Часть 84

Я спускаюсь на кухню, стараясь сохранять лицо кирпичом, но это чертовски трудно, когда твой нос сияет, как маяк в тумане. Гарри уже там. Он схватил нож для чистки овощей с таким энтузиазмом, будто это не картофелина, а голова Волдеморта. Его начищенная до блеска розовая щека переливается в такт каждому энергичному движению руки. — О, посмотрите на это! — Джордж замирает с половником в руке. — Фред, ты видишь? Магия сработала! — Вижу, брат, — подхватывает Фред, бесцеремонно заглядывая мне прямо в лицо. — Теперь у них парный тюнинг. Элли, дорогая, твой нос теперь официально в одной цветовой гамме с физиономией Поттера. Это что, какой-то новый обряд обручения у Стоунвердов? Я со стуком роняю свою порцию картошки в ведро с водой. — Это… это статическое электричество! — выпаливаю я, чувствуя, как уши начинают гореть. — Поттер просто… он слишком близко подошел, и магия перескочила! Физика, ясно вам?! Гарри в этот момент отрывается от ведра. На его лице цветет такая ухмылка, что я готова запустить в него грязным корнеплодом. Он ловит мой взгляд, и его глаза за очками просто лучатся коварством. Молли отвернулась к плите, сосредоточенно помешивая соус, и в этот момент Гарри, пользуясь тем, что нас прикрывает гора грязной посуды, подается в мою сторону. — Слушай, — шепчет он, и его голос звучит так вкрадчиво, что у меня по спине пробегает стадо мурашек. — Раз уж носы сработали… мне вот интересно. А если я коснусь твоих губ… они тоже засияют? Ну, чисто для симметрии. Для «уравновешивания потоков» Я замираю, сжимая в руке скользкую картофелину. Моё сердце пускается в галоп. — Поттер, — шиплю я, не сводя глаз с широкой спины миссис Уизли. — Ты… ты не посмеешь. Здесь?! При всех?! У тебя совсем инстинкт самосохранения атрофировался? — Я — гриффиндорец, — он подмигивает мне, и его сияющий нос оказывается в опасной близости от моего. — Нам по статусу положено рисковать. Давай, Элли. Всего один маленький научный эксперимент. Вдруг розовый тебе идет больше, чем золотой? Он медленно сокращает расстояние, и я уже чувствую тепло его дыхания. Я зажмуриваюсь, готовая то ли ударить его, то ли… то ли поддаться этому безумию. Мои пальцы судорожно сжимают нож. — Гарри, дорогой, передай мне соль! — голос Молли раздается как гром. Я резко отшатываюсь, едва не перевернув ведро. Гарри мгновенно принимает невинный вид и протягивает солонку, а я… я стою и тяжело дышу, глядя на его довольный профиль. — Говнюк, — шепчу я, чувствуя, как на губах всё равно покалывает от несбывшегося эксперимента. — Ты играешь с огнем, Поттер. — Обожаю пожары, — бросает он мне через плечо, продолжая чистить картошку так, будто это самое веселое занятие на свете. *** Вечер в саду Норы был пропитан запахом влажной травы и догорающих фейерверков близнецов, которые до сих пор изредка постреливали над яблонями. Я сидела на скамье, зажатая между Гермионой и Джинни, и старалась изо всех сил не смотреть в сторону Гарри. Но это было практически невозможно, потому что я физически чувствовала его взгляд на своей коже. Гарри сидел на соседней скамье, рядом с Роном, но его корпус был развернут ко мне. Он смотрел не на Сириуса, который что-то увлеченно рассказывал, и даже не на Фреда с Джорджем, которые пытались поджечь самонаводящуюся сосиску. Он смотрел только на меня. И этот взгляд… он был тяжелым, горячим и совершенно нескромным. Я видела, как он медленно, дюйм за дюймом, начал пересаживаться. Сначала он просто подвинулся к краю своей скамьи, а потом, когда Рон отвлекся, и вовсе перебрался на нашу, втискиваясь рядом с Гермионой. — Поттер, тебе там места мало? — прошипела я, чувствуя, как его плечо прижалось к плечу Гермионы, а его колено оказалось всего в паре сантиметров от моего. — Ты сейчас бедной Гермионе ребра переломаешь своим напором! Гермиона только тихо хихикнула, демонстративно отодвигаясь еще на миллиметр, чтобы дать ему больше пространства. Предательница. — Мне здесь лучше видно, — невозмутимо ответил Гарри, — Я проверяю, не стерлись ли блестки. А то вдруг «эффект близости» прошел, и мне нужно… обновить контакт. — Я те обновлю! — я сердито запахнула поплотнее свой огромный рыжий свитер, но под столом (или, точнее, под скамьей) я почувствовала, как его нога «случайно» коснулась моей. Он прижался к Гермионе еще плотнее, фактически нависая над нашим краем скамьи. Его рука, лежащая на спинке, почти касалась моих волос. — Элли, ты такая колючая сегодня, — прошептал он, наклоняясь так близко, что его дыхание коснулось моей щеки. — Даже Джинни и Гермиона тебя не спасут. Ты ведь знаешь, что я всё равно найду способ добраться до «центра». — Поттер, ты невыносимый, озабоченный кентавр! — я попыталась отодвинуться к Джинни, но та только подтолкнула меня обратно, к самому эпицентру этого гриффиндорского безумия. — Перестань на меня так смотреть! Ты пугаешь садовых гномов! — Гномы потерпят, — Гарри снова подмигнул мне, и его пальцы на спинке скамьи невесомо коснулись моего плеча. Фред и Джордж, заметив эту сцену, синхронно заухали, изображая брачные танцы сов, а Рон просто закатил глаза, продолжая жевать свой пирог. Но мне было не до них. Я сижу, вжавшись в Гермиону так сильно, что, кажется, мы скоро станем одним целым, но Поттер… этот невыносимый, наглый, сияющий говнюк придвигается еще ближе. Он буквально вытесняет воздух из пространства между нами. Я чувствую тепло его плеча даже через этот колючий свитер Молли, и это тепло пугает меня больше, чем все дементоры Азкабана вместе взятые. Гермиона, эта предательница, внезапно вспоминает, что ей «срочно нужно обсудить с Роном рецепт подливки», и изящно выскальзывает со скамьи. Я остаюсь один на один с этим хищником в очках. Гарри медленно перехватывает инициативу. Его рука на спинке скамьи теперь не просто лежит — он осторожно наматывает на палец прядь моих волос. Я замираю, боясь пошевелиться, пока близнецы на другом конце сада заняты попытками заставить садового гнома светиться синим цветом. — Элли… — его голос звучит так низко, что у меня в животе начинается настоящий шторм. Он наклоняется к самому моему уху. Я чувствую его горячее дыхание, от которого по шее бегут мурашки, а кончик моего носа, я готова поклясться, снова вспыхнул золотом. — Знаешь, — шепчет он, и его губы почти касаются моей мочки, — я тут подумал… Если блестки передаются при соприкосновении носами, то представь, какой эффект будет, если я прижмусь к тебе всем телом. Без свитеров. Глубоко-глубоко, помнишь? Я хочу проверить, засияешь ли ты вся… или это только моя привилегия — видеть, как ты плавишься в моих руках. Мои глаза расширяются. В голове на секунду воцаряется абсолютная, звенящая пустота. Он… он только что это сказал?! При всех?! Пошляк.. — Поттер! — я вскакиваю со скамьи так резко, что она едва не переворачивается. — Ты… ты… Ты невыносимый извращенец! У тебя… у тебя мозг окончательно заплыл сливочным