Часть 80

Пожиратель уже навис надо мной, его горячее, зловонное дыхание опалило мою шею, а пальцы впились в бедро так сильно, что наверняка останутся черные пятна. Я зажмурилась, приготовившись к самому страшному, к моменту, когда моя гордость будет растоптана окончательно. Внезапно огромные дубовые двери гостиной распахнулись с таким грохотом, что в люстрах зазвенел хрусталь. — Вон! — этот голос, подобный удару хлыста, заставил всех в комнате замереть. Пожиратель, прижимавший меня к креслу, отпрянул так резко, будто его ударило током. Это был Северус Снегг. Его черная мантия развевалась, когда он стремительным шагом пересекал зал, не глядя ни на кого, кроме моего отчима. — Снегг? — Беллатриса выплюнула его имя с нескрываемой яростью. — Как ты смеешь прерывать... — Темный Лорд требует отчета, — отрезал Снегг, останавливаясь в центре круга. Его холодный взгляд на секунду скользнул по моему лицу — непроницаемый, как гранит, но в этой пустоте я вдруг почувствовала единственный шанс на спасение. — Поттер. Он только что совершил набег на один из наших складов в Лондоне. Он ищет не информацию. Он ищет её. В зале воцарилась мертвая тишина. Даже Беллатриса опустила палочку. — Он безумен, — продолжал Снегг, и в его голосе послышались стальные нотки. — Он использует заклинания, которым его явно не учили в школе. Если вы сейчас испортите девчонку, он не просто придет сюда — он уничтожит поместье до того, как Лорд успеет забрать её силу. Вы хотите подставить под удар стратегический план ради часа своего грязного удовольствия? Отчим побледнел и поспешно кивнул своим прихвостням. Те нехотя отошли от моего кресла, бросая на меня плотоядные, обиженные взгляды. Драко, сидевший всё это время как статуя, шумно выдохнул, и я увидела, как он буквально сполз по спинке стула от облегчения. — Развяжите её и верните в камеру, — приказал Снегг, сверля взглядом моего отчима. — И если я узнаю, что к ней прикоснулся кто-то, кроме домовика с едой, я лично сообщу Лорду, что вы ставите свои инстинкты выше его воли. Меня грубо отвязали. Ноги не держали, и я просто рухнула на ковер. Когда меня тащили обратно в подземелье, я мельком увидела лицо Снегга. На долю секунды наши глаза встретились, и мне показалось... нет, я была уверена, что за его ледяной маской скрывалось краткое: «Держись». Меня грубо толкнули в камеру и вот я снова в этих четырех стенах. Сбежать от сюда практически невозможно черт возьми.. *Ночью* Дверь камеры приоткрылась без привычного грохота — тихо, почти извиняюще. В тусклом свете магического фонаря показался Драко. Он выглядел так, будто сам провел неделю под «Круциатусом»: осунувшееся лицо, дрожащие руки, мантия в беспорядке. Он подошел и опустился на колени на грязный пол, не заботясь о дорогой ткани. — Элли… — его голос сорвался. Он попытался взять меня за руку, но я отдернула её, как от ядовитой змеи. — Пожалуйста, выслушай. Я пришел не мучить тебя. Я… я не могу больше на это смотреть. Тот ужас в гостиной… это не должно повториться. Я молчала, глядя в каменную стену. Каждый вдох отдавался болью в отбитых ребрах. — Элли, умоляю, сдайся! — выкрикнул он шепотом, и в его глазах блеснули слезы. — Просто прими метку. Скажи Лорду, что ты на его стороне. Мы поженимся, я заберу тебя в поместье во Франции, там тепло, там нет этой крови, нет подземелий. Мы будем жить в мире. Я защищу тебя! Тебе просто нужно забыть о Поттере. Он — смертник, Элли! Он мальчишка, который играет в героя, а против него — бог! Я медленно повернула голову. Мой взгляд, тяжелый и ледяной, заставил его осечься. — В мире? — мой голос был похож на треск ломающегося льда. — Ты называешь «миром» жизнь на коленях перед монстром, который только что позволил своим псам едва не растерзать меня? Ты хочешь, чтобы я стала частью этой гнили? — Это единственный способ выжить! — Драко схватил меня за плечи, тряся. — Ты умрешь здесь! Тебя сломают, выжгут твой разум, превратят в пустую куклу! Разве Поттер стоит того, чтобы превратиться в ничто? Я нашла в себе силы криво усмехнуться. Злость, чистая и жгучая, дала мне импульс энергии. — Кто я такая, чтобы сдаваться, Драко? — я подалась вперед, почти касаясь его носа своим. — Я Элли (От фамилии мне было мерзко). И я люблю человека, который никогда бы не предложил мне такую трусливую сделку. Ты предлагаешь мне «выжить», но для меня жизнь без чести и без него — это и есть смерть. Я сбросила его руки со своих плеч. — Уходи, Малфой. Иди к своему хозяину, лижи его сапоги. А я останусь здесь. И даже если они сотрут мою память, моя душа будет плевать в их лица до последнего вздоха. Гарри не просто «мальчишка». Он — то, чего у тебя никогда не будет. Он — свобода. Драко закрыл лицо руками, всхлипывая. Он понял, что проиграл. Он пришел спасти свою совесть, а наткнулся на сталь, которую не под силу перекусить даже его Лорду. — Ты всегда была такой упрямой. Даже в детстве. Драко уходит, спотыкаясь о собственные полы мантии, и в полумраке я вижу тонкую полоску света. Дверь прикрыта, но засов не защелкнут. Его рука дрогнула. Это не милосердие, это его слабость, но для меня это — шанс. Я сползаю со стены. Каждое движение — это крик разрываемой плоти. Колени подкашиваются, ладони скользят по ледяному, склизкому полу. Я не иду, я ползу, цепляясь ногтями за щели в камнях. Боль в ребрах такая острая, что в глазах темнеет, но я закусываю губу до мяса.«Ради него. Еще шаг. Ради Гермионы. Еще сантиметр». Я выбираюсь в коридор, прижимаясь к тени. Воздух здесь пахнет не сыростью, а дорогим табаком и воском. Я почти добираюсь до поворота, который ведет к боковому выходу для домовиков, как вдруг тяжелый сапог придавливает мою окровавленную ладонь к полу. — Далеко собралась, пташка? — голос моего отчима звучит сверху, как приговор. Меня швыряют обратно в гостиную, прямо к ногам собравшихся Пожирателей. Я лежу, задыхаясь, глядя на их сапоги. Драко стоит в углу, белый как полотно, его трясет. — Она неисправима, — холодно произносит один из приближенных Лорда, высокий мужчина в маске, которую он медленно снимает. Это Корбан Яксли. — Пытки только закаляют её волю. Она живет надеждой, что за ней придут. Поттер, Грейнджер, этот сброд Уизли... Сириус Блэк. Они все верят, что она жива. Он подходит к моему отчиму и кладет руку ему на плечо, глядя на меня с ледяной усмешкой. — У меня есть идея получше, чем просто убить её или заставить замолчать. Мы устроим подставную смерть. Я замираю, перестав дышать. — Мы подбросим им тело, измененное Оборотным зельем, или устроим «несчастный случай» на глазах у их разведки. Пусть Поттер увидит её труп. Пусть Молли Уизли оплакивает «дочь», а Сириус Блэк сойдет с ума от потери еще одного близкого человека. Когда они поверят, что Элли мертва, их орден рассыплется. Гнев Поттера станет неуправляемым, он начнет совершать ошибки. А настоящая Элли... — Яксли наклонился и грубо схватил меня за подбородок. — Она останется здесь. Тенью. Пленницей, о которой никто не вспомнит. Живым призраком в подвалах этого дома. Моё сердце пропускает удар. Это страшнее, чем «Круциатус». Знать, что Гарри будет смотреть на могилу с моим именем. Что Гермиона будет плакать ночами, думая, что меня нет. Что Сириус и Артур будут винить себя. — Нет... — шепчу я, и слезы отчаяния впервые за всё время проступают на глазах. — Только не это. Убейте меня по-настоящему, но не делайте этого с ними! — Посмотрите, — расхохоталась Беллатриса, — наконец-то мы нашли, что её пугает! *От лица Гарри* Мир не рухнул с грохотом. Он просто выцвел, превратившись в серый пепел, в ту самую секунду, когда в окно Норы влетела взъерошенная министерская сова. Мы