Часть 95

Темнота внутри шкафа была пропитана её духами, и я чувствовал себя так, будто меня заперли в карамельном облаке. Я продолжал методично скрести ногтями по деревянной дверце, издавая звуки, от которых у любого нормального человека поползли бы мурашки. — Элли... он уже на воротнике твоего выходного платья... — прошептал я с самым трагическим надрывом. — Кажется, он хочет свить там гнездо. Большое. Многодетное. Снаружи послышался резкий вдох, а затем решительный топот босых ног по скрипучим половицам. Я ухмыльнулся в темноте. План «Паучий легион» работал безотказно. Дверцы шкафа внезапно распахнулись, и на меня обрушился шквал ударов мягкой подушкой. — Заткнись, Поттер! — Элли молотила по моим коленям и плечам с такой яростью, будто пыталась выбить из меня все гриффиндорские шуточки разом. — Я знаю, что ты врешь! Я видела, как ты выкинул его в окно! Никаких пауков нет! Она замахнулась для последнего, самого сокрушительного удара, но я перехватил подушку на лету. — Эл, осторожно, ты мне все вещи помнешь! — я высунул голову из-под её мантий, сверкая глазами. — Ладно, ладно, я сдаюсь! Паук дезертировал, испугавшись твоего гнева. Но... ты правда хочешь, чтобы я тут остался? Посмотри, я же застрял! Она замерла, тяжело дыша, и её ярость внезапно сменилась чем-то другим. Она посмотрела на меня — скрюченного среди её платьев, со съехавшими очками и совершенно растрёпанного. — Ладно, — буркнула она, пряча улыбку и отступая на шаг. — Вылезай, несчастный акромантул. Ты мне действительно всё помял. Спи на своей стороне... на самом краю! Чтобы между нами был как минимум метр пустоты! Я выбрался из шкафа, потягиваясь так, что кости хрустнули на всю Нору. — Слушаюсь, командир, — в один прыжок оказался на кровати, занимая свой законный «край», который по чистой случайности оказался в десяти сантиметрах от её подушки. — Метр пустоты гарантирую. Если, конечно, ты сама не решишь его сократить во сне. Элли фыркнула, нырнула под одеяло и демонстративно отвернулась к стене. Но я-то знал: как только она заснет, её рука снова начнет искать мою. Я смотрел на её затылок. Элли лежала, упрямо отвернувшись, и её плечи казались застывшими. Я не знал, что в эту секунду она ведёт самую тяжёлую битву в своей жизни — битву с собственным желанием просто перекатиться через этот «метр пустоты» и уткнуться носом в моё плечо. Я думал, что она всё ещё злится. Что я для неё сейчас — просто назойливый сосед, который занял слишком много места в её жизни и её спальне. — Лисенок? — прошептал я, и мой голос прозвучал неестественно громко в этой вязкой тишине. — Ты спишь? Она не ответила, но я заметил, как она чуть сильнее сжала край подушки. В комнате было невыносимо жарко. Я чувствовал, как капля пота медленно стекает по виску. «Наверное, она меня ненавидит за этот шкаф... и за поцелуй в коридоре... и вообще за то, что я здесь», — думал я, чувствуя, как внутри всё сжимается от какой-то тоскливой безнадёги. Я осторожно потянулся к тумбочке, чтобы взять стакан воды, и в этот момент матрас предательски скрипнул. Элли вздрогнула, но так и не повернулась. Я замер, глядя на её тонкую шею, на которой в лунном свете поблёскивал мой изумруд. — Балл — выдохнул я едва слышно. — За то, что в этой комнате плюс сорок, а от твоего молчания веет холодом, как от дементора в Азкабане. Я не знал, что она слышит каждое моё слово. Не знал, что она кусает губы, чтобы не рассмеяться и не признаться, что этот «холод» — единственное, что удерживает её от того, чтобы не прыгнуть по мне в объятия. Я просто лежал и смотрел в потолок, мечтая о том, чтобы этот бесконечный «метр» между нами исчез сам собой. Жара в комнате стала совсем удушающей, но я этого уже не замечал. Сны, которые преследовали меня годами, — эти тёмные коридоры Министерства, зелёные вспышки и холодный смех — снова начали затягивать меня в свою воронку. Я метался по подушке, сжимая в кулаках простыни, и сквозь пелену кошмара чувствовал, как шрам начинает пульсировать тупой болью. Я тонул в этом мраке, пока не почувствовал нечто невозможное. Что-то мягкое, прохладное и пахнущее карамелью коснулось моего лба. Тьма в моей голове вздрогнула и начала