пивом! Я чувствую, как мои щеки горят ярче, чем все фейерверки Фреда и Джорджа вместе взятые. Я разворачиваюсь и, не разбирая дороги, несусь к дому, спотыкаясь о корни яблонь. — Я тебя ненавижу! — выкрикиваю я через плечо, уже добежав до крыльца. Гарри не двигается с места. Он сидит на скамье, откинувшись назад, и его ухмылка в свете луны выглядит просто триумфально. Он провожает меня взглядом, в котором нет ни капли раскаяния — только обещание. — Куда же ты, «Лисенок»? — долетает до меня его смеющийся голос. — Мы еще не закончили с теорией! Я влетаю в дом, захлопываю дверь и прислоняюсь к ней спиной, пытаясь отдышаться. — Говнюк, — шепчу я, прижимая ладони к пылающему лицу. — Какой же он говнюк. И тут я замечаю, что в моей руке зажат край его мантии, который я в панике оторвала (или он сам мне его отдал?), когда вскакивала. На черной ткани сияет крошечное золотое пятнышко. Я уже почти взлетаю по лестнице, когда чьи-то сильные руки подхватывают меня под локти. Я не успеваю даже выхватить палочку (которая, как выяснилось секунду назад, осталась лежать на проклятой скамейке!), как меня буквально заталкивают в узкую, пахнущую воском и старым деревом кладовку для метел. — Эй! Отпустите! — визжу я, но дверь с грохотом захлопывается, и я слышу щелчок засова. — Извини, принцеска, дорогая! — доносится из-за двери жизнерадостный голос Фреда. — Но уровень напряжения в саду начал плавить наши фейерверки. — Нам нужно охладить обстановку в коллективе! — подхватывает Джордж. — Посидите там, обсудите «глубокое заполнение» в тишине. Мы выпустим вас, когда Гарри перестанет светиться как маяк, а ты перестанешь шипеть как соплохвост! — Фред! Джордж! Клянусь трусами Мерлина, я вырву вам ноги и заставлю вас танцевать чечетку на собственных ушах! — я изо всей силы пинаю дверь ногой. — Откройте немедленно! Вы… вы… рыжие идиоты! Я превращу ваши уши в гнилые помидоры! В тесной темноте кладовки воцаряется тишина, нарушаемая только моим тяжелым дыханием. И тут… я чувствую это. Знакомое тепло прямо у себя за спиной. Запах дождя, пороха и пергамента. Я медленно оборачиваюсь. В узкую щель под дверью пробивается полоска света, и я вижу Гарри. Он стоит, прислонившись к стене между двумя «Чистометами», и его ухмылка в полумраке кажется просто ослепительной. — Ты… — я тычу пальцем в его грудь, стараясь не замечать, что мы стоим вплотную друг к другу. — Это ты подстроил! Ты подговорил этих двух террористов! — Элли, — он перехватывает мой палец и мягко прижимает его к своим губам. — Ты переоцениваешь мои организаторские способности. Но я должен признать: у близнецов отличное чувство момента. — У них чувство такта как у стада акромантулов! — я пытаюсь отстраниться, но упираюсь спиной в метлу, которая с сухим треском задевает полку. — Выпусти нас! Поттер, сделай что-нибудь! Ты же «Избранный», разнеси эту дверь к чертям! — Зачем? — он делает шаг вперед, и я оказываюсь зажатой между ним и стеллажом с чистящими средствами. — Мне здесь нравится. Тишина. Темнота. И ты, которая наконец-то не может убежать, когда я говорю тебе что-то… важное. — Я тебя ненавижу, — шепчу я, чувствуя, как по щекам снова ползет жар, а кончик носа начинает предательски пульсировать золотом. — Ты пользуешься моментом. Ты… ты говнюк. — Самый большой говнюк в Норе, — соглашается он, наклоняясь так низко, что его лоб касается моего. — Но признай, лисеночек… тебе ведь тоже хотелось, чтобы они закрыли эту дверь с той стороны. — Ни капельки! — вру я, задирая подбородок, но мои руки сами собой находят ворот его мантии. — Я просто… я просто жду, когда ты признаешь, что твои шуточки про «глубокое заполнение» — это верх неприличия! — Признаю, — выдыхает он. — Это было ужасно. Хочешь, я заглажу вину… практически? Я открываю рот, чтобы выдать очередную угрозу близнецам, но Гарри сокращает последние миллиметры между нами. Чувствую, как его дыхание опаляет мои губы, и в голове на долю секунды вспыхивает предательская мысль: «Ну же, Поттер, чего ты ждешь?». Но тут же перед глазами встает его торжествующая физиономия, и осознание того, что я зажата в кладовке для швабр, как какая-то легкая добыча, бьет в мозг посильнее любого «Остолбеней». Он придвигается еще на миллиметр — Ну что, Элли? — шепчет он, и его рука осторожно ложится мне на талию. — Сдаешься? — Сдаюсь?! — взрыкиваю я, и прежде чем он успевает моргнуть, я резко вскидываю руку ХЛЫСЬ! Вторая за неделю пощечина звонко отскакивает от его щеки, рикошетом ударяясь о деревянные ручки метел. Гарри отшатывается, едва не сбив полку с полиролью для древесины. Его очки снова съезжают набок, а на левой щеке — в дополнение к правой — начинает медленно проступать отчетливый розовый след. — Да как ты смеешь! — шиплю я, тыча пальцем ему в грудь. — Зажать меня в кладовке?! Использовать этих рыжих террористов?! Шептать мне эти свои… эти свои грязные гриффиндорские штучки?! Говнюк! Озабоченный кентавр! Я хватаюсь за ручку двери и начинаю яростно её дергать. — Фред! Джордж! Если вы сейчас же не откроете, я клянусь, я превращу вашу комнату в болото с пиявками! Гарри стоит неподвижно. Он медленно поправляет очки, прикладывает ладонь к горящей щеке и… начинает смеяться. Сначала тихо, а потом во весь голос, запрокинув голову. — Ты… ты сумасшедшая, Стоунверд! — выдавливает он сквозь смех, и его глаза сияют таким восторгом, будто я только что подарила ему кубок по квиддичу. — Две пощечины за неделю! Кажется, я скоро стану единственным человеком в Ордене с симметричным румянцем. — Это не смешно! — я оборачиваюсь к нему, задыхаясь от возмущения. — Ты… ты должен злиться! Ты должен обидеться и уйти! — Обидеться? — он делает шаг ко мне, и его ухмылка становится просто невыносимой. Теперь обе его щеки сияют розовым в полумраке. — Элли, ты только что ударила Избранного в кладовке для метел. Это самое яркое событие в моей жизни с момента побега из поместья. Ты потрясающая. — Я тебя убью, — стону я, закрывая лицо руками. — Я тебя просто уничтожу. В этот момент дверь распахивается, и на пороге появляются близнецы с фонариками. — О-о-о! — хором тянут они. — Смотри, Джордж, у Гарри теперь комплект! — Фред указывает на его лицо. — Элли, ты ювелир. Такая точность! — Мы думали, вы там будете миловаться, — притворно вздыхает Джордж, — а вы продолжаете практиковать контактные виды спорта. Я вылетаю из кладовки, едва не сбив их с ног. — Уйдите с дороги! — кричу я, несясь к лестнице. — Поттер, не смей идти за мной! Приложи лед! Приложи сразу два куска льда! Гарри выходит следом за мной, потирая лицо и сияя так, что его видно за версту. *От лица Гарри* Утро в Норе началось с того, что Сириус едва не подавился яичницей, когда я зашел на кухню. Он замер с вилкой в руке, медленно протер глаза, а потом начал трястись в беззвучном хохоте, от которого его стул опасно заскрипел. — Сохатик… — выдавил он, указывая на мое лицо. — Я, конечно, знал, что