сидели на кухне. Гермиона чертила карты, Рон жевал тост, а я… я просто сжимал в кармане ту самую монету, через которую пытался почувствовать Элли. Ладонь жгло. Я думал — это знак, что она жива. Я верил, что это её зов. — Гарри… — голос Гермионы надломился. Она держала в руках экстренный выпуск «Ежедневного пророка». Газета выпала из её пальцев, распластавшись на неструганом дереве стола. На первой полосе, черной и страшной, было фото обрушившейся части поместья Стоунвердов и заголовок: «Трагедия в Уилтшире: Наследница рода погибла при попытке к бегству». В ушах зазвенело. Звук был такой высокий и тонкий, что, казалось, череп сейчас лопнет. — Нет, — сказал я. Мой голос прозвучал чужо и плоско. — Это ложь. Это их игры. Я посмотрел на Рона. Он замер, его лицо стало белым, как полотно, а из рук выпал нож. Из гостиной послышался страшный, приглушенный вскрик миссис Уизли — она, должно быть, увидела то же самое. Сириус, стоявший у окна, резко обернулся, его глаза были полны дикого, звериного ужаса. Он любил её как родную. Он только что обрел семью и снова… снова тишина. Я схватил газету. Мои пальцы дрожали так, что буквы расплывались. «…тело опознано отчимом… магический выброс привел к детонации… шансов выжить не было…» — Гарри, посмотри на меня, — Гермиона подбежала ко мне, её лицо было мокрым от слез, она пыталась схватить меня за руки. — Гарри, мы проверим, мы… Я оттолкнул её. Не со зла. Просто любое прикосновение сейчас ощущалось как удар ножом. Внутри меня что-то лопнуло. Та самая нить, за которую я держался все эти недели, натянулась и оборвалась, хлестнув по сердцу раскаленной проволокой. Я вышел во двор. Лето. Проклятое, яркое, издевательское лето. Птицы пели так, будто ничего не случилось. Солнце грело кожу, в то время как я леденел изнутри. Я упал на колени прямо в высокую траву, там, где мы с ней сидели в прошлом году. Я закрыл глаза и увидел её. Не окровавленную, не мертвую. Я увидел, как она смеется, откидывая назад свои волосы, и говорит: «Пообещай, Гарри…» — Я не обещал тебе этого! — закричал я в пустое небо. — Я не обещал, что ты умрешь без меня! Я ударил кулаком в землю раз, еще раз. Боль в костяшках была единственным, что удерживало меня от безумия. В груди разрасталась черная дыра, засасывающая в себя всё: надежду, свет, смысл этой чертовой войны. Если её нет… если её … зачем мне побеждать? Зачем мне жить в мире, где её больше не будет на соседней койке в лазарете, не будет в Большом зале, не будет рядом? Миссис Уизли вышла на крыльцо, она рыдала в голос, прижимая платок к лицу. Артур обнимал её, его плечи поникли, он постарел на десять лет за одну минуту. Сириус просто сидел на траве, глядя в никуда остекленевшим взглядом. Она была нашей надеждой. Она была моей душой. Мир не рухнул. Он просто перестал существовать. Остался только холодный пепел и тихий, разрывающий легкие шепот ветра: «Элли… Элли… Элли…» Я поднял голову, и мои глаза, обычно полные жизни, стали мертвыми. В эту секунду Гарри Поттер, который хотел просто любви, умер. Остался только тот, кто будет мстить. Я не верил. Смерть без тела — это не смерть, это просто бесконечное, удушающее «может быть». Но это «может быть» жрало его заживо. Я перестал спать. Глаза ввалились, превратившись в две горячечные щели на испитом, бледном лице. Я не ел, я только мерил шагами гостиную Площади Гриммо, 12, сжимая в кулаке обрывок газеты, пока тот не превратился в серый ком. — Её нет, Гарри, — голос Рона, охрипший от слез, донесся из угла. — Заткнись! — рявкнул я, и стакан на столе разлетелся в пыль от стихийного выброса. — Они лгут! Все лгут! Она не могла просто... испариться. Не она. Мое отчаяние переродилось в неконтролируемую, черную ярость. Через два дня Орден перехватил низшего Пожирателя в переулке Лондона. Я был там первым. Я не ждал Грюма, не ждал приказа. Я прижал подонка к кирпичной стене, выставив палочку прямо в глазницу. Мое лицо в этот момент не было лицом героя. Это была маска безумца, у которого отняли смысл дышать. — Где она? — прорычал я, и из кончика его палочки сорвались красные искры. — Говори, или я выжгу твой разум по кусочку. — Она мертва, Поттер! — взвизгнул Пожиратель, захлебываясь слюной. — Твой Стоунверд сам подтвердил! Там остались только камни и... — Круци... — закричал Гарри, и его голос сорвался на хрип. — ГАРРИ, НЕТ! — Гермиона бросилась на него, мертвой хваткой вцепившись в его руку. — Прекрати! Посмотри на меня! — Пусти, Гермиона! Он знает! Они все знают! — Я пытался вырваться, его трясло от рыданий, которые он отказывался выпускать. — Если её убили, я убью их всех! Каждого! Я вырежу их родню, как они вырезали мою жизнь! — Гарри, остановись! — Гермиона закричала прямо ему в лицо, и её слезы упали на его сжатые кулаки. — Посмотри на себя! Ты думаешь, Элли хотела бы видеть тебя таким? Ты думаешь, она умирала — если она действительно умерла — ради того, чтобы ты стал одним из них? Чтобы ты стал убийцей? Я замер. Имя «Элли» ударило его под дых сильнее, чем любое заклятье. Палочка медленно опустилась. Я обмяк, мои плечи поникли, и наконец-то зарыдал — страшно, в голос, как раненый зверь. Я упал на колени в грязном переулке, закрыв лицо руками. — Мне так больно, Гермиона... — выл я. — В груди просто дыра. Там ничего нет. Без неё там просто пусто. Гермиона села рядом на колени, обнимая меня и плача вместе со мной. Прошел месяц. Тридцать один день серого, удушливого марева, которое я называю своей жизнью. Я превратился в призрака Площади Гриммо. Я не сплю — стоит мне закрыть глаза, как я вижу ту огненную вспышку из газетных заголовков. Я перерыл все архивы Ордена, я трижды в одиночку прорывался к руинам поместья Стоунвердов, пока Грюм не запер меня под домашний арест. Я искал хоть что-то: обрывок её мантии, след её магии, крошечную зацепку. Ничего. Гробовая, издевательская тишина. Мир вокруг продолжает вращаться. Рон и Гермиона шепчутся по углам, бросая на меня взгляды, полные жалости. Молли пытается накормить меня бульоном, который на вкус как пепел. Они смирились. Они оплакали её. Для них Элли — это строчка в списке потерь. Для меня Элли — это воздух, который у меня выкачали из легких. Сегодня я не выдержал. Я зашел в её пустую комнату. Здесь всё еще пахнет её духами — едва уловимый аромат ванили горького миндаля и карамели. Я коснулся подушки, и меня прошибло током. Я больше не могу. Эта боль... она не затихает. Она как раскаленное железо, которое проворачивают в моей груди каждую секунду. Я достал палочку. Моя рука не дрожала. Наоборот, впервые за месяц я почувствовал странное, ледяное спокойствие. Если её нет здесь, значит, я должен быть там, где она. В пустоте. В небытии. Мне всё равно, что будет с пророчеством. Мне плевать на Волдеморта. Если мир позволил ей исчезнуть, этот мир не заслуживает спасения. Я приставил кончик палочки к своему виску. — Прости, Сириус. Прости, мам, — прошептал я, закрывая глаза. — Элли... я иду. Я просто хочу, чтобы стало тихо. Я уже начал формировать в голове те самые слова. Последние слова. — ЭКСПЕЛЛИАРМУС! Палочку вырвало из моих пальцев с такой силой, что я отлетел к стене. В дверях стоял Рон. Его лицо было красным, по щекам бежали слезы, а кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. За его спиной замерла Гермиона, закрыв рот руками, чтобы не закричать. — ТЫ ЧТО, СОВСЕМ СДУРЕЛ, ГАРРИ?! — заорал Рон, бросаясь ко мне. Он схватил меня за грудки и с силой встряхнул. — Ты думаешь, это выход?! Ты думаешь, она ради этого... ради того, чтобы ты сдох в этой комнате, улыбалась тебе?! — ПУСТИ МЕНЯ! — я попытался оттолкнуть его, но у меня не было сил. Я просто обмяк в его