул, прежде чем снова стать стальным. — Наверное, ты совсем повредилась головой от горя, раз подбираешь чужой мусор и приписываешь его мне. — Ты лжец, Гарри Поттер, — выдохнула я, чувствуя, как на глазах закипают слезы — не от горя по Седрику, а от этой невыносимой, болезненной игры, в которую он заставлял меня играть. — Ты трус. Ты пришел ко мне ночью, потому что только в темноте ты можешь быть настоящим. Гарри резко встал. Скамья с грохотом отодвинулась. Рон подавился тостом, а Гермиона испуганно вскрикнула. — Ты ничего не знаешь обо мне, — прорычал он, нависая надо мной. Его лицо было в дюймах от моего, и я снова почувствовала тот самый запах — пергамента травы и озон. — И если ты думаешь, что какая-то железка что-то меняет... ты ошибаешься. Я ненавижу тебя. И я хочу, чтобы ты исчезла из моей головы так же быстро, как твой Пуфендуец исчез из этой школы. Он развернулся и вылетел из зала, задевая по пути первокурсников. Я осталась стоять, сжимая в руке снитч. Все смотрели на меня, но мне было плевать. После той ядовитой стычки в Большом зале мы больше не разговаривали. Гарри стал тенью — он пропадал где-то с Роном , а когда наши пути пересекались в коридорах, он смотрел сквозь меня, словно я была прозрачным привидением. Его холод жалил сильнее, чем любая ссора. Снитч в моем кармане казался ледяным осколком, который я не решалась достать, но и не могла выбросить *** На перроне Кингс-Кросс было невыносимо шумно. Паровоз выпускал клубы густого пара, скрывая заплаканные лица студентов. Я стояла, прислонившись к кирпичной колонне, чувствуя, как ноет плечо под тяжелой сумкой. — Ох, милая, ну куда же ты так нагрузилась! — голос миссис Уизли прозвучал как теплое одеяло.Прежде чем я успела возразить, Молли уже обнимала меня, осторожно обходя раненую сторону. От неё пахло домашней выпечкой и чем-то материнским, уютным. Она отстранилась и внимательно оглядела мое лицо, поправляя выбившийся локон.— Ты совсем бледная. Ничего, в Норе мы тебя быстро поставим на ноги. У меня уже заготовлен укрепляющий отвар и пироги с почками. Никаких возражений! Джинни подошла с другой стороны и ободряюще сжала мою ладонь. — Пошли, я помогу с вещами. Мама права, тебе нужно отоспаться там, где не пахнет лекарствами и старыми свитками. Гарри стоял в нескольких метрах, разговаривая с Симусом. Он ни разу не посмотрел в мою сторону, но я видела, как он то и дело сжимает челюсти, когда кто-то из близнецов слишком громко хлопал меня по плечу. Что ему от меня надо? Как же бесит. — Элли Господи.. Опять мы расстаемся — Заплаканная Гермиона прижалась ко мне. — Я тоже не хочу-у Но мы скоро встретимся Мион! Месяц или два. И все! — Я буду скучать — Я сильнее — Нет я Мы продолжали обниматься. Рон чуть хихикая смотрел на нас а я показала ему фак за спиной Гермионы. *** Жизнь в Норе была хаотичной и яркой, что помогало хоть ненадолго забыть о том, что мир снаружи рушится. Молли буквально не выпускала меня из-за стола, подкладывая лучшие куски запеканки. — Ешь, дорогая, тебе нужны силы, — приговаривала она, мягко поглаживая меня по руке. — В твоем возрасте нельзя быть такой прозрачной. Близнецы, Фред и Джордж, взяли на себя миссию «вернуть мне улыбку». Они врывались в комнату Джинни в самый неподходящий момент, демонстрируя свои новые изобретения. — Так, внимание! — торжественно объявил Фред, выуживая из кармана что-то похожее на засахаренную муху. — Специальное предложение для леди в печали. Одна «Обморочная обманка» — и