ты любишь экстрим, но получить вторую пощечину за двенадцать часов — это уже не ухаживание. Это гладиаторские бои. Я невозмутимо уселся за стол, чувствуя, как левая щека горит не меньше правой. Ухмылка сама собой лезла на лицо, хотя челюсть немного ныла. (Мой сильный лисенок) — Это был… обмен мнениями в ограниченном пространстве, — бросил я, потянувшись за тостом. В этот момент на кухню вошла Элли. Она выглядела так, будто готова была провалиться сквозь землю, но при этом гордо задрала подбородок. Увидев меня с «симметричным тюнингом», она на секунду запнулась, а её щеки мгновенно стали пунцовыми. — Поттер, — прошипела она, проходя мимо. — Приложи холодное. Ты пугаешь посуду своей… эмоциональностью. — О нет, Элли, дорогая, — Сириус встал, по-хозяйски положил мне руку на плечо и кивнул в сторону двери. — Гарри, нам нужно поговорить. Мужской разговор. О «технике безопасности» при обращении с редкими и взрывоопасными артефактами… то есть ведьмами. Мы вышли на задний двор. Сириус прислонился к покосившемуся забору, достал трубку и посмотрел на меня с нескрываемым восторгом. — Послушай, Гарри. Я прошел через многое. Я видел, как Лили гоняла твоего отца по всему замку, но она никогда не прикладывала его так качественно дважды подряд. Ты что, специально нарываешься? — Она живая, Сириус, — я коснулся пальцами горящей кожи, и мои глаза блеснули азартом. — Понимаешь? Она больше не та тень из Мэнора. Когда она бьет меня, она делает это от души. Она злится, она смущается, она… она настоящая. И мне это нравится чертовски больше, чем её молчание. — О, я вижу, — Сириус хмыкнул, выпуская колечко дыма. — Тебе это нравится настолько, что ты готов превратить свое лицо в отбивную. Но совет бывалого пса: в следующий раз, когда решишь зажать её в кладовке, надень хотя бы шлем для квиддича. Или… — он заговорщицки понизил голос, — попробуй сначала просто спросить. Стоунверды ненавидят, когда за них что-то решают. Дай ей почувствовать, что это ОНА тебя выбрала, а не ты её «спас». Я призадумался, глядя на окно комнаты Элли, где только что дернулась занавеска. Она подслушивала. Я был уверен в этом на все сто процентов. — Выбрать, говоришь? — я снова ухмыльнулся, на этот раз мягче. — Посмотрим. Но боюсь, Сириус, что спокойные методы — это не про нас. *** Я решил, что с меня хватит. Если пощечины — это её способ держать дистанцию, то я выстрою между нами целую ледяную стену. Совет Сириуса про «дать ей выбрать» отозвался во мне странным азартом. Весь день я заставлял себя не смотреть в её сторону. Это было чертовски трудно. Внутри меня всё выло, требуя подойти, подколоть её, увидеть, как вспыхнут её глаза от возмущения. Все мои чувства это не влюбленность. А какая-то первобытная зависимость. Каждый раз, когда я слышу её голос, в груди словно затягивается узел. Я люблю её ярость, её острый язык, то, как она смешно морщит нос, когда злится. Но больше всего я люблю её настоящую — ту, что прячется за колючками и пощечинами. Я люблю ее.. На завтраке я вел себя как истинный аристократ. Никаких ухмылок. Никаких шуточек про «глубокое заполнение». — Доброе утро, Элли. Передай, пожалуйста, масло, — произнес я ровным, вежливым голосом, даже не взглянув на её сияющий золотом нос. Она замерла с ножом в руке, подозрительно прищурившись. Я чувствовал, как её взгляд буквально сверлит мою щеку, где еще виднелся бледный след её ладони. Но я продолжал спокойно жевать тост, обсуждая с Артуром конструкцию маггловских розеток. Весь день в Норе я был образцом благоразумия. Когда мы столкнулись в узком коридоре, я не стал прижимать её к стенке. Я просто… отступил, прижавшись к обоям, и вежливо кивнул. — Проходи, пожалуйста. Извини, если загородил путь. Элли остановилась, её рот смешно приоткрылся. — Поттер? Ты… ты что, головой ударился, когда падал из шкафа? Где твое обычное приветствие? — Я просто уважаю твое личное пространство, Элли, — ответил я, глядя куда-то поверх её головы. — Не хочу провоцировать новые… физические контакты. Хорошего дня. Я прошел мимо, и клянусь, я кожей почувствовал, как за моей спиной заискрило от её негодования. К вечеру она была уже на грани. Пока мы чистили котлы в саду, я демонстративно сел как можно дальше, увлеченно переговариваясь с Джинни. Элли швыряла щетку в котел с таким грохотом, что гномы в страхе попрятались в норы. — Гарри, ты какой-то… странный сегодня, — шепнула Джинни, хитро поглядывая на взбешенную Элли. — Просто повзрослел, — громко ответил я, зная, что Стоунверд слышит каждое слово. — Понял, что навязываться — это некрасиво. Лучше оставить человека в покое, если ему так комфортно. Я краем глаза увидел, как Элли сжала ручку котла так, что её пальцы побелели. Она явно не ожидала, что «озабоченный кентавр» внезапно превратится в ледяного принца. Внутри меня всё ликовало. Эта стратегия «безразличия» работала лучше любого приворотного зелья. Она привыкла бороться с моим напором, но она совершенно не знала, что делать с моей вежливостью. У меня всё натянуто, как струна на бешеной скрипке. Игнорировать ее — это самая изощрённая пытка, которую я когда-либо изобретал для самого себя. Каждый раз, когда Элли проходит мимо, обдавая меня запахом ванили и карамели, мне хочется сорваться, схватить её за плечи и встряхнуть. Но я держу маску. Все что я чувствую это гремучая смесь из обожания и желания довести её до белого каления. Я вижу, как она бесится, как её ноздри трепещут от ярости, и это пьянит сильнее любого огневиски. Настало время финального аккорда. Вечером в гостиной, когда все собрались у камина, я нарочно сел поближе к Джинни. Я чувствовал на себе испепеляющий взгляд Элли, которая сидела в кресле напротив, нервно перелистывая какую-то книгу. — Джинни, — произнёс я, и мой голос прозвучал чертовски мягко и доверительно, — помнишь ту поляну у ручья, про которую ты рассказывала? Я подумал... может, сходим туда завтра вдвоём? Погода обещает быть ясной, а мне очень нужно... сменить обстановку. Подальше от всех этих «сложных» домашних конфликтов. Я краем глаза заметил, как Элли замерла. Страница книги, которую она собиралась перевернуть, с хрустом надрвалась. — О, конечно, Гарри! — Джинни, святая душа (или она просто всё поняла?), просияла и подыграла мне. — Там сейчас очень красиво. Никаких лишних глаз. — Отлично, — я наконец-то соизволил взглянуть на Элли. Моё лицо было воплощением вежливого равнодушия. — Элли, ты не против? Мы заберём корзинку для пикника, так что на обед нас не ждите. Элли медленно закрыла книгу. Её глаза заискрились такой опасной искрой, что я на секунду испугался за сохранность своих очков. Она поднялась, швырнула книгу на диван и, не сказав ни слова, вышла из комнаты. Я выждал ровно десять секунд. Сердце колотилось в горле. — Извини, Джинни, я забыл... кое-что в коридоре, — бросил я и рванул следом. Я настиг её у самой лестницы на второй этаж. Там было