руках. — Её нет, Рон! Её нет! Я чувствую это... эту пустоту! Я не могу так больше! — А если она жива?! — выкрикнула Гермиона, падая рядом на колени. Сердце, которое, казалось, уже остановилось, совершило болезненный кувырок. — Жива?.. — я посмотрел на свои руки. Тело била крупная дрожь. — Вы... вы просто хотите меня утешить. — Нет, — Рон прижал меня к себе, не давая упасть. — Мы не дадим тебе уйти. Мы найдем её. Слышишь? Мы не сдадимся. И ты не смей. Я зарылся лицом в его плечо и завыл — так громко и страшно, что, казалось, стены старого дома содрогнулись. Почему так больно..? — ПУСТИ МЕНЯ! — я рванулся из хватки Рона, но ноги подкосились, и я просто рухнул на пол, сбивая костяшки о паркет. — Вы все... вы все уже похоронили её! Я видел, как вы смотрели на меня за завтраком! С этой вашей гребаной жалостью! Я поднял на них взгляд, и, клянусь, в моих глазах в тот момент не было ничего, кроме ненависти и боли. Рон отступил на шаг, пораженный этой вспышкой. — Вы сложили её вещи в коробки! — закричал я, срывая голос до хрипа. — Молли убрала её тарелку со стола! Сириус перестал называть её имя! Вы смирились! Вам всем плевать, что где-то там она, возможно, зовет меня, а я... я сижу здесь и жру ваш дурацкий суп! — Гарри, это не так... — всхлипнула Гермиона, пытаясь подойти ближе. — ТАК! — я ударил кулаком по полу, не чувствуя боли. — Для вас она — «трагическая потеря». Для Ордена — «допустимая жертва». А для меня она была всем! Моим единственным светом в этой гребаной тьме! Вы не понимаете... когда она ушла, она забрала с собой всё, что во мне было человеческого. Осталась только эта дыра! Я снова зарылся лицом в плечо Рона, который всё-таки обхватил меня за плечи, несмотря на мои толчки. Я рыдал так, что меня буквально выворачивало. Это были не просто слезы — это была черная желчь одиночества, которая копилась во мне целый месяц. — Почему не я? — шептал я в его поношенную мантию. — Почему её убили, а я здесь? Я — Избранный? Да какой я к черту Избранный, если не смог спасти ту, ради которой стоило жить?! Рон ничего не отвечал. Он просто крепче сжал пальцы на моей спине, позволяя мне выплеснуть всю эту ядовитую боль. Гермиона села рядом, положив руку мне на затылок. Мы сидели втроем на пыльном полу комнаты Элли, и в этот момент я ненавидел весь мир за то, что он продолжает существовать без неё. — Я найду её, — прохрипел я наконец, отстраняясь. Мое лицо было красным и опухшим, а взгляд — абсолютно безумным. — Клянусь. Если она мертва, я сожгу это поместье вместе с Волдемортом. А если жива... я вырву её из их рук, даже если мне придется убить каждого, кто встанет на пути. И мне плевать на правила Ордена. Плевать на всё. *От лица Гарри* Месяц. Тридцать один день в этой бетонной коробке, где время измеряется только приступами боли и моментами, когда я проваливаюсь в беспамятство. Я смотрю на свои руки. Они худые, грязные, в глубоких шрамах от заклятий, но я всё еще сжимаю кулаки. Они пытались всё: «Круциатус», лишение сна, ледяную воду. И эти их вечные мерзкие угрозы... Каждый раз, когда дверь открывается, и в камеру заходит этот жирный Пожиратель, расстегивая ремень и глядя на меня как на кусок мяса, я готовлюсь к самому худшему. Я сжимаюсь внутри, превращаясь в комок чистой ненависти. Но они так и не посмели. Хах... Трусы. Даже со всеми их палочками и масками, они чувствуют, что если коснутся меня — я выгрызу им глотку зубами. Или Снейп действительно запугал их гневом Лорда, или моя магия Стоунвердов, пробудившаяся от отчаяния, создает вокруг меня невидимый барьер из яда. — Ты всё еще жива, — раздается холодный голос отчима из тени. — Упрямая девчонка. Весь мир думает, что ты — кучка пепла под развалинами. Твой Поттер, наверное, уже нашел себе другую, чтобы утешиться. Я поднимаю голову и смеюсь. Это хриплый, каркающий звук, от которого у него дергается глаз. — Ты плохо его знаешь, — шепчу я, сплевывая кровь. Они думают, что победили, инсценировав мою смерть. Они думают, что я сломлена. Но пока моё сердце бьется, пока я помню тепло его рук — я не мертва. Я — затаившийся пожар. Я подползаю к стене и снова прижимаю ладонь к той самой букве «Г», которую я обновляю каждый день, царапая кожу об острый камень. *** Двери подземелья больше не открываются с грохотом — они медленно ползут, впуская в камеру холод, от которого иней выступает на камнях. Беллатриса заходит первой, но в её руках не палочка, а странный серебряный кубок, от которого исходит тяжелый, сладковатый запах гнили. За ней в тени маячит мой отчим. — Месяц, Элизабет... Целый месяц ты играешь в героиню, — шепчет Беллатриса, и её безумная улыбка становится шире. — Но Лорду надоело ждать. Если ты не отдаешь свою силу добровольно, мы выпьем её вместе с твоим разумом. Они хватают меня и привязывают к металлическому столбу в центре камеры. Цепи ледяные, они впиваются в мои израненные запястья, заставляя вскрикнуть. — Это «Слезы Забвения», — отчим подносит кубок к моим губам. — Одна капля — и ты забудешь вкус еды. Две — и ты забудешь своё имя. Три — и образ твоего драгоценного Поттера рассыплется в прах. Ты станешь чистым сосудом, Элли. Идеальной невестой для Драко и идеальным оружием для Лорда. Я плотно сжимаю челюсти, но Беллатриса с силой хватает меня за волосы, оттягивая голову назад так, что шея едва не ломается. — Пей, маленькая дрянь! — визжит она. Они вливают эту жидкость мне в горло. Она обжигает как расплавленный свинец. В ту же секунду мир вокруг начинает дрожать. Я чувствую, как из моей головы, словно нити из ковра, начинают вытягиваться воспоминания. Вот мой первый полет на метле... я больше не чувствую ветра. — Нет! — хриплю я, пытаясь забиться в цепях. — Нет! Я концентрирую всю свою волю на той самой «комнате» в глубине разума, где спрятан Гарри. Я чувствую, как яд подбирается к этой двери. Он просачивается сквозь щели, пытаясь растворить его улыбку, его голос, тот момент, когда он впервые признался мне в любви под дождем. — Гарри... — шепчу я, и мое сознание начинает тонуть в белом тумане. — Гарри, помоги мне... Боль в этот раз не физическая. Это боль от того, что я теряю себя. Я чувствую, как моё «Я» стирается, превращаясь в серую пустоту. Беллатриса смеется, глядя, как мои глаза стекленеют. — Смотрите! — кричит она. — Она забывает! Она наконец-то забывает его! Но в самый последний момент, когда туман уже готов поглотить образ Гарри, я чувствую резкую, невыносимую вспышку боли в ладони. Буква «Г», вырезанная на коже, вспыхивает багровым светом. Моя кровь, моя магия Стоунвердов вступает в реакцию с ядом. Я не забываю. Я просто проваливаюсь в бездну, где есть только одна мысль: «Если я забуду его имя, я умру. А я обещала ему жить». Я обмякла в цепях. Мои глаза, как и хотела Беллатриса, стали пустыми и остекленевшими. Я позволила голове бессильно упасть на грудь, а слюне — стечь по подбородку. Я должна была стать куклой. Пустым сосудом. — О... посмотрите на это ничтожество, — пропела Беллатриса, хватая меня за волосы и заставляя поднять лицо. Она заглянула мне в зрачки, и я не мигнула. Я заставила себя не видеть её. Я смотрела сквозь неё, в ту серую пустоту, которую нарисовала в своем воображении. — Элизабет? Ты слышишь меня, деточка? — Кто... такая... Элизабет? — мой голос прозвучал так плоско и безжизненно, что я сама себе почти поверила. Каждое слово было как удар ножом по собственному сердцу. Отчим подошел ближе, в его глазах промелькнуло торжество, смешанное с мимолетным сожалением. — Сработало. «Слезы» выжгли всё лишнее. Теперь она чиста. — Скажи мне, — прошипела Беллатриса прямо мне в ухо, — ты помнишь Гарри Поттера? Внутри меня всё