отступать. — Ш-ш-ш... милый... тише, — этот шепот прорезал мой сон, как солнечный луч. — Я здесь. Посмотри на меня, придурок мой любимый... Всё хорошо. Я открыл глаза, тяжело дыша, и первое, что увидел — личико Элли. Она больше не пряталась на своей стороне кровати. Она сидела совсем рядом, склонившись надо мной, и её рука нежно поглаживала мои взъерошенные волосы. В её глазах не было ни капли того возмущения — только безграничная, щемящая нежность. — Эл... — прохрипел я, всё ещё пытаясь вырваться из лап кошмара. — Тише, Гарричка, — она перебралась через «метр пустоты» и, ни секунды не колеблясь, притянула мою голову к себе на грудь. — Это просто плохой сон. Дыши... Слышишь? Просто дыши со мной вместе. Я уткнулся носом в изгиб её шеи, чувствуя, как моё бешеное сердце начинает замедляться, подстраиваясь под её мерный ритм. Она начала шептать фразы, от которых внутри всё просто таяло: какая я сильная бестолочь, как она не позволит ни одному кошмару подойти ко мне, пока она рядом, и что её «штрафы» — это единственное, о чём мне стоит беспокоиться. Эта вечная вредина, сейчас превратилась в мой личный оберег. Рядом с ней мне стало так спокойно и хорошо, как не было даже в Гриффиндорской гостиной у камина. Я обхватил её за талию, прячась в её объятиях от всего мира. — Спи, — она поцеловала меня в висок, продолжая перебирать мои пряди. — Я никуда не уйду. Даже если в шкафу действительно заведётся легион пауков. Солнце в Норе никогда не спрашивало разрешения. Оно врывалось в окна нахальными золотыми столбами, в которых плясали пылинки, и заставляло старые половицы скрипеть от тепла. Но этим утром свет казался другим — не слепящим, а каким-то бережным. Я проснулся от того, что в комнате стало слишком тихо. Той тяжелой, липкой тишины кошмара больше не было. На ее месте разлилось мягкое спокойствие, которое бывает только тогда, когда ты точно знаешь: ты дома. И дело было не в стенах Норы. Мой лисенок спала, уткнувшись носом в изгиб моего плеча. Одна ее рука все еще собственнически лежала на моей груди, а пальцы вцепились в край моей футболки, будто она боялась, что я исчезну, стоит ей разжать ладонь. Я чувствовал, как ее ресницы щекочут мне кожу при каждом вдохе. Я не шевелился. Боялся, что малейший шорох разрушит этот момент, и она снова превратится в ту колючую, возмущенную Стоунверд, которая штрафует меня за каждый взгляд. Но сейчас... сейчас она была просто моей Элли. Той, что шептала мне ночью самые нежные слова на свете, баюкая меня, как ребенка, после очередного видения. Я осторожно, почти не дыша, заправил выбившуюся прядь ей за ухо. Она была такой... нереальной. В лучах утреннего солнца ее кожа казалась почти прозрачной. В груди что-то болезненно сжалось, и это не было предчувствие беды. Это было осознание того, что я готов отдать все свои победы, все титулы и всё золото Гринготтса за одно такое утро. Чтобы просто слушать ее дыхание. Элли потянулась, забавно сморщив нос, и медленно открыла глаза. Пару секунд она смотрела сквозь меня, сонная и дезориентированная, а потом ее взгляд сфокусировался. Вместо привычного «Поттер, вон из кровати!» я увидел в ее глазах такую глубину, что у меня перехватило горло. Она не убрала руку. Напротив, она придвинулась еще ближе, прижимаясь щекой к моему сердцу. — Ты как? — прошептала она. Голос был хриплым, настоящим. — С тобой — лучше всех в мире, — честно ответил я, целуя ее в макушку. Мы спустились на кухню вместе, когда дом уже вовсю гудел. Рон сражался с яичницей, Сириус читал «Пророк», а Молли порхала между плитой и столом. Обычно Элли заходила первой, напуская на себя вид «леди в изгнании», но сегодня она просто шла рядом. Когда мы сели за стол, она на мгновение замялась, оглядывая присутствующих. А потом, под столом, ее пальцы осторожно нашли мою ладонь. Она переплела наши пальцы и сжала их так крепко, что я почувствовал каждый удар ее пульса. Она не отпускала мою руку, даже когда Сириус подозрительно прищурился, глядя на нас поверх газеты. Элли просто взяла вилку свободной рукой и с самым невозмутимым видом принялась за завтрак, хотя ее уши медленно окрашивались в нежно-розовый цвет. Завтрак в Норе этим утром