ты сможешь пропустить любую лекцию Снейпа в следующем году! — Или «Лихорадочные леденцы», — подхватил Джордж, строя мне рожу. — Гарантируем ярко-зеленые пятна на лице. Очень освежает цвет кожи, честное слово! Я не выдержала и прыснула. Смех был странным — непривычным, почти болезненным, но он прорвал ту плотину скорби, что копилась во мне несколько недель. — Смотрите, она живая! — притворно ахнул Джордж. — Фред, пиши в дневнике: «Пациентка издала звуки, похожие на человеческие». Я смеялась вместе с ними, вытирая слезы, и на мгновение мне показалось, что всё будет хорошо. Но мой взгляд случайно метнулся к дверному проему. Там стоял Гарри.Он наблюдал за этой сценой, прислонившись к косяку. Его лицо было непроницаемым, но в глубине глаз промелькнуло что-то... болезненное. Он видел мой смех, видел, как я прислонилась плечом к Фреду, и его пальцы судорожно впились в дерево двери. Как только я заметила его, мой смех оборвался. Мы замерли, глядя друг на друга через всю комнату. Между нами снова выросла та самая невидимая стена ненависти и недосказанности. Он не улыбнулся. Напротив, его взгляд стал колючим и холодным. — Рад, что тебе весело, — бросил он глухо и, развернувшись, быстро зашагал вверх по лестнице, к себе в комнату. Смех близнецов затих. Джинни обеспокоенно посмотрела на меня, а я почувствовала, как снитч в моем кармане снова стал невыносимо тяжелым. Он ненавидел мой смех. Он ненавидел, что я нахожу радость без него. И я, глупая, ненавидела себя за то, что его мимолетное присутствие значило для меня больше, чем вся забота семьи Уизли. Кретин. Очкарик непромытый. Черт возьми. Ну ничего.. завтра он уже свалит. Ночь в Норе всегда наполнена звуками: поскрипыванием половиц, уханьем сов в саду и далеким бормотанием садовых гномов. Я спускалась вниз, чтобы набрать воды — все тело снова заныло, напоминая, что магия мадам Помфри не всесильна против темных заклятий. На узкой, крутой лестнице между вторым и третьим этажом было темно. Я шла на ощупь, пока не врезалась в кого-то твердого. От неожиданности я вскрикнула, и сильные пальцы тут же перехватили мои локти, удерживая от падения. Запах озона, травы, пергамента и чего-то горького. Гарри. — Смотри под ноги, — его голос прозвучал как удар хлыста. Он не отпускал меня. В тесноте лестничного пролета мы стояли почти вплотную. Я чувствовала его частое, прерывистое дыхание на своем лице. — Пусти, Поттер, — я попыталась вырваться, но он лишь крепче сжал пальцы, заставляя меня прижаться спиной к холодной стене. — Что, уже не так весело, как с Фредом и Джорджем? — в его шепоте сквозил чистый яд. — Днем ты буквально светилась. Быстро же ты забываешь своих покойных друзей, стоит кому-то из Уизли скормить тебе пару леденцов. Слова были настолько несправедливыми и подлыми, что у меня перед глазами поплыли красные пятна. Я замахнулась, чтобы дать ему пощечину, но он перехватил мою руку, прижимая её к стене над моей головой. — Как ты смеешь! — выдохнула я, дрожа от ярости. — Ты сам не разговариваешь со мной неделями! Ты ведешь себя как последний мерзавец, а потом обвиняешь меня в том, что я пытаюсь просто... просто дышать?! — Ты не просто дышишь, — он наклонился так близко, что его очки коснулись моего лба. Его глаза в темноте казались черными провалами. — Ты позволяешь им касаться тебя. Ты улыбаешься им так, будто у тебя в жизни ничего не случилось. Тебе так легко заменить одного рыжего на другого, да? Я замерла. В его голосе за ненавистью