темно, только одна тусклая лампа освещала пыльные портреты. Я не успел сказать и слова, как Элли резко развернулась, схватила меня за воротник моей мантии и с силой впечатала в стену. — Поттер! — прошипела она прямо мне в лицо. Её дыхание обжигало, а руки дрожали от ярости. — Ты... ты невыносимый, дешевый манипулятор! Какая еще поляна?! Какая еще Джинни?! Ты думал, что если перестанешь на меня смотреть, я не замечу твоих идиотских игр? Я прислонился затылком к стене и позволил своей самой ухмылке вернуться на лицо. — А что такое, Стоунверд? Я просто следую твоим правилам. Ты ведь не хочешь, чтобы я «соблазнял» тебя или «входил в твой магический центр». Джинни — прекрасный собеседник, она не дерется и не называет меня кентавром каждые пять минут. — Ты никуда не пойдешь с ней! — она придвинулась еще ближе, и её колено уперлось мне в бедро. — Ты мой говнюк, ясно тебе?! Мой! И если ты думаешь, что можешь вот так просто переключиться на другую, пока я тут... пока я тут... — Пока ты тут что? — я перехватил её руки, не давая ей снова меня ударить, и притянул к себе. — Пока ты тут боишься признать, что сходишь по мне с ума так же, как я по тебе? — Ненавижу тебя! — выдохнула она, но на этот раз вместо пощечины я почувствовал, как она судорожно вцепилась в мои плечи. Темнота на лестнице кажется осязаемой, тяжелой, наполненной электричеством, которое буквально искрит между нами. Элли прижата ко мне так плотно, что я чувствую каждый удар её сердца — быстрый, неровный, рваный. Мои руки сжимают её предплечья, и в этот момент я чувствую себя на вершине мира. Моя ухмылка в полумраке становится почти болезненной: я поймал её. Я заставил этого лисенка взорваться. — Так «твой говнюк», значит? — шепчу я, склоняясь к её губам так близко, что наши дыхания смешиваются в одно. — Элли, ты ведь понимаешь, что сейчас буквально расписалась в том, что тебе не всё равно? Твои глаза... они горят ярче, чем те фейерверки в Мэноре. Я жду. Я уверен, что сейчас она либо ударит меня (снова!), либо окончательно сдастся. Внутри меня всё поет от триумфального обожания. Я готов к любому её жесту. Я люблю её в этом гневе больше, чем в тишине. Да Мерлин я готов на колени перед ней упасть..! Но Элли делает то, чего я не ожидал. Она вдруг замирает. Вспышка ярости в её глазах мгновенно гаснет, сменяясь чем-то похожим на ледяной испуг. Она резко, с силой отталкивает меня в грудь, вырывая свои руки из моих пальцев. — Ни в чем я не расписывалась, Поттер, — её голос звучит плоско, холодно, как у той «куклы» из поместья. — Ты просто... ты просто перешел границы. Гуляй с кем хочешь. Хоть с Джинни, хоть с гиппогрифом из Запретного леса. Мне плевать. Она разворачивается и, не оглядываясь, взлетает по лестнице. Я слышу, как наверху с грохотом захлопывается дверь в комнату , и щелкает засов. Я остаюсь один в этой душной темноте. Единственная лампа на стене, не выдержав нашего напряжения, с тихим звоном лопается, осыпая пол стеклянной пылью. Я прислоняюсь затылком к стене и закрываю глаза. В груди — месиво из разочарование и еще более острого, невыносимого желания. Черт. Она снова ускользнула. Снова закрылась в своей раковине, как только почувствовала, что я подобрался слишком близко к её настоящим чувствам. — Упрямая... — шепчу я в пустоту коридора. — Какая же ты упрямая, Стоунверд. Я чувствую себя идиотом. Мой план с ревностью сработал на сто процентов, но результат оказался катастрофическим. Она не признала ревность — она её испугалась. И теперь она будет ненавидеть меня еще сильнее за то, что я заставил её это почувствовать. Но на моих пальцах всё еще осталось тепло её кожи. *** Я стою у порога Норы, поправляя лямку рюкзака, и чувствую себя последним подонком в радиусе всей Британии. В груди всё стянуло в тугой, болезненный узел. Я не спал ни минуты — всю ночь просидел на ступеньке перед её дверью, слушая тишину и надеясь, что засов щелкнет. Но Элли не вышла. Она заперлась там со своей гордостью и страхом, и эта тишина била меня сильнее, чем любая пощечина. — Ну что, Гарри? — Джинни подходит ко мне, поправляя куртку. Она смотрит на меня с сочувствием, в котором я сейчас совсем не нуждаюсь. — Ты уверен, что мы должны это делать? Элли утром выглядела так, будто готова проклясть даже чайник. — Должны, — отрезаю я, и мой голос звучит чужим и жестким. — Если я сейчас останусь, она решит, что победила. Что может и дальше отталкивать меня, как только я подхожу слишком близко. Пусть думает, что я ушел. Я специально говорю это громко, зная, что окно её комнаты открыто. Я чувствую её взгляд — колючий, злой, прожигающий мне затылок сквозь занавески. Сейчас — это чистый мазохизм. Я ухожу от неё, чтобы она поняла, как ей без меня паршиво. Но на самом деле это мне паршиво так, что хочется выть. Мы с Джинни идем по тропинке к ручью. Я не оборачиваюсь. Каждое дерево, каждый куст напоминают мне о том, как мы вчера стояли на лестнице. Руки всё еще помнят, какая она тонкая и сильная одновременно. — Ты ведь не со мной сейчас, Поттер, — тихо говорит Джинни, когда мы доходим до воды. — Ты там, в её комнате, споришь с ней в своей голове. — Я здесь, — вру я, опускаясь на траву и глядя на течение. — Я просто... устал. Устал пробивать стену, которую она строит каждый раз, когда я пытаюсь её обнять. Проходит час. Два. Солнце уже высоко, а внутри меня растет холодная, липкая паника. Я ждал, что она прибежит. Что она ворвется на эту поляну, назовет меня озабоченным кентавром и потребует вернуться домой. Но поляна пуста. Только шум воды и стрекот кузнечиков. Она не пришла. Мой план рассыпается в прах. Я сижу на траве, рассеянно кидая камешки в воду, и понимаю, какой я идиот. Я думал, что ревность вытолкнет её ко мне, а она просто закрылась еще глубже. Я чувствую себя так, будто сам захлопнул дверь в ту кладовку, только на этот раз я снаружи, а она — внутри. И у неё нет палочки, чтобы открыть замок. — Пойдем назад, — говорю я, поднимаясь. — Больше нет смысла здесь сидеть.