закричало. Тысячи воспоминаний о его руках, его шраме, его нежном «Лисенок, посмотри на меня» рванулись наружу, пытаясь пробить плотину. Но я сжала свою волю в кулак. — Гарри... Поттер? — повторила я, пробуя имя на вкус, как что-то незнакомое и неприятное. — Это... враг? Тот, из-за кого мне было больно? Беллатриса залилась безумным хохотом, хлопая в ладоши. — Великолепно! Она помнит только боль, связанную с ним! Меня отвязали от столба. Я рухнула на пол, притворяясь, что мои мышцы — это вата. Меня не потащили в камеру. Теперь, когда я «сломлена», я стала ценным экспонатом. Меня перенесли в одну из гостевых комнат на верхних этажах — под замок, но уже не в сырость. Драко зашел вечером. Он принес чистую одежду и еду. Он долго сидел на краю кровати, глядя, как я бессмысленно смотрю в окно. — Элли... прости меня, — шептал он, касаясь моей руки. — Может, так даже лучше. Ты больше не чувствуешь той боли. Мы начнем заново. Я не шелохнулась. Но под одеялом мои пальцы судорожно скребли простыню. «Еще немного, Драко. Еще немного, и я вырвусь из этого ада. И когда я встречу Гарри, я расскажу ему, что не забыла его ни на секунду» *Вечером* Я не шевелюсь. Лежу на кровати в этой душной гостевой спальне, уставившись в балдахин пустым, «стеклянным» взглядом. Внутри меня — натянутая струна, готовая лопнуть от напряжения. Я учусь дышать ровно, когда сердце хочет выпрыгнуть из груди. Я учусь быть тенью самой себя. За дверью раздаются шаги и приглушенные голоса. Я замираю, превращаясь в слух. — Она теперь как чистый лист, Белла, — звучит низкий, маслянистый голос того самого Пожирателя, который в гостиной едва не сорвал с меня платье. Я узнаю этот хрип из тысячи. — Зачем ждать свадьбы с этим сопляком Малфоем? Она же ничего не соображает. Она даже не поймет, что происходит. Я чувствую, как к горлу подступает тошнота. Кожа покрывается ледяным потом. — Она — ценный приз, Рудольфус, — лениво отзывается Беллатриса. Я слышу звон бокала. — Лорд хочет, чтобы её магия была стабильной для ритуала.— Да какая там магия! — он почти скулит от вожделения, и я физически ощущаю его липкий взгляд даже сквозь дубовую дверь. — Посмотри на неё. Она же красавица, даже в этих обносках. Я просто хочу один час. Один час с «невестой» Поттера. (Что он несет?!) Представь, как это унизит его память, когда он узнает — там, в аду — что его святоша стала подстилкой для верных слуг Лорда. Я сломаю её так, как не сломало ни одно «Круцио». Она будет скулить под моим весом и забудет даже то, как дышать. В животе всё скручивается в тугой узел. Мне хочется закричать, вцепиться ногтями в лицо этому выродку, выжечь ему глаза. Но я заставляю себя лежать неподвижно. — Ты ненасытен, — хихикает Беллатриса, и этот звук страшнее любого проклятия. — Ладно. Лорд уезжает на два дня в Албанию. Если ты сделаешь это тихо и не оставишь на её лице слишком заметных следов... я закрою на это глаза. Но помни: если она потеряет рассудок окончательно до ритуала — твоя голова полетит первой. — О, я буду очень осторожен, — выдыхает он с предвкушением. — Я начну завтра ночью. Пусть немного привыкнет Шаги удаляются. Тишина, воцарившаяся в коридоре, кажется мне оглушительной.Я медленно сажусь на кровати. В темноте мои глаза больше не пустые — в них горит яростный, смертоносный огонь. У меня есть чуть больше суток. Больше нельзя просто ждать. Если я позволю этому случиться, я не смогу смотреть Гарри в глаза, даже если выживу. Я лучше выброшусь из этого окна на камни, чем дам этому животному коснуться меня. *** Я должна играть свою роль так, будто от моей прежней души не осталось даже пепла. Когда на следующий день Беллатриса зашла в мою комнату, чтобы в очередной раз насладиться зрелищем моей пустоты, я сидела на полу и монотонно рвала на мелкие клочки край простыни. Она подошла, забавляясь, и кончиком палочки приподняла мой подбородок. — Ну что, куколка? Как поживаешь? — хохотнула она, ожидая обычного молчания. Я медленно перевела на неё взгляд. Мои зрачки были расширены, а голос — тихим, ломким, похожим на шорох сухой змеиной кожи. Я знала: Беллатриса помешана на чистоте крови и на «величии» Лорда. На этом я и сыграю. — Тень... — прошептала я, глядя сквозь неё. — Чёрная тень стоит за твоим плечом. Она говорит... что сосуд должен быть чист. Беллатриса нахмурилась, её улыбка дрогнула. Она была суеверна, как все безумцы. — О чём ты бредишь, девчонка? — Тот... мужчина, — я изобразила слабую дрожь, будто отголосок далекого страха. — Тот, кто пахнет кислым вином и потом. Если он коснётся сосуда... тень разгневается. Она говорит: «Осквернённая кровь — яд для Ритуала». Если магия Стоунвердов смешается с похотью низшего слуги... Лорд получит не силу, а гниль. Вы хотите... поднести Господину гнилой плод? Я замолчала, снова уставившись в пол и пуская слюну, имитируя полную деградацию сознания. Беллатриса замерла. Я видела краем глаза, как она сжала кулаки. Мысль о том, что Рудольфус своей похотью может испортить «подарок» для её Лорда, привела её в бешенство. Она не заботилась обо мне — она боялась гнева Хозяина. — Грязное животное... — прошипела она, явно имея в виду Пожирателя. — Он смеет рисковать Ритуалом ради своего паха! Она резко развернулась и вылетела из комнаты. Через минуту по коридору разнесся её пронзительный крик: — Рудольфус! Если я увижу тебя ближе чем в десяти футах от её двери — я лично кастрирую тебя твоим же кинжалом! Она неприкосновенна! Любое пятно на её шкуре — и ты сгниешь в Азкабане раньше, чем успеешь застегнуть штаны! Лорд не терпит порченого товара! Я услышала его оправдания, трусливое лепетание и, наконец, удаляющиеся шаги. Тяжелый засов щелкнул. Я осталась одна. Мои плечи опустились, и я позволила себе сделать один глубокий, судорожный вдох. Я выиграла время. Теперь они верят, что я окончательно сошла с ума и начала видеть «пророчества». Это мой шанс. Теперь они будут меньше следить за моими действиями, считая меня просто безобидным овощем.«Гарри... — подумала я, глядя на заходящее солнце. — Видишь? Я всё еще борюсь. Я становлюсь такой же хитрой, как змеи в этом доме. Только дождись меня. Хотя.. зачем тебе ждать..» *** Я лихорадочно ощупываю холодные панели стен. Пальцы в кровь сдираю о резьбу, пытаясь нащупать хоть какой-то выступ, рычаг, скрытую пружину. В таких домах, как поместье Стоунвердов 0.2 или Малфоев, обязаны быть потайные ходы — для любовников, убийц или беглецов. Но дерево под руками кажется глухим и мёртвым. — Ну же, чертова стена, открывайся! — шепчу я, срываясь на хрип. Ничего. Гладкое дерево и холодный камень. Я в ловушке внутри ловушки. И тут, словно в насмешку, по низу живота проходит резкая, скручивающая судорога. Я оседаю на пол, прижимая локоть к низу живота. — Только не сейчас... сука, только не это, — стону я, сжимая зубы до хруста. Тело, измученное голодом, пытками и стрессом, решило нанести последний удар. Месячные. В самый неподходящий момент, когда мне нужна ясность ума и легкость движений, мой собственный организм предательски напоминает о том, что я — всего лишь хрупкая девчонка. Тянущая, тупая боль в пояснице смешивается с фантомными болями от «Круцио». Живот словно наполнили раскаленными камнями. Я сворачиваюсь калачиком на дорогом ковре, задыхаясь от ярости и бессилия. Злость выжигает меня изнутри. Я злюсь на отчима, на Беллатрису, на Драко... но больше всего — на себя. На свою слабость. На то, что я лежу здесь, в грязном платье, скрученная спазмами. Хотя я должна блять находить выход! — Ненавижу... — выплевываю я в пустоту комнаты. — Ненавижу этот дом, эту кровь, это тело... Я смотрю на свои исхудавшие ноги. Подол платья