и желчью послышалось что-то еще. Что-то надломленное, дикое. Я всё еще не понимала, что это ревность, я думала, он просто хочет меня уничтожить. — Ты сумасшедший, — прошептала я. — Завтра ты уезжаешь к своим маглам, и я надеюсь, что всё лето я не услышу твоего имени. Я ненавижу тебя, Гарри. Ненавижу за то, какой ты... Гарри вдруг резко отпустил мои руки. Он отступил на ступеньку ниже, и в неверном лунном свете, падавшем из окна, я увидела, как он сжал кулаки. — Хорошо, — отрезал он, и его голос внезапно стал абсолютно лишенным эмоций. — Ненавидь. Это единственное, в чем ты последовательна. Завтра меня здесь не будет. Наслаждайся своим летом. Наслаждайся вниманием близнецов. Надеюсь, они заставят тебя забыть обо всём... и обо мне в том числе. Он развернулся и быстро спустился вниз, исчезая в темноте кухни. Я осталась стоять на лестнице, прижимая ладонь к бешено колотящемуся сердцу. Мое плечо горело там, где он его сжимал, а на губах — к ужасу и стыду — я снова почувствовала тот призрачный, фантомный вкус ночного поцелуя во сне. Да.. мне это снилось. И мне стыдно. Утро выдалось серым. Дядя Вернон уже ждал у ворот, нетерпеливо сигналя в своей машине. Молли суетилась, всовывая Гарри в руки свертки с едой, а Рон выглядели так, будто провожает его на казнь.Я стояла на крыльце, скрестив руки на груди. Гарри подхватил свой чемодан и клетку с Буклей. Он попрощался со всеми, сухо кивнул близнецам. Когда его взгляд наконец упал на меня, я затаила дыхание. Он не подошел. Не сказал ни слова.Но на секунду он задержал на мне взгляд — тяжелый, долгий, полный такой невысказанной боли, что у меня перехватило дыхание. Он будто запоминал меня. Каждую черточку моего лица, мой гнев, мою бледность. Гарри сел в машину, и когда она тронулась, я увидела его лицо в заднем стекле. Он не махал рукой. Он просто смотрел назад, пока поворот дороги не скрыл Нору из виду. Я опустила руку в карман и нащупала снитч. Он был теплым. — Он вернется, — тихо сказала Джинни, подходя ко мне сзади. — Он всегда возвращается. Я промолчала, но в глубине души я знала: это лето будет самым длинным в моей жизни. И я буду ненавидеть каждую секунду без него, даже если никогда не признаюсь в этом вслух. Гарри уехал, оставив после себя оглушительную тишину и тяжелый запах грозы, который, казалось, впитался в деревянные стены Норы. Семья Уизли понемногу возвращалась к привычной суете, но я чувствовала себя лишним элементом в этом теплом доме. Я поднялась в свою временную комнату под самой крышей, ту самую, где еще утром Джинни помогала мне заплетать косу. Солнечный луч падал на кровать, высвечивая пылинки в воздухе. И там, прямо на подушке, лежал сложенный вдвое клочок пергамента. Мое сердце совершило кульбит. Я узнала этот почерк — размашистый, неровный, чуть торопливый. Гарри. Он подбросил его перед самым выходом, пока миссис Уизли обнимала Рона. Я схватила листок, и мои пальцы мелко задрожали. Внутри не было длинных излияний или извинений. Всего несколько строк, написанных так сильно, что перо местами прорвало бумагу: «Не вздумай потерять снитч. Если я узнаю, что ты отдала его кому-то из близнецов или просто забросила в дальний угол — я тебя прикончу. Ненавидь меня всё лето, если тебе так легче, но не смей меня забывать. Скоро увидимся. П.» Я перечитала записку трижды. Сердце колотилось в горле. Я закусила губу, чувствуя, как лицо заливает краска. Достал… специально его снитч щас в окно выброшу Но я этого не сделала.