ю Я иду к Норе. В голове только одна мысль: «Элли, ну почему ты такая упрямая?». Я захожу в дом, ожидая увидеть её на кухне, злую и прекрасную, но там только Молли, которая подозрительно молчит, глядя на меня. Я вхожу в свою комнату, захлопываю дверь и буквально валюсь на кровать, не снимая ботинок. Внутри всё горит от этого идиотского похода к ручью. Весь день я представлял, как она ворвется на поляну, как будет кричать, как я подхвачу её и... Но нет. Пустота. Тишина. — Черт бы тебя побрал, Стоунверд, — рычу я в подушку Я переворачиваюсь на спину и вдруг замечаю на тумбочке, прямо поверх стопки моих учебников, клочок пергамента. Моё сердце делает кульбит. Это её почерк — острый, летящий, с легким наклоном, который я узнаю из тысячи. Я хватаю записку, и пальцы мелко дрожат. «Поттер, надеюсь, вода в ручье была достаточно холодной, чтобы остудить твой пыл. Раз уж ты так занят „изучением природы“ с Джинни, я решила, что мне тоже не стоит киснуть дома. Ушла с Фредом и Джорджем в деревню — они обещали показать мне свои новые „Любовные лихорадки“ в действии. Фред сказал, что я — идеальный испытуемый, потому что у меня „иммунитет к говнюкам“. Не ищи нас до ужина. Наслаждайся пикником». Кровь приливает к лицу так быстро, что в глазах темнеет. Фред?! Она ушла с близнецами? Я сминаю записку в кулаке. В душе сейчас чистый лесной пожар. Я представляю, как Фред подмигивает ей, как он касается её руки, показывая свои дурацкие конфеты, как она смеется над его шутками... — «Иммунитет к говнюкам», значит? — я вскакиваю с кровати, чувствуя, как палочка в кармане вибрирует от моего гнева. — Ну уж нет. Я вылетаю из комнаты, едва не сбив Сириуса в коридоре. — Ого, Гарри! Ты чего такой красный? — хохочет он, прислоняясь к стене. — Пикник не задался или ты наконец-то прочитал её «прощальное письмо»? — Где они, Сириус?! — я почти кричу, поправляя очки, которые съехали от ярости. — Куда Фред её потащил?! — В «Кабанью голову», кажется, — Сириус выпускает облачко дыма и подмигивает мне. — Фред сказал, что Элли нужно «проветрить голову» от занудства. Кстати, Гарри, у Фреда отличный парфюм. И он умеет слушать, в отличие от некоторых. Я не дослушиваю. Я срываюсь с места, перепрыгивая через три ступеньки. Ты хочешь войны, Элли? Ты хочешь проверить, насколько сильно я могу ревновать? Ты это получишь. *** Я влетаю в «Кабанью голову» так, что дверь едва не слетает с петель, ударяясь о каменную стену. Внутри воняет старым элем и пылью, но мне плевать. Взгляд лихорадочно сканирует полумрак, пока не натыкается на дальний столик в углу, скрытый густыми тенями. И там они. Элли сидит на низком табурете, подавшись вперед, и — о Мерлин, я готов взорваться прямо на месте — она смеется. Искренне, запрокинув голову, так, что её шея кажется невыносимо беззащитной в тусклом свете свечей. А Фред… этот рыжий предатель сидит подозрительно близко. Он наклонился к ней, шепча что-то на ухо, и его рука — я вижу это отчетливо — лежит на спинке её стула, почти касаясь её плеча. Моя ревность в этот момент превращается в осязаемый физический вес в груди. Я чувствую, как магия кончиков пальцев покалывает, требуя выпустить «Экспеллиармус» прямо в физиономию друга. — Поттер? — Фред первым замечает меня. Его брови взлетают вверх, а на губах расплывается та самая ехидная ухмылка, которую я сейчас ненавижу больше всего на свете. — Ого, посмотрите, кто пришел! Наш лесной отшельник закончил изучать лишайники с Джинни? Элли мгновенно замолкает. Её лицо вытягивается, а в глазах вспыхивает смесь вины и… торжества. Да, она видит, в каком я состоянии. Она видит, как у меня ходят желваки и как я сжимаю кулаки. Она этого и хотела. — Гарри? — она вскидывает подбородок, принимая свой самый независимый вид. — Ты что здесь забыл? Твой пикник закончился слишком рано? Или Джинни надоело слушать про твои «героические» будни? Я медленно подхожу к их столику, игнорируя смешки Джорджа, который сидит напротив и явно наслаждается шоу. Я останавливаюсь прямо перед Фредом, глядя ему в глаза так, что он невольно убирает руку со стула. — Вставай, — мой голос звучит как скрежет металла по камню. — Элли, мы уходим. Сейчас же. — Мы? — она приподнимает бровь, и я вижу, как на её носу снова начинает пульсировать золотая блестка (да до сих пор мы не смогли это отмыть)— метка моей магии, которую она так и не смогла стереть. — По-моему, мы с Фредом обсуждали очень важный вопрос… маркетинга. Он как раз рассказывал, как «Любовная лихорадка» действует на тех, кто слишком много о себе воображает. — Маркетинг закончен, — я перехватываю её за запястье и рывком поднимаю с табурета. — Фред, если ты еще раз решишь «проветрить ей голову», я применю к тебе такие чары, что ты будешь до конца жизни пахнуть как флоббер-червь. — Ого, какие страсти! — хохочет Джордж. — Фредди, кажется, наш рыцарь впал в ярость! — Отпусти меня, говнюк! — шипит Элли, пытаясь вырваться, но я держу крепко. Я не дам ей больше играть в эти игры. Я буквально тащу её к выходу, чувствуя на себе взгляды всего паба. На улице уже стемнело, и морозный воздух бьет в лицо, но мне жарко. Я тащу её за собой в тень узкого переулка между «Кабаньей головой» и соседним покосившимся складом. Внутри меня всё клокочет от этой нелепой, сжирающей ревности, но стоит нам оказаться в тишине, как Элли резко вырывает руку. Я замираю, приготовившись к третьей пощечине за сутки. Закрываю глаза, ожидая удара, но вместо него слышу лишь возмущенный, почти жалобный вдох. — Поттер! — она не кричит, но её шепот звенит от негодования. — Ты… ты просто невозможный пещерный тролль! Ты хоть понимаешь, как это выглядело со стороны? Ты ворвался туда, распугал всех посетителей, едва не проклял Фреда, который, между прочим, угостил меня самым вкусным сливочным пивом с имбирем! Я открываю глаза и вижу, что она стоит передо мной, смешно надув губы и скрестив руки на груди. Её нос — тот самый, с моей «меткой» — забавно сморщился. Она не выглядит опасной. (Тоесть выглядит) Она выглядит… милой. До боли, до дрожи в коленях милой в этом своем праведном гневе. — Имбирь, значит? — я делаю шаг к ней, и моя ухмылка возвращается, но теперь в ней больше нежности, чем яда. — И тебе очень понравилось, как он шептал тебе на ухо свои маркетинговые стратегии? — Он рассказывал анекдот про Грюма и дементора! — она топнула ножкой, и этот звук в тишине переулка прозвучал так по-детски, что я едва не рассмеялся. — А ты… ты вел себя как… как дракон, у которого пытаются стащить любимую золотую монетку! Это было грубо, Поттер! Это было совершенно не по-джентльменски! У меня теперь на запястье останется след от твоих пальцев, и я буду всем говорить, что ты — домашний тиран! — Говори, — я сокращаю расстояние, прижимая её к холодной каменной стене. Мои руки ложатся на стену по обе стороны от её головы, беря её в плен. — Говори что угодно, Стоунверд. Но Фред больше не будет сидеть так близко. Никто не будет. Я вижу, как её возмущение мгновенно сменяется той самой растерянностью, которую я так люблю. Она сглатывает, глядя на мои губы, и её руки, которые только что были сжаты в кулаки, теперь робко касаются моей груди, замирая над сердцем. — Ты говнюк, — шепчет она, и в её глазах я вижу отражение фонарей Хогсмида. — Самый большой, ревнивый, невыносимый говнюк в истории. Ты сорвал мне вечер… ты заставил меня мерзнуть здесь… и ты до сих пор не извинился. — Я не буду извиняться за то, что хочу быть единственным, кто заставляет тебя так смеяться, — я наклоняюсь еще ниже, чувствуя, как её пальцы судорожно сжимают мою мантию. — И если для этого мне нужно быть троллем — я им буду. — Я тебя… — она запинается, и я чувствую, как её дыхание становится прерывистым, — я тебя просто презираю за твою уверенность. — Ври больше, — выдыхаю я ей в губы, и в этот раз я не дам ей