испачкан. У меня нет ни магии, ни оружия, ни даже элементарных вещей, чтобы привести себя в порядок. Я чувствую себя грязной, униженной и окончательно раздавленной. В дверь трижды тихо стучат. Это не тяжелый кулак охранника. — Элли? — шепот Драко за дверью звучит жалко. Я замираю. Моя первая реакция — запустить в дверь вазой и послать его к черту. Но потом я заставляю себя выдохнуть. Это мой шанс. Если он увидит меня такой — слабой, страдающей, по-человечески беззащитной — его жалкое подобие совести может окончательно треснуть. Я принимаю позу «пустой куклы», позволяя лицу побледнеть еще сильнее, а губам — дрожать от реальной боли. Я заставляю себя дышать поверхностно, мелко, как напуганный зверек. Когда замок щелкает и Драко входит, я не вскакиваю. Я остаюсь лежать на боку, подтянув колени к груди и обхватив живот руками. Мое лицо бледное, по лбу катится холодный пот — на этот раз мне даже не нужно ничего придумывать, боль настоящая, тянущая, выматывающая. Драко замирает в дверях с подносом. Его взгляд мечется по комнате, пока не останавливается на мне. — Элли? — он ставит поднос на столик и делает шаг к кровати. — Тебе... тебе совсем плохо? Я медленно поворачиваю к нему голову. В глазах — тщательно отрепетированная пустота, смешанная с детской растерянностью. Я облизываю сухие губы и шепчу так тихо, чтобы он был вынужден наклониться: — Вода... Мне нужна вода. Холодная... и горячая. Здесь... — я слабо провожу ладонью по животу, — здесь огонь. И я... я грязная. Я смотрю на него снизу вверх, позволяя одной слезинке скатиться по щеке. В этом взгляде нет Элизабет Стоунверд, воина Ордена Феникса. В нем только измученная девочка, которая не понимает, почему её тело её предает. Я полностью проникаю в эту роль) — Пожалуйста... — мой голос срывается. — Помоги мне. Мне нужно... в душ. Смыть это всё. Я не хочу быть такой. Драко сглатывает. Я вижу, как у него дергается кадык. Он видит пятна на моем платье, видит мою дрожь. Его аристократическая брезгливость борется с тем остатком человечности, который он еще не успел пропить в страхе перед Лордом. — Да... конечно, — он суетливо кивает, его руки дрожат. — Там, за той дверью, есть ванная. Я... я помогу тебе дойти. Я прикажу эльфам принести чистую одежду и... и всё остальное. Он осторожно берет меня под локоть. Я опираюсь на него всем весом, притворяясь гораздо слабее, чем есть на самом деле. Мое плечо прижимается к его груди, и я чувствую, как бешено колотится его сердце. Он напуган моей беспомощностью больше, чем моей яростью. Мы заходим в ванную комнату — мрамор, позолота, огромная чаша. Пока он возится с кранами, пуская пар, я незаметно сканирую его карманы. Палочка. Она в заднем кармане брюк, торчит кончиком наружу. Так близко. Но нельзя так рисковать… — Спасибо... — шепчу я, глядя на воду. — Ты... ты добрый. Не такой, как та женщина с волосами как у вороны. Драко замирает, его лицо искажается от боли. — Я не добрый, Элли. Я трус. Но я не дам им снова причинить тебе боль, если смогу. Он оставляет меня одну, обещая стоять за дверью, «чтобы никто не вошел». Как только щелкает замок, моя «пустота» мгновенно испаряется. Я стягиваю грязное платье, встаю под горячие струи, и на мгновение блаженство перекрывает даже боль в животе. Но я не расслабляюсь. Вода смывает кровь и грязь, но она не может смыть злость. Я смотрю на пар, наполняющий комнату. Драко близко. Он доверяет моей «амнезии». Горячая вода обжигает кожу, и на мгновение я зажмуриваюсь, едва не застонав от облегчения. Это почти экстаз. После месяца в сыром подвале, где от меня пахло только страхом, кровью и плесенью, прикосновение чистой воды кажется магией посильнее любой палочки. Я стою под струями, позволяя им смывать грязь с волос, и чувствую, как с каждой каплей ко мне возвращается крошечная порция сил. Живот всё еще тянет, но тепло немного усыпляет эту тупую, выматывающую боль. Я не расслабляюсь. Мои глаза приоткрыты, я сканирую каждый дюйм этой роскошной ванной комнаты. Мраморные плиты, золоченые краны, тяжелое зеркало в раме из черного дерева. Окно. Оно слишком узкое и высоко, к тому же на нем наверняка следящие чары. Дверь. За ней стоит Драко. Я слышу его неровное дыхание. Он напуган, он чувствует вину, и это делает его предсказуемым. Но он не идиот. Если я сейчас нападу, поднимется шум, и Беллатриса будет здесь через секунду. А второй раз «Слезы Забвения» мой разум может не выдержать. Я беру кусок дорогого мыла. Оно пахнет сандалом — совсем не так, как Гарри. «Рано, — шепчу я себе, смывая пену. — Еще слишком рано. Нужно стать для них абсолютно ручной. Чтобы они перестали запирать засовы. Чтобы они начали оставлять палочки на столах, когда приносят мне еду». Я выхожу из душа, обернувшись в пушистое белое полотенце. В зеркале на меня смотрит призрак: острые скулы, огромные глаза, синяки под ними. Я присаживаюсь на край ванны и намеренно роняю тяжелый флакон с солью. Громкий стук. — Элли? — голос Драко за дверью мгновенно становится тревожным. — У тебя всё в порядке? Ты не упала? Я выдерживаю паузу в три секунды, а потом отвечаю своим новым, «сломанным» голосом: — Драко... Тут стекло. Оно... оно блестит. Красиво. Но мне... мне страшно его трогать. Я слышу, как он нерешительно топчется у двери. Он хочет войти, хочет помочь, но боится нарушить приказ или напугать меня еще сильнее. — Не трогай его, слышишь? — его голос дрожит от плохо скрываемой нежности. — Я сейчас позову эльфа, он всё уберет. Просто... просто выходи, ладно? Я принес тебе платье. Красное. Твое любимое. Я криво усмехаюсь в пустоту. Красный был моим любимым цветом (Хотя я люблю все цвета) на третьем курсе. Он ничего не знает обо мне настоящей. Я выхожу, кутаясь в полотенце, выглядя максимально хрупкой и потерянной. Когда наши глаза встречаются, я вижу, как он тонет в этом взгляде. Он верит, что спасает меня. Он верит, что теперь я — его. Пф смешно. Аж смеяться хочется… У окна, прижав тонкую ладонь к губам, стоит Нарцисса. Она выглядит безупречно, как всегда, но я вижу, как дрожат её пальцы. Нарцисса всегда была для меня второй матерью — она заплетала мне косы, когда я была маленькой, она прятала меня от гнева отчима в поместье Малфоев. И сейчас, глядя на меня — исхудавшую, с синяками под пустыми глазами и дрожащими коленями — она едва сдерживает рыдания. — О, Мерлин... Иса (она называла меня так) ... — её голос срывается в шепот. Я замираю, изображая испуг. Мои глаза расширяются, я отступаю на шаг назад, прижимаясь к косяку двери. Я должна играть. Если я брошусь к ней на шею, всё закончится. — Кто... вы? — шепчу я, глядя на неё сквозь ресницы. — Вы пахнете... домом. Но я вас не знаю. Нарцисса делает резкий шаг ко мне, но тут же останавливается, видя, как я «вздрагиваю». Она оборачивается к Драко, и в её взгляде столько боли и ненависти к собственному мужу и Лорду, что мне на секунду становится её жаль. — Драко, оставь нас, — приказывает она, пытаясь вернуть себе ледяной тон, но голос её подводит. — Я помогу ей одеться. Когда дверь за Драко закрывается, Нарцисса подходит ближе. Она берет чистую сорочку из шелка и начинает осторожно вытирать мои влажные волосы. Её руки такие нежные, такие знакомые... Она касается шрама на моем плече, и я чувствую, как на мою кожу падает её горячая слеза. — Девочка моя... что они с тобой сделали? — всхлипывает она, больше не в силах притворяться перед «сломленным» ребенком. — Люциус говорит, что это ради общего блага, но это... это преступление против самой магии. Я сижу неподвижно, позволяя ей одевать себя, как куклу. Внутри меня всё кричит: «Цисси, это я! Помоги мне сбежать! Расскажи Гарри, что