был окутан какой-то особенной, почти осязаемой тишиной. Гермиона читала какой-то роман (который ей посоветовала Элли) А я… я не мог оторвать взгляда от Элли. Она сидела рядом, непривычно тихая и удивительно нежная. Её обычная колючая броня словно растворилась в первых лучах солнца. Она не ворчала на остывающий чай, не выписывала штрафы за «незаконный просмотр локонов» и даже не пыталась под столом наступить мне на ногу. Вместо этого её рука, прохладная и мягкая, продолжала крепко сжимать мою ладонь под скатертью. Я смотрел на её бледный профиль, на легкие тени под глазами, которые она безуспешно пыталась скрыть за чашкой кофе, и внутри меня всё сжималось от глухой, тягучей вины. Она не выспалась. И я точно знал, почему. Всю ночь она не отпускала меня. Всю ночь она шептала мне слова утешения, прогоняя моих демонов, когда я метался в кошмаре. Я чувствовал себя слабым, почти никчемным. Герой , Избранный... и я не смог даже дать ей спокойно поспать, превратив её ночь в бесконечное дежурство у моей постели. Это я украл у неё отдых. Это из-за меня её плечи сегодня кажутся такими хрупкими. — Лисеночек... — прошептал я, чуть сжав её пальцы. — Ты... ты совсем не спала. Прости меня. Я не должен был... Она медленно повернула голову. Её взгляд, обычно искристый и дерзкий, сейчас был затуманен сонной дымкой, но в нём не было ни капли упрека. Напротив, в нём было столько тепла, что у меня перехватило дыхание. — Глупый гриффиндорец, — выдохнула она, и её губы тронула слабая, едва заметная улыбка. — Прекрати заниматься самобичеванием. Это... это мой самый лучший «недосып» в жизни. Считай это моим подарком тебе. На день рождение Она придвинулась чуть ближе, почти касаясь моим плечом своего, и на мгновение положила голову мне на плечо прямо при всех. Сириус в этот момент громко отложил газету. — Так, — протянул крёстный, и в его глазах заплясали те самые мародёрские искорки, которые не предвещали ничего спокойного. — Элли, дорогая, а почему ты ешь левой рукой? У тебя правая... занята чем то важным? Или ты внезапно решила сменить специализацию? Элли вздрогнула, но руку под столом не выпустила. Она только сильнее сжала мои пальцы, а её свободная рука судорожно вцепилась в вилку. Она краснела — медленно, от самых кончиков ушей, и это было самое красивое зрелище, которое я видел этим утром. — Сириус, — подала голос миссис Уизли, вытирая руки о фартук, — не приставай к детям. Раз они так «славно поладили», у меня для них есть индивидуальное занятие. В самом дальнем углу сада зарос малинник. Там тесно, тихо и... никто не будет мешать вам «обсуждать магию». Я почувствовал, как Элли на мгновение замерла, а потом её пальцы под столом начали медленно выводить узоры на моей ладони. Вина внутри меня никуда не делась, но к ней примешалось такое безумное, отчаянное желание просто запереться с ней в этом малиннике и не выходить до самого бала. — Нас собирать малину мам? — Сонно спросило мое чудовище пытаясь проснутся кофе — Да милая.. Мне для пирога нужно) *** Малинник в самом дальнем углу сада Норы напоминал сказочные джунгли. Высокие колючие кусты переплелись ветвями, создавая плотный зеленый купол, сквозь который солнечные лучи пробивались тонкими золотыми иглами. Воздух здесь был неподвижным, густым и сладким, пропитанным ароматом нагретой земли и переспелых ягод. Это было идеальное убежище — место, где мир с его войнами и ожиданиями затихал, оставляя нас один на один. Мы устроились в самой гуще, подальше от любопытных глаз близнецов и проницательного взгляда Сириуса. Корзинка для ягод стояла заброшенной в траве, потому что работа была последним, о чем я мог думать. Элли сидела, прислонившись спиной к старому стволу яблони, и выглядела такой беззащитной в этом мягком свете, что у меня в груди всё переворачивалось. — Милая, иди ко мне, — негромко позвал я, устраиваясь поудобнее на расстеленной старой мантии. Она не стала спорить, не съязвила и не выписала очередной «штраф». Она просто медленно переместилась ко мне, кладя голову на мои колени. Её волосы рассыпались по моим джинсам, и я начал медленно, почти невесомо перебирать их пальцами. Она прикрыла глаза, и я снова заметил эти крохотные тени усталости под её ресницами. — Прости меня за эту ночь, — выдохнул я, склоняясь к ней. — Я не хотел, чтобы ты видела меня таким... слабым. И чтобы ты не спала из-за моих кошмаров. Элли открыла глаза. В их глубине не было ни тени насмешки, только какая-то бездонная, тихая нежность. Она потянулась рукой к моему лицу, кончиками пальцев очерчивая линию челюсти, а потом её ладонь легла на мой шрам, будто пытаясь стереть саму память о боли. — Ты не слабый, Гарри, — прошептала она. — Ты просто человек. И если твои демоны приходят по ночам, я буду стоять на страже. Это... потому что я так хочу.