убежать. Мои руки, которые секунду назад были готовы разнести половину Хогсмида , теперь действуют сами по себе — медленно, почти благоговейно. Я осторожно, едва касаясь, провожу кончиками пальцев по её недной щеке. Кожа на ощупь как лепесток белой розы, чуть влажная от холодного воздуха и пылающая от смущения. Внутри меня всё переворачивается. Я смотрю на неё и чувствую, как моё дыхание сбивается, становясь рваным и тяжелым. Каждая черточка её лица в этом полумраке кажется мне священным манускриптом, который я наконец-то получил разрешение прочесть. Мой большой палец медленно очерчивает контур её нижней губы. Она вздрагивает, и этот крошечный импульс отдается во мне электрическим разрядом. Я чувствую, как её губы, только что выдававшие гневные тирады, теперь мягко подаются навстречу моему прикосновению. — Лисенок… — шепчу я, и мой голос срывается, становясь совсем хриплым. Я не могу оторвать взгляда от её лица. Моя улыбка окончательно исчезла, уступив место какому-то пугающему, глубокому обожанию. Я чувствую себя так, будто стою на краю обрыва и добровольно шагаю в бездну. В голове пульсирует только одна мысль: «Она жива. Она здесь. Она моя». Я наклоняюсь еще ниже, вдыхая её запах — имбирь, сливочное пиво и тот самый неповторимый аромат карамели, который сводил меня с ума целых 7 лет. — Гарри… — её шепот звучит так сладко, так надломлено Она произносит моё имя так, будто вкладывает в него всё то, что не могла сказать в плену, всю ту боль и всю ту нежность, которую прятала за своими пощечинами. Это «Гарри» звучит как заклинание, которое связывает меня по рукам и ногам крепче любых цепей Малфой-мэнора. Я чувствую, как её маленькие ладошки скользят по моей груди, судорожно сжимая ткань мантии у самого сердца. Она не отталкивает меня. Наоборот. Она льнет ближе, ища тепла. — Ты невозможен, — выдыхает она мне в самые губы, и я чувствую, как её ресницы щекочут мою кожу. — Ты просто невозможный говнюк, Поттер. Я закрываю глаза, и в этот момент окружающий мир — с его грязными мостовыми Хогсмида, вонью старого эля и вечной войной — просто перестает существовать. Есть только её пальцы, которые несмело, почти невесомо скользят по моему затылку, запутываясь в вечно растрепанных волосах. Господи, это наслаждение почти физически больно. Каждое движение её маленькой ладони отзывается во мне электрическим разрядом, который бежит вниз по позвоночнику, заставляя колени предательски подгибаться. Я чувствую, как она осторожно сжимает пряди на моем затылке, притягивая меня чуть ближе, и я непроизвольно издаю низкий, гортанный звук, похожий на стон. — Элли… — выдыхаю я ей в самые губы, и моя голова сама собой опускается на её плечо. Я буквально плавлюсь под её руками. Я готов стоять так вечность, чувствуя тепло её кожи и то, как она перебирает мои волосы, словно пытаясь распутать все узлы в моей голове. В животе не просто бабочки — там целый рой, который сходит с ума от близости её дыхания. Я чувствую, как она неосознанно подается вперед, и её мягкая грудь прижимается к моей мантии. Мы стоим в этом вонючем переулке, но для меня это самый чистый и правильный момент в жизни. — Ты… ты такой горячий, Поттер, — шепчет она мне в ухо, и её голос звучит сладко, с той самой надломленной ноткой, от которой у меня сносит крышу. — Твоя голова… она вечно как гнездо, но почему-то мне совсем не хочется её отпускать. Я только крепче прижимаю её к стене, утыкаясь носом в её шею, вдыхая запах карамели и имбиря. — Не отпускай, — хриплю я. — Пожалуйста, никогда не отпускай… И вот, когда я уже чувствую, что грань между «просто стоять рядом» и «поцеловать её до потери пульса» стерлась окончательно… БА-БАХ! Дверь «Кабаньей головы» распахивается с таким грохотом, будто в неё врезался разогнавшийся кентавр. — БЕРЕГИСЬ, ФРЕДДИ! ОНО ВЗЛЕТАЕТ! — орет Джордж, вываливаясь на улицу в облаке розового дыма. — ОСТОРОЖНО, ДАМЫ И ГОСПОДА! ЛЕТАЮЩИЙ НАВОЗНЫЙ ПИРОГ ПРЯМОГО ДЕЙСТВИЯ! — вторит ему Фред, выносясь следом с какой-то бешено вращающейся коробкой в руках. Элли вздрагивает и с такой силой отталкивает меня, что я едва не влетаю головой в мусорный бак. Она мгновенно отскакивает на три метра, лихорадочно приглаживая волосы и поправляя шарф. — Ой! Смотри-ка! — Фред замирает, переводя взгляд с меня на Элли. — А мы тут… э-э… тестируем аэродинамику органических отходов. — А вы, кажется, тестировали аэродинамику обнимашек в тени? — подмигивает Джордж, подозрительно оглядывая мой растрепанный вид. — Гарри, у тебя очки на боку. И вид такой, будто тебя только что переехал гиппогриф любви. — Мы просто… мы обсуждали… — Элли запинается, и её взгляд мечет молнии в сторону близнецов. — Мы обсуждали технику безопасности! Поттер опять вел себя как идиот! Я поправляю очки и чувствую, как моя ухмылка возвращается на лицо, хотя внутри я готов проклясть Фреда и Джорджа до седьмого колена. — Да, — бросаю я, глядя на Элли, которая пытается казаться ледяной леди, хотя её пальцы всё еще дрожат. — Очень глубокая теория была. Жаль, практика прервалась… техническими неполадками. Мы идем по заснеженной тропинке в сторону Хогвартса, и я нарочно прижимаюсь плечом к Элли, чтобы чувствовать ее тепло. Мои пальцы все еще покалывает от того, как она касалась моих волос, а в голове до сих пор звучит ее сладкое «Гарри». Мое обожанип к ней сейчас настолько плотное, что его можно потрогать руками. Я иду с такой наглой ухмылкой, что любой встречный Пожиратель, наверное, саморасщепился бы от одного моего вида. Впереди, у развилки, я замечаю знакомую компанию. Симус Финниган и Дин Томас стоят у ограды, кутаясь в шарфы и о чем-то негромко переговариваясь. У них такой понурый вид, что издалека они напоминают двух плакучих ив. Элли, заметив их, инстинктивно прячется за мою спину, натягивая капюшон мантии пониже. Она все еще не готова к официальным явлениям народу, и я чувствую, как ее маленькая ладошка судорожно вцепляется в мой локоть. — Гарри? — Симус поднимает голову, и его лицо мгновенно вытягивается от сочувствия. Они подходят ближе, и я вижу, как Дин тяжело вздыхает, глядя на мои растрепанные волосы. Они ведь думают, что я всё еще тот сломленный пьяница из «Кабаньей головы». — Слушай, друг, — Симус кладет руку мне на плечо, и его голос дрожит от искренней горечи. — Мы всё хотели сказать... в общем, прими наши соболезнования. Мы до сих пор не можем в это поверить. Элли... она была сердцем нашей компании. Без неё в гостиной Гриффиндора как будто выключили свет. Мы каждое утро ждем, что она спустится к завтраку... Дин кивает, шмыгая носом. — Мы вчера ходили к озеру, оставили там цветы. Знаешь, Гарри, мир — несправедливое дерьмо. Забирает лучших. Мы не можем смириться с её смертью, честно. Нам так жаль тебя... Я чувствую, как Элли за моей спиной издает какой-то странный звук — то ли смешок, то ли возмущенный выдох. Моя ухмылка становится просто невыносимо широкой. Я