я жива!». Но я молчу. Я смотрю в пустоту, пока она застегивает пуговицы на моем красном платье. Нарцисса наклоняется и целует меня в макушку, вдыхая запах мыла. — Я найду способ облегчить твою участь, Иса. Клянусь. Даже если мне придется пойти против него. Она не знает, что я всё слышу. Она не знает, что её сострадание — это моя самая мощная карта. Если я смогу сделать её своим невольным союзником, защита поместья падет изнутри. Нарцисса берет расческу и начинает медленно, почти благоговейно распутывать мои мокрые волосы. Каждое её движение наполнено материнской нежностью, но в этой нежности я чувствую липкую, удушающую хватку. Она не хочет меня спасти. Она хочет меня переделать. — Бедная моя девочка... — шепчет она, и в зеркале я вижу, как её губы кривятся в печальной, но решительной улыбке. — Теперь всё будет иначе. Никаких грязных хижин, никаких войн, никакого... Поттера. Он был лишь досадной ошибкой в твоей судьбе, Иса. Я замираю, позволяя ей водить гребнем по моим волосам. Внутри меня всё клокочет от ярости. Она оплакивает мою память, как будто это была болезнь, от которой меня изличили. Она видит во мне идеальную заготовку — чистую, покорную невесту для своего сына, которая укрепит их род и вернет величие Малфоям. — Ты станешь настоящей Малфой, — продолжает она, наклоняясь к моему уху. — Мы устроим свадьбу в саду. Ты будешь в белом шелке, с фамильными изумрудами Стоунвердов. Ты забудешь этот месяц как страшный сон. Ты будешь любить Драко, потому что он — твоя тихая гавань. Я смотрю на своё отражение. Пустые глаза, бледная кожа. Я киваю — медленно, заторможенно, как сломанная кукла. — Свадьба... — эхом отзываюсь я. — Это... хорошо? — Это прекрасно, милая, — Нарцисса прижимает мою голову к своей груди. Она не пойдет к Гарри. Она не отправит сову в Нору. Для неё Гарри — это яд, который почти убил её «дочь», и она счастлива, что этот «яд» наконец-то выведен из моего организма. Она верит, что делает благо. Она верит, что, скрывая правду о том, что я жива, она дарит мне жизнь. Но на самом деле она строит для меня золотую клетку, в которой я должна задохнуться. Нарцисса водит мягкой щеткой по моим волосам, и каждое движение отзывается в затылке тупой болью. Я сижу неподвижно, сложив руки на коленях, как послушная кукла, которой только что вставили новые стеклянные глаза. — Ты будешь самой прекрасной невестой, которую видел этот замок за последние сто лет, — шепчет она, и в её голосе столько искренней, и пугающей любви. Мне хочется вскрикнуть. Мне хочется оттолкнуть её руку и проорать в лицо: «Я не твоя кукла!». Но я только едва заметно наклоняю голову набок, имитируя кроткое любопытство. — Невеста... — пробую я слово на вкус, делая голос бесцветным. — Это значит... я всегда буду здесь? С вами? — Всегда, дорогая. Здесь тебя никто не обидит. Никаких войн, никакой боли. Только тишина и величие твоего рода. Она встает и идет к шкафу, доставая тяжелую шкатулку. Щелчок замка кажется мне выстрелом. Внутри на бархате лежат фамильные изумруды Стоунвердов — те самые, что носила и моя мать. Они холодные и зеленые... почти как его глаза. На секунду моё сердце совершает болезненный кувырок, и я боюсь, что Нарцисса услышит его бешеный стук. Я закрываю глаза, пряча вспышку боли. — Ой... — я прижимаю ладонь к животу, который снова скручивает спазмом. — Больно... Нарцисса тут же оказывается рядом. Она прикладывает прохладную руку к моему лбу. — Тише, маленькая. Это скоро пройдет. Тело просто протестует против того хаоса, в котором ты жила раньше. Я прикажу эльфам приготовить чай с успокаивающими травами и принести тебе теплую грелку. Она верит, что это «протест тела». Она не понимает, что мой организм буквально отторгает эту золотую клетку. Что каждая клеточка моей кожи зудит от желания сорвать этот шелк и сбежать в холодную ночную тьму, лишь бы подальше от их «заботы». Когда она уходит, чтобы отдать распоряжения, я остаюсь одна в этой роскошной комнате, залитой мягким светом свечей. Я встаю и подхожу к зеркалу. Красное платье идеально облегает мою фигуру, подчеркивая всё, что эти монстры разглядывали в гостиной. Я выгляжу как дорогая вещь, готовая к продаже. Я опускаю взгляд на свою ладонь. Буква «Г» под слоем пудры, которую нанесла Нарцисса, почти не видна. Но я чувствую, как она пульсирует. «Ты строишь мне рай, Цисси, — думаю я, глядя на свое отражение. — Но мой рай — это вонючая палатка в лесу, холодный ветер и шрам на лбу парня, который сейчас, наверное, сходит с ума. Твой рай — это моё кладбище. И я не дам тебе меня там похоронить». Я замечаю на туалетном столике маленькую шпильку для волос из чистого серебра. Острая. Тонкая. Это моё первое оружие. Маленькое, жалкое, но оно моё. Я чувствую, как тонкий металл холодит кожу, когда я осторожно заправляю шпильку за край шелкового чулка. Это маленькое предательство под слоями дорогой ткани. Нарцисса думает, что наряжает невесту, а на самом деле она вооружает пленницу. Живот скручивает очередной спазмом, резким и злым. Я непроизвольно вскрикиваю и оседаю на пуфик перед зеркалом, прижимая локоть к телу. — Элли! — Нарцисса тут же оказывается рядом, её лицо искажается от тревоги. — Пойдем попьем горячего чая.. — Я не хочу чай.. — Хорошо, милая. Если ты не хочешь... Я прикажу принести грелку с магическим теплом и настойку полыни. Это поможет унять боль. Она помогает мне дойти до огромной кровати, которая кажется мне плахой, застеленной шелком. Я ложусь, чувствуя, как шпилька в чулке слегка царапает бедро. Эта боль отрезвляет. Она настоящая. В отличие от этой комнаты, от этого платья и от этой фальшивой материнской заботы. Когда Нарцисса наконец гасит свечи, оставляя лишь слабый свет камина, и выходит, я остаюсь наедине со своей агонией. Живот тянет, поясница разламывается, а в голове — набатом бьется его имя. Гарри. Я достаю шпильку. В слабом отблеске пламени серебро тускло мерцает. Я не стану вскрывать замок — это слишком глупо, меня поймают на первом же повороте. Но я подношу острый конец к деревянной стойке кровати, скрытой тяжелым балдахином. Стиснув зубы, чтобы не застонать от очередного спазма, я начинаю выцарапывать крошечные черточки. Одну за другой. «Я жива. Я жива. Я жива». Это мой личный календарь в аду. Каждый день, который я проживу, не сойдя с ума по-настоящему, будет отмечен здесь. Внезапно дверь приоткрывается. Я мгновенно прячу шпильку под подушку и замираю, притворяясь спящей. В комнату проскальзывает тень. Это не Нарцисса. Это Драко. Он подходит к кровати и садится на край, думая, что я сплю. Я чувствую, как матрас прогибается под его весом. Он протягивает руку и осторожно, едва касаясь, убирает прядь волос с моего лица. — Если бы ты только знала, как я тебя ненавижу за то, что ты заставляешь меня чувствовать себя монстром, — шепчет он, и его голос дрожит от слез. Я лежу неподвижно, стараясь сделать дыхание максимально ровным и глубоким. Сердце колотится о ребра, как пойманная птица, но я заставляю каждый мускул своего лица оставаться расслабленным. Под подушкой пальцы всё еще сжимают серебряную шпильку Драко сидит так близко, что я чувствую запах дорогого одеколона и едва уловимый шлейф огневиски. Он сорвался. Напился, чтобы заглушить то, что осталось от его совести. — Ты такая спокойная, когда спишь, — шепчет он, и его пальцы невесомо скользят по моей скуле. — Словно ничего не было. Словно нет этих подвалов, нет меток на руках... Словно ты действительно забыла его. Я чувствую, как его рука дрожит. По матрасу проходит легкая вибрация — он опирается на локоть, наклоняясь ниже. — Я ведь всегда хотел, чтобы ты смотрела на меня так, как на него, — его