Я не выдержал. Я склонился еще ниже, и наши губы встретились в нежно-долгом поцелуе. Он был со вкусом спелой малины и утреннего покоя. В нем не было спешки или азарта, как в коридоре или на чердаке. Я чувствовал, как она расслабляется под моими руками, как её дыхание становится ровным Я сорвал самую крупную, темную ягоду с ближайшего куста и поднес к её губам. — Попробуй. Она сладкая… «Как и ты» — Хотел было добавить я, но почему то не сказал Элли прикусила ягоду, испачкав губы алым соком, и хитро прищурилась. — М-м... действительно сладко. Но мне кажется, на твоих губах малина была вкуснее. Я рассмеялся, чувствуя, как внутри всё затапливает невыносимое счастье. Мы провели в этом малиннике несколько часов, совершенно забыв про корзинку. Мы переодически целовались — то коротко и игриво, то глубоко и серьезно, словно заново открывая друг друга в этой зеленой тишине. Каждый её вздох, каждое прикосновение её пальцев к моей шее заставляло меня забывать, кто я такой и что ждет нас завтра. Когда она, окончательно разморенная жарой, задремала у меня на плече, я просто сидел, боясь пошевелиться, и смотрел, как на её щеке дрожит тень от листка. Тишина малинника была настолько хрупкой и драгоценной, что казалось, даже пчелы облетали наш укромный уголок стороной, боясь спугнуть покой спящей Элли. Я сидел, прислонившись спиной к шершавой коре яблони, и чувствовал, как её голова, тяжелая от глубокого сна, уютно давит на моё плечо. В этом густом, пахнущем сладостью воздухе время замерло. Я смотрел на её лицо — беззащитное, очищенное от масок, и в груди разливалось что-то настолько глубокое и необъятное, что само дыхание становилось трудным. Я осторожно коснулся кончиками пальцев её ладони, лежащей на траве, и в этот момент идиллия взорвалась. — ГАРРИ! ЭЛ! — голос Рона прогрохотал по саду, как стадо разъяренных кентавров. — Вы там не застряли в паутине?! Мы уже садимся ужинать, а малина где?! Мама сказала, если вы не придете через минуту, она отправит за вами садовых гномов с вилками! Элли вздрогнула. Её тело напряглось, она резко открыла глаза, испуганно озираясь по сторонам, и едва не ударилась лбом о мой подбородок. Сонная дымка мгновенно сменилась паникой, а потом — привычным, слегка затуманенным недоумением. Я почувствовал, как внутри закипает глухое, яростное раздражение. Ну конечно! Рон. Как всегда в своем репертуаре. Его талант врываться в самые сокровенные моменты жизни был достоин отдельной главы в «Истории Хогвартса». Внутри меня всё буквально рычало: «Ну почему именно сейчас?! Мы были в миллиметре от вечности, Уизли!». — Рон... — прорычал я сквозь зубы, глядя в сторону дома с таким видом, будто хотел испепелить кусты крыжовника взглядом. Элли, всё еще тяжело дыша, посмотрела на меня. Её щеки горели от сна, а волосы запутались в мелких листиках малины. Она выглядела так трогательно и нежно, что моя злость на Рона мгновенно сменилась чем-то другим. Я не дал ей вскочить. Вместо этого я перехватил её за плечи и мягко повалил обратно на мантию. — Подожди... — прошептал я, игнорируя новые вопли Рона, которые теперь доносились уже со стороны сарая. — Пусть ищет. Пусть весь мир подождет. Мои руки скользили по её спине, чувствуя тепло сквозь тонкую ткань халата. Я склонился к её лицу, и наши носы соприкоснулись. Я начал покрывать её лицо короткими, невесомыми поцелуями: в лоб, в висок, в самый кончик носа. Элли тихо хихикнула — этот звук был похож на звон колокольчиков, — и её руки обвились вокруг моей шеи, притягивая меня еще ближе. Я чувствовал её