смотрю на парней сквозь очки, и в моих глазах пляшет такой коварный огонек, что Симус даже отступает на шаг, нахмурившись. — Ты... ты чего улыбаешься, Гарри? — недоуменно спрашивает он. — Ты совсем рассудок потерял от горя? — О нет, Симус, — тяну я, наслаждаясь моментом. — Я просто подумал, что «свет» в гостиной, возможно, скоро снова включат. Элли, ты как думаешь? Я делаю шаг в сторону, открывая «обзор». Элли смущено прячется под капюшоном — Птицы говорят, что цветы у озера были очень милыми, парни, — произносит она своим обычным, чуть ворчливым голосом. — Но я бы предпочла коробку сахарных перьев. Симус замирает с открытым ртом. Его палочка выпадает из рук прямо в сугроб. Дин бледнеет так сильно, что его лицо становится почти прозрачным, и он начинает медленно креститься, как маггл, увидевший привидение. — Э-э... Элли? — Симус издает звук, похожий на писк придавленного пикси. — Ты... ты привидение? Гарри, ты вызвал её дух?! Она... она прозрачная? — Я тебе сейчас дам «прозрачную»! — Элли выступает вперед, подбоченившись, и я вижу, как она снова превращается в ту самую невыносимую ведьму, которую я люблю больше жизни. — Поттер, скажи им, что я жива, иначе они сейчас упадут в обморок прямо мне на богинки! Я просто хохочу во весь голос, притягивая её к себе за талию под ошарашенными взглядами друзей. — Си-и-имус... Ди-и-ин... — тянет она, и её голос эхом разносится между соснами. — Зачем вы принесли мне гвоздики? Я всегда терпеть не могла гвоздики... Они пахнут похоронами и пылью... — О Мерлин! — Дин вскрикивает и закрывает лицо руками. — Она слышала! Она всё слышала! Элли, прости, мы не знали! Мы принесем розы! Или лилии! Только не забирай нас с собой! — Лилии слишком сладкие... — Элли делает еще шаг, взмахивая рукавами своей мантии, которые в темноте кажутся крыльями огромной летучей мыши. — Птицы говорят, что в вашей спальне под кроватью Симуса лежит коробка с засахаренными ананасами... Моя душа не обретет покой, пока я не почувствую их вкус... Принесите их к озеру в полночь... Или я буду являться вам в каждом сне и петь... Я прикрываю рот ладонью, сгибаясь пополам от беззвучного смеха. Моё обожание к этой ведьме зашкаливает. Она стоит там, в сугробе, изображая мстительный дух, и делает это с таким талантом, что парни вот-вот трансгрессируют от страха прямо на месте, даже без палочек. — Гарри, сделай что-нибудь! — скулит Симус, прячась за спину Дина. — Изгони её! Ты же Избранный! Примени «Экспекто Патронум» или что там положено! — Я пытался, парни, — я выпрямляюсь, стараясь сделать лицо максимально трагичным, хотя мои плечи всё еще подрагивают. — Но она слишком сильная. Она говорит, что вернется в Хогвартс и будет съедать все ваши десерты в Большом зале, если вы не признаете её своей королевой... — Мы признаем! — вопит Дин. — Элли, ты королева! Ты богиня! Только не ешь мой пудинг! Элли не выдерживает. Она срывает капюшон и заливается таким звонким, живым смехом, что птицы срываются с веток. — Идиоты! — выдыхает она, вытирая слезы. — Видели бы вы свои лица! «Не ешь мой пудинг»! Дин, ты серьезно?! Парни замирают. Тишина длится секунд пять, а потом Симус медленно оседает в сугроб, хватаясь за сердце. — Стоунверд... — хрипит он. — Ты... ты живая? Настоящая? Тёплая? — Тёплая и очень голодная, — я притягиваю её к себе, целуя в макушку. — Так что готовьте свои ананасы, парни. У нас сегодня большой праздник. Но наше веселье прерывается ледяным, тягучим голосом, доносящимся прямо из теней за ближайшим дубом: — Какая трогательная... некромартия, Поттер. Из темноты медленно выступает Снейп. Его мантия кажется чернее самой ночи, а взгляд черных глаз прикован к моему лицу, на котором до сих пор сияют розовые блестки. Я стою, затаив дыхание, и жду, когда Снейп обрушит на нас всю мощь своего сарказма. Его взгляд впивается в мой нос, на котором всё еще пляшут остатки золотого сияния, и я кожей чувствую, как его палочка в рукаве так и чешется выписать нам по сотне отработок. Но Элли… она просто невероятная. Она даже не замедляет шаг. Она проходит мимо Снейпа с таким видом, будто он — пустое место, обычный парковый столб, затянутый в черное. Она лишь коротко поправляет капюшон и, не оборачиваясь, бросает через плечо: — Поттер, не отставай. Птицы сказали, что в замке сегодня слишком душно от пафоса. Парни, за мной! Симус и Дин, всё еще икая от пережитого ужаса, семенят за ней, как преданные гиппогрифы. Я вижу, как у Снейпа дергается глаз, а челюсть сжимается так, что слышен хруст. — Извините, сэр, — бросаю я, проходя мимо него и поправляя очки. — Нам пора. Некромантия требует свежего воздуха. Мы отходим на достаточное расстояние, скрываясь за поворотом к замку, и тут Симус и Дин окончательно «оттаивают». — Элли! — вопит Симус, и прежде чем я успеваю моргнуть, он бросается к ней и заключает в такие крепкие объятия , что её ноги отрываются от земли. — Ты жива! Ты правда жива, черт возьми! — Мы так скучали! — Дин вклинивается с другой стороны, обхватывая её за плечи и прижимаясь щекой к её макушке. — Больше никогда так не делай! Слышишь? Никогда!Я замираю на месте. Моё обожание на секунду сталкивается с той самой темной, жгучей ревностью. Я вижу, как Симус сжимает её в руках, как Дин гладит её по плечу, и внутри меня всё начинает мелко вибрировать. Это МОЯ Элли. Это МОИ объятия. Я пол года сходил по ней с ума, я выкрал её из Мэнора, я… я получил две пощечины, в конце концов! Я стою, скрестив руки на груди — Парни, — мой голос звучит чуть более хрипло и опасно, чем я планировал. — Вы её сейчас раздавите. У неё всё-таки был… сложный период. Ей нужно личное пространство. Элли, зажатая между двумя рослыми гриффиндорцами, ловит мой взгляд. Она видит, как я сжимаю зубы, видит мою ревностную стойку, и — о Мерлин! — на её лице расплывается коварная, торжествующая улыбка. Она специально не отстраняется! Она даже кладет руку Симусу на плечо, поглаживая его мантию. — Ой, Гарри, не будь таким занудой, — мурлычет она, глядя на меня из-под ресниц. — Ребята просто рады меня видеть. Они такие теплые… и совсем не топают, как некоторые кентавры. Я чувствую, как у меня под кожей закипает настоящий пожар. Симус и Дин, не замечая моего испепеляющего взгляда, продолжают её тискать, обсуждая, какой пир они устроят в гостиной. — Ну всё, — я делаю шаг вперед и бесцеремонно вклиниваюсь между ними, отцепляя руки Симуса от её талии. — Праздник окончен. Лисенку пора… на техосмотр. К Избранному. Идите в замок и готовьте ананасы, пока я не вспомнил пару проклятий из арсенала Снейпа. Парни, наконец-то почувствовав исходящий от меня холод, поспешно отступают, хихикая и подмигивая Элли. Как только шаги Симуса и Дина стихли в хрустящем снегу, я не дал Элли сделать и вдоха. Я рванул её на себя, увлекая в густую тень старого, узловатого дуба, и с силой впечатал в шершавую кору. Моё терпение лопнуло в ту секунду, когда Симус оторвал