голос становится горьким, надтреснутым. — Но теперь ты смотришь в пустоту. Мать говорит, это дар. Она говорит, что теперь я смогу «написать» на твоем сердце своё имя. Но это ложь, Элли. Я вижу, что ты — пустая оболочка. И самое страшное... мне всё равно. Я готов любить даже эту тень, лишь бы ты не досталась ему. Но самое больное это то.. что ты не сможешь снова дерзить мне как всегда. Не будет той самой Элли.. Очередной спазм в животе прошивает меня насквозь. Я до боли прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не вскрикнуть и не выдать себя. Кровь наполняет рот металлическим привкусом. Боль отрезвляет. Она помогает мне не сорваться и не вонзить шпильку ему в глаз прямо сейчас. — Лорд доволен, — продолжает Драко, и его шепот становится еще тише, почти неразличимым. — Завтра приедет твой отчим. Ритуал Слияния... Ты официально перестанешь быть Стоунверд. Ты станешь частью моей семьи, Элли. Навсегда. Никто не придет за тобой. Поттер... — он прерывисто вздыхает, — Поттер сдался. Весь Орден считает, что ты прах Я чувствую, как на моё одеяло падает его слеза. Одна. Горячая. — Прости меня, — шепчет он, склоняясь к самому моему уху. — Но я не отпущу тебя. Даже если мне придется держать тебя в этой коме до конца дней. Он сидит так еще долго, охраняя мой «сон», пока наконец не встает и тихо, прихрамывая, не выходит из комнаты. Щелчок замка — и я резко открываю глаза. В комнате темно, только угли в камине тлеют багровым, как глаза Лорда. Внутри меня всё кипит. «Сдался?» — думаю я, сжимая шпильку так, что серебро впивается в кожу. — «Гарри не сдается. Никогда». Но новости меня пугают. Завтра. У меня осталось меньше суток, прежде чем они сделают со мной что-то необратимое. Ритуал Слияния — это не просто свадьба. Это магическая кастрация души. Я сажусь в кровати, игнорируя боль в животе и слабость. Мне нужно действовать. Если Драко так пьян и раздавлен горем, значит, его бдительность на нуле. План созревает мгновенно, холодный и расчетливый. Ритуал Слияния — это древняя, капризная магия крови. Она требует идеального баланса. Если «сосуд» поврежден, если плоть истощена лихорадкой или болезнью, магия просто не приживется, она выжжет и алтарь, и жреца. Я должна стать не просто «сломленной», я должна стать непригодной. Утром, когда первые лучи солнца едва коснулись тяжелых штор, я начала действовать. Я достаю серебряную шпильку и с силой прижимаю её к ладони, в то самое место, где скрыта буква «Г». Боль прошивает руку, но я не останавливаюсь. Мне нужно вызвать воспаление, мне нужна лихорадка. Я начинаю часто и прерывисто дышать, накручивая себя, вызывая паническую атаку. Живот и так разрывается от спазмов, и я использую эту реальную боль, чтобы довести себя до исступления. Когда замок щелкает, я уже не просто лежу — я бьюсь в мелкой, судорожной дрожи, а моё лицо покрыто испариной. В комнату входит Нарцисса, а за ней — мой отчим. — Элли? Пора вставать, дорогая, — голос отчима звучит властно, но тут же осекается. Я издаю хриплый, сдавленный стон и заваливаюсь на бок. Мои губы пересохли, глаза закатились. Нарцисса вскрикивает и бросается к кровати, прикладывая руку к моему лбу. — Люциус! Стоунверд! Она горит! — её голос дрожит от ужаса. — У неё сильнейший жар! Тело всё в пятнах, её трясет... Отчим подходит ближе, его лицо искажается от ярости. Он хватает мою руку, ту самую, израненную, и я намеренно вскрикиваю, имитируя бред. — Гарри... холодно... не уходи... — шепчу я, путая следы, зная, что в бреду мне простят эти слова. — Идиотка! — рычит отчим, отбрасывая мою руку. — Ритуал назначен на полночь! Луна будет в зените! — Какой ритуал?! — Нарцисса оборачивается к нему, и её глаза сверкают праведным гневом. — Ты хочешь убить её? В таком состоянии магия Слияния просто разорвет её сердце! Вы не получите ни силы, ни союза. Вы получите труп на алтаре! В комнату вбегает Драко, бледный и помятый после ночи. Он замирает, глядя на мои «судороги». — Мама, что с ней? — Лихорадка, — отрезает Нарцисса. — Видимо, её организм не выдержал зелий и истощения. Ей нужен покой и лечебные чары. Месяц, а может и два, пока её кровь не очистится и не наступит следующее полнолуние. Раньше проводить Слияние — самоубийство. Отчим со злостью бьет кулаком по спинке кровати. — У нас нет двух месяцев! Лорд ждет! — Тогда объясняй Лорду сам, почему его «оружие» взорвалось у него в руках, — ледяным тоном отвечает Нарцисса, накрывая меня вторым одеялом. — Уходите. Все вон! Когда дверь закрывается, я чувствую, как Нарцисса осторожно обтирает мой лоб влажным полотенцем. Я выиграла время. Два месяца. Два месяца, чтобы найти способ сбежать Я закрываю глаза, погружаясь в имитацию сна. Под одеялом моя здоровая рука сжимает простыню. «Два месяца, Гарри. Я дала нам еще два месяца. Пожалуйста... найди меня раньше, чем луна снова станет круглой». *** Два месяца — это целая жизнь, если уметь превращать каждый день в ювелирную игру. Я поняла: моя главная сила сейчас не в палочке, а в их собственной потребности верить, что они меня «исцелили». Я начала менять тактику. Утром, когда лихорадка (которую я мастерски поддерживала, незаметно расцарапывая рану) начала спадать, я не проснулась прежней колючей Элли. Я проснулась «Элли-куклой», которая очень хочет понравиться своим хозяевам. Когда Нарцисса вошла с подносом, я не отвернулась к стене. Я слабо улыбнулась ей — той самой улыбкой, которой улыбалась в детстве. — Цисси... — прошептала я, протягивая к ней дрожащую руку. — Мне снились птицы. Красивые, белые. Они пели, что здесь безопасно. Я видела, как у неё в глазах промелькнул восторг. Она поставила поднос и почти бегом бросилась ко мне, сжимая мои ладони. — Да, дорогая! Здесь ты дома. Птицы не лгут. День за днем я «вспоминала» то, что им было выгодно. Я просила Драко почитать мне старые сказки Барда Бидля. Я позволяла ему держать меня за руку часами, делая вид, что его прикосновения дарят мне покой. Внутри меня всё кричало от омерзения, но лицо оставалось безмятежным. — Ты сегодня такая... настоящая, — прошептал Драко однажды вечером, когда мы сидели в саду под присмотром двух Пожирателей. — Ты почти не смотришь в ту сторону, на запад... где Хогвартс. — Хогвартс? — я наклонила голову, прищурившись, словно пыталась вспомнить скучный урок. — Там было слишком шумно. И холодно. Здесь, с тобой, мне теплее. Я видела, как он расцветает. Он начал терять бдительность. Он перестал запирать дверь на три засова, оставляя только один. Он начал приносить мне новости о внешнем мире, думая, что я их не понимаю. — Поттер совсем сдал, — бросил он как-то, следя за моей реакцией. — Говорят, он бродит по лесам как безумный. Орден почти распался. Я заставила себя равнодушно пожать плечами, хотя сердце пропустило удар. «Держись, Гарри. Я просто играю роль», — молила я про себя. К концу первой недели я добилась главного: Нарцисса разрешила мне выходить из комнаты без охраны, только в сопровождении Драко. Я стала «своей». Я сидела с ними за ужином, слушала их планы, запоминала имена связных и пароли, которые они обсуждали, считая меня безмозглой декорацией. Я втиралась к ним под кожу, как медленный яд. Я стала идеальной невестой, идеальной дочерью... и самым опасным шпионом в самом сердце врага. Однажды вечером, когда Драко отвлекся на разговор с отцом, я незаметно стащила со стола маленький серебряный нож для писем. Теперь у меня была не только шпилька. *** Ночь перед моим семнадцатилетием выдалась душной. Луна почти вошла в полную фазу — ту самую, которой они так ждали для ритуала. Живот уже не болел (ну потому что месячные прошли), силы вернулись, а в чулке, рядом