её от земли. Я навис над ней, упираясь руками в ствол по обе стороны от её головы. Я видел, как её капюшон сполз, обнажая растрепанные волосы и те самые губы, которые секунду назад улыбались Финнигану. — Значит, «такие теплые»? — прохрипел я, и моё дыхание белым облачком коснулось её щеки. — И «совсем не топают»? Я прижался к ней всем телом, чувствуя, как её ладони упираются мне в грудь, пытаясь создать хоть какую-то дистанцию. Но я не сдвинулся ни на миллиметр. Я хотел, чтобы каждая клеточка её кожи помнила только мой вес и мой запах. — Поттер... — Элли задрала подбородок, глядя на меня с тем самым фирменным раздражением, от которого у меня в животе всё завязывалось узлом. — Ты... ты просто невозможный, территориальный... придурок! Она попыталась высвободиться, но в этой тесной тени дерева места для маневров не было. Её нос — всё еще сияющий моим золотом (хоть и чуть чуть) — уткнулся в мой воротник. — Долго ты еще будешь меня прижимать?! — возмущенно выдохнула она мне в шею, и я почувствовал, как её пальцы судорожно сжали мою мантию, противореча её словам. — У меня уже спина затекла от этой коры! И вообще, Симус просто... он просто друг! А ты ведешь себя как... как пещерный тролль, который нашел дубинку! — Я буду прижимать тебя до тех пор, пока ты не забудешь, как пахнет чужой парфюм, Стоунверд, — я наклонился к её уху, — Ты — моя. И если мне нужно будет приклеиться к тебе магией «Вечного приклеивания», чтобы ты не вешалась на шею каждому встречному гриффиндорцу — я это сделаю. — Я не вешалась! — она со всей силы пихнула меня в плечо, но я только крепче прижал её бедро своим. — Отпусти меня, говнюк! Нас сейчас Снейп увидит! Тебе мало было двух пощечин?! — Мало, — шепнул я, касаясь носом её виска. — Хочу третью. Но только если ты сначала признаешь, что мои объятия тебе нравятся больше. Элли издала стон абсолютного, чистейшего бешенства, но я почувствовал, как она неосознанно расслабилась в моих руках, на мгновение поддаваясь этому теплу. — Признай, Стоунверд, — шепчу я, окончательно блокируя ей путь к отступлению. — Что Симус по сравнению со мной — просто мягкая игрушка. Элли открывает рот, чтобы выдать очередную тираду про «озабоченных кентавров», но вдруг её взгляд замирает на чем-то за моим плечом. Её лицо меняется за долю секунды: ярость испаряется, уступая место детскому, чистому восторгу. — Хагрид! — вскрикивает она таким голосом, будто увидела само спасение. Из тумана, помахивая огромным фонарем и ведрами с дохлыми крысами для фестралов, выступает массивная фигура лесничего. Он что-то невнятно напевает себе в бороду, явно пребывая в меланхолии. Элли не просто ускользает из моих рук — она буквально выстреливает в сторону великана. Я не успеваю даже хмыкнуть, она с разбегу кидается к Хагриду на шею. Ну, то есть, в его случае — обхватывает его за поясницу и утыкается лицом в его косматую жилетку. — Хагрид! Миленький! Как я скучала по запаху твоих драконов и этой колючей шерсти! — вопит она, сжимая его так, что у лесничего, кажется, перехватило дух. Хагрид замирает. Фонарь в его руке начинает угрожающе раскачиваться, а ведра с крысами со звоном падают. Его челюсть медленно опускается в густые заросли бороды. Он смотрит на маленькую макушку Элли, потом на меня — я стою у дерева, скрестив руки на груди, и моя ухмылка постепенно сменяется выражением «ну вот, опять». — Г-гарри... — хрипит Хагрид, боясь пошевелиться. — Это... это что, дух? Привидение бедной Элли вернулось, чтобы поприветствовать старого лесника перед Самайном? Я... я не готов, Гарри! Я еще не выплакал все слезы по ней! — Это не дух, Хагрид! — я подхожу ближе, чувствуя очередной укол ревности (да сколько можно её всем тискать?!). — Это самая настоящая, очень кусачая Стоунверд. Она воскресла специально, чтобы съесть все твои каменные кексы. Хагрид медленно, трясущимися пальцами касается плеча Элли. Понимая, что она твердая и теплая, он издает такой громкий, трубный всхлип, что, кажется, в замке задрожали стекла. — Элли-и-и! — взревел он, подхватывая её своими огромными ручищами и прижимая к груди. — Живая! Совсем живая! Ох, Грохх запляшет от радости! Я смотрю на это и чувствую, как мой нос снова начинает пульсировать красным. — Хагрид, полегче! — ворчу я, пытаясь вытянуть её из этого медвежьего объятия. — Ты её сейчас в лепешку раздавишь! У неё и так спина от дерева затекла! Элли только счастливо хихикает, утопая в его бороде, и я понимаю: сегодня мне придется делить её внимание со всем Хогвартсом. Хагрид, не переставая всхлипывать так громко, что в Запретном лесу наверняка проснулись все акромантулы, бережно опустил Элли на землю. Она стояла раскрасневшаяся, со сбившимся набок капюшоном, и выглядела до невозможности счастливой. — Ох, Элли, девочка… — Хагрид вытер слезы огромным клетчатым платком, размером со скатерть в Большом зале. — А я-то, старый дурак, уже поминальную службу по твоим любимым флоббер-червям справил! Думал, некому больше будет их так нежно щекотать… — Хагрид, я вернулась! — она снова обняла его за огромную ладонь. — И черви подождут, мне нужны твои кексы! Я стою чуть поодаль, скрестив руки на груди.. Она такая… невозможная. Только Элли может после пыток и плена первым делом скучать по каменным кексам лесничего. — Ну всё, — я шагаю вперед и решительно перехватываю её за талию, притягивая к своему боку. — Хагрид, нам нужно в замок. Пока Симус и Дин не разнесли весть о «воскрешении» по всем гостиным. Мы хотели войти тихо. — Тихо?! — Хагрид басовито захохотал, вытирая нос. — С Поттером и Стоунверд «тихо» не бывает! Вы же как два снозорога в посудной лавке! Идите, идите… я сейчас фестралов докормлю и приду в Гриффиндор с бочонком медовухи! Мы двинулись по тропинке к замку. Я нарочно не отпускал её, чувствуя, как она пытается идти своим гордым, независимым шагом, но в итоге всё равно прижимается к моему плечу. — Поттер, отпусти мою талию, — прошипела она, хотя её рука неосознанно обвила мой локоть. — Ты ведешь себя так, будто я — твой личный трофей, который ты боишься выронить. — Я просто забочусь о твоей безопасности, — я невозмутимо ухмыльнулся — Мало ли, вдруг ты решишь кинуться на шею еще и Филчу? Или, не дай Мерлин, Пивзу? — Филчу?! — Элли возмущенно фыркнула и попыталась меня пихнуть выглядело как попытка рассерженного котенка напасть на подушку. — Ты невыносимый! Тебе просто завидно, что Хагрид обнимает лучше тебя! У него борода мягкая! — Мягкая? — я замер на месте, разворачивая её к себе под светом висячих фонарей у входа в замок. — Ну, бог с ней, с бородой. Зато у меня нет привычки кормить тебя дохлыми крысами. И у меня есть… кое-что другое. Элли открыла рот, чтобы выдать очередную тираду, но в этот момент массивные двери Хогвартса распахнулись. На пороге стояла профессор Макгонагалл. Она замерла, её очки-половинки съехали, а зажатый в руках список учеников медленно полетел на пол.