со шпилькой, теперь покоился серебряный нож. Я проскользнула за дверь. Коридоры поместья ночью похожи на вены огромного спящего зверя. Я знала расписание патрулей: Яксли сейчас внизу, пьет с моим отчимом, Беллатриса охотится где-то в Лондоне. Моя цель — восточное крыло, там есть старое окно, чары на котором ослабли. Я почти дошла до поворота, когда из тени библиотеки вышел Люциус Малфой. Он держал в руке трость с набалдашником в виде змеи, и его взгляд был острым, как бритва. — Элли? — его голос прозвучал низко и угрожающе. — Почему ты не в своей постели? И почему на тебе дорожный плащ? Сердце рухнуло в пятки, но я не дала лицу дрогнуть. Я заставила свои зрачки расшириться, а руки — мелко задрожать. Я опустилась на пол прямо там, где стояла, обхватив плечи руками, и начала раскачиваться из стороны в сторону. — Птицы... — прошептала я, глядя сквозь него. — Они звали. Громко. На башню. — Какие птицы, девчонка? — он подошел ближе, подозрительно прищурившись. — Белые. Те, о которых говорила Цисси, — я подняла на него «пустые» глаза, полные слез. — Они сказали, что завтра... завтра я стану взрослой. Что завтра я принесу силу. Но небо... небо красное. Я хотела увидеть, не идет ли туман. Я боюсь тумана, (я его очень любила) Люциус. Он забирает мысли. Я потянулась к его мантии, имитируя детский испуг. — Не сердитесь... Я просто искала свет. В комнате слишком темно, и мне снилось, что я снова в том подвале. Я не хочу в подвал! Пожалуйста, отведите меня к Драко! Люциус замер. Его подозрительность сменилась брезгливым удовлетворением. Он увидел не беглянку, а сумасшедшую, которая бредит пророчествами и ищет защиты у его сына. Для него это было лучшим доказательством того, что «Слезы Забвения» стерли мою личность окончательно. Теперь он видел не ту грубую, стервозную Элли. Я лишь какую то девочку со слабым характером. — Глупая девчонка, — он почти милосердно коснулся моей головы тростью. — Тумана нет. Твой «свет» — в служении Лорду. Иди в свою комнату. Я сам провожу тебя. Он довел меня до двери. Я вошла, заперлась и прислонилась спиной к дубу, сползая на пол. Меня трясло. Еще секунда — и он бы заметил нож. Завтра мне семнадцать. Я стану совершеннолетней. На следующее утро замок гудел, как разворошенный улей. Моё семнадцатилетие. Для волшебника это момент, когда магия окончательно «взрослеет», встраиваясь в кровь и кости. Пожиратели видели в этом идеальное время для Ритуала Слияния — когда плод созрел, его легче всего сорвать. Я сидела перед огромным зеркалом в своей спальне. Нарцисса лично расчесывала мои волосы, вплетая в них мелкие белые цветы, которые пахли... смертью. На кровати лежало платье из тяжелого серебряного атласа, расшитое мелкими рубинами. — Сегодня ты станешь одной из нас, Иса, — прошептала Нарцисса, и её отражение в зеркале лучилось торжеством. — Совершеннолетие — это начало твоей новой, истинной жизни. Я послушно кивнула, глядя на свои руки. Внутри меня всё гудело. След Министерства должен был исчезнуть в полночь. Я чувствовала, как внутри меня медленно поворачивается невидимый ключ. — Я... я чувствую себя странно, — пробормотала я, прижимая ладонь к груди. — Словно внутри меня бьется еще одно сердце. Оно... оно горячее. — Это твоя сила, дорогая, — Нарцисса нежно поцеловала меня в макушку. — Не бойся её. Вечером, на алтаре, ты передашь её Драко, и вы станете единым целым. Больше никакого одиночества. Она вышла, чтобы закончить приготовления к «торжеству». Как только дверь закрылась, я вскочила. Нож в чулке, шпилька под подушкой. Я подошла к окну. Весь сад был заставлен столами, Пожиратели в нарядных мантиях уже прибывали, их маски зловеще поблескивали на солнце. Но было что-то еще. Я закрыла глаза и сосредоточилась на той самой «комнате» в своем разуме. И вдруг... я услышала его. Не голос, не слова. Это был ритм. Тук-тук. Тук-тук. Моё сердце билось в унисон с чьим-то еще. Гарри. Где-то там, в Норе или в лесу, он чувствовал то же самое. Моё совершеннолетие пробило брешь в той стене, которую возвели Пожиратели. Моя магия, достигнув пика, сама потянулась к нему, как компас к северу. Я подошла к шкафу и достала тяжелую хрустальную вазу. С силой швырнула её об пол. Осколки разлетелись во все стороны. — Ой! — закричала я, имитируя испуг. В комнату ворвался Драко. — Элли! Что случилось? — Я... я просто хотела переставить цветы, — я прикрыла лицо руками, делая вид, что плачу. — Я такая неуклюжая... Драко, здесь стекло! Я боюсь! Он бросился ко мне, обнимая за плечи. — Тише, тише... Всё хорошо. Я сейчас прикажу убрать. Пока он утешал меня, я почувствовала, как его палочка в кармане мантии прижалась к моему бедру. Так близко. Один рывок — и я вооружена. Но я знала: сейчас нельзя. Если я ударю его сейчас, я не выберусь из поместья, наполненного гостями. — Драко... — я подняла на него свои «пустые» глаза. — Скажи... а Поттер тоже будет на празднике? Ты говорил, что он сдался. Может, он придет поздравить меня? Драко вздрогнул, его лицо потемнело. — О нем больше не говорят в этом доме, Элли. Его нет. Он уже собирался позвать эльфов, чтобы убрать осколки вазы, как вдруг в коридоре раздался топот тяжелых сапог. Дверь распахнулась так, что ударилась о стену. На пороге стоял мой отчим, бледный как мел, а за его спиной маячил Люциус с перекошенным лицом. — Свадьбы не будет, — выплюнул мой отчим, сжимая в руке какой-то пергамент с печатью Министерства. Драко резко обернулся, его рука непроизвольно легла на эфес палочки. — Что? О чем вы? Лорд же одобрил... — Лорд в ярости! — рявкнул Люциус, входя в комнату и даже не глядя на меня. — В Министерстве вскрылась утечка. Эти идиоты из отдела обеспечения провалили операцию по легализации твоего брака с Элли. Всплыли старые протоколы Стоунвердов, которые мы считали уничтоженными. Если мы проведем ритуал сейчас, магический откат от «незаконного» Слияния ударит по всему поместью. Магия рода заблокирована на юридическом уровне древним заклятием её прабабушки Я замерла, боясь выдать торжество. Ты защитила меня даже из могилы. Она наложила на мой род «Спящее право»: пока наследнице не исполнится девятнадцать или пока Министерство официально не признает чистоту сделки, любая попытка украсть магию через брак приведет к взрыву. — И сколько ждать?! — выкрикнул Драко, переводя взгляд с отца на меня. — Два года, — отрезал отчим, с ненавистью глядя на меня. — До её девятнадцатилетия . Или пока мы не перепишем законы в Министерстве, а на это уйдут месяцы бюрократической войны с остатками оппозиции. Лорд приказал заморозить проект. Она остается здесь, под домашним арестом. Никаких алтарей. Никаких празднеств. Драко опустился на стул, закрыв лицо руками. Его мечта о «законном» обладании мной рассыпалась в прах прямо перед его носом. — Два года... — прошептал он.Я медленно опустилась на кровать, делая вид, что испугана этим шумом. Внутри меня всё пело. Два года! Это целая вечность в мире магии. За это время Гарри может перевернуть Британию. За это время я смогу изучить каждый кирпич в этом замке. — Птицы улетели? — тихо спросила я, глядя в окно на заходящее солнце. — Теперь будет... зима? Люциус лишь брезгливо фыркнул и вышел, увлекая за собой моего отчима. Драко остался. Он посмотрел на меня — в его глазах была такая смесь любви, злости и отчаяния, что мне стало почти смешно. — Ты никуда не денешься, Элли, — прошептал он, подходя к двери. — Время пролетит быстро. Я подожду. Я буду приходить к тебе каждый день, пока ты не начнешь узнавать меня по-настоящему. Он вышел и запер дверь. Один щелчок.Я подошла к зеркалу и стерла остатки фальшивой покорности с лица. Два года. Это мой шанс.