податливость, её мягкость, и то, как она доверчиво выгибалась навстречу моим рукам. Это было не просто физическое влечение. Это было какое-то сращивание душ в этом полумраке. Я прижался губами к её шее, вдыхая аромат карамели и солнца, и почувствовал, как она судорожно выдохнула, вжимаясь пальцами в мои плечи. — Ты... ты невозможный, Поттер, — прошептала она, и её губы нашли мои. Этот поцелуй был долгим, тягучим, со вкусом заходящего солнца и тайны. — Нам... нам действительно пора. Молли не шутит насчет гномов. Я нехотя отстранился, глядя на её припухшие губы и сияющие глаза. Я был пропавшим человеком. Окончательно и бесповоротно. Мы поднялись, отряхивая мантию от травы. Корзинка была пуста, если не считать пары раздавленных ягод на дне, но наши лица сияли так ярко, что скрыть это было невозможно. Мы вышли из колючих зарослей малинника, щурясь от яркого закатного солнца, которое окрашивало верхушки деревьев в медно-рыжий цвет. В руках у меня болталась сиротливо пустая корзинка, на дне которой сиротливо перекатывались три раздавленные ягоды. Элли шла рядом, пытаясь на ходу пригладить растрепанные волосы, но её сонный, затуманенный взгляд и припухшие губы выдавали нас с потрохами. Рон стоял у крыльца, сложив руки на груди, и его лицо выражало высшую степень подозрительности, смешанной с искренним кулинарным разочарованием. — Малина где? — лаконично осведомился он, заглядывая в нашу пустую тару. — Вы там три часа торчали! Я уже приготовил вилку для пирога, а вы принесли... это? Гарри, ты что, разучился пользоваться руками или малина внезапно обрела способность к трансгрессии? Я почувствовал, как внутри снова вскипает глухое раздражение на его вечное «вовремя». Хотелось сказать что-то резкое, но Элли, почувствовав моё напряжение, едва заметно коснулась моей ладони своими пальцами. Этот короткий жест подействовал лучше любого заклинания. — Она... она оказалась слишком колючей, Рон! — выпалила Элли, густо краснея. — И вообще, там был огромный садовый паук, мы проводили... э-э... операцию по дезинфекции территории! Сириус, сидевший на перилах, издал короткий смешок и выразительно посмотрел на мой воротник, где, я был уверен, красовалось отчетливое розовое пятнышко. — Колючая малина — это серьезная угроза, — протянул крёстный, не сводя с нас ехидного взгляда. — Особенно если она оставляет следы, подозрительно похожие на поцелуи. Гарри, парень, у тебя на шее «царапина»... очень аккуратная и симметричная. Мы вошли на кухню, где Молли уже раскатывала тесто. Она обернулась, собираясь, видимо, отчитать нас за пустую корзинку, но замерла. Её взгляд скользнул по моему лицу, задержался на заспанных глазах Элли и её мягкой, какой-то непривычно покладистой осанке. Вся строгость Молли мгновенно испарилась. Она подошла к Элли, осторожно убрала листик малины, запутавшийся в её волосах, и мягко улыбнулась. — Ох, милая... Ты совсем бледная. Видимо, жара в саду совсем тебя разморила, — Молли ласково погладила её по щеке. — Никакого малинового пирога сегодня не будет. Идите-ка в гостиную, я испеку яблочный, а вы пока отдохните. Гарри, присмотри за ней, ей нужно прийти в себя. Я кивнул, чувствуя, как в груди разливается тепло. Я осторожно обнял Элли за плечи, увлекая её прочь из кухни под ворчание Рона о «несправедливости жизни без ягод». Мы устроились в углу старого дивана в гостиной. В камине тихо потрескивал огонь, хотя на улице было тепло, и этот звук убаюкивал. Элли прижалась ко мне, положив голову на моё плечо. Я чувствовал запах её кожи, смешанный с ароматом солнца и зелени. Я медленно перебирал её пальцы, целуя каждый из них, чувствуя себя так, будто весь мир наконец-то встал на свои места. Она была моей. Здесь, сейчас, в этом пыльном, уютном доме. В гостиной Норы сгущались сумерки. Огонь в камине почти догорел, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Запах яблок и корицы всё еще витал в воздухе, но уют этого дома сейчас казался Элли чем-то бесконечно далеким. Она сидела, вжавшись в мое Плече, и её пальцы судорожно сжимали край моей футболки. Я чувствовал, как её мелко дрожит. Это была не та дрожь от холода или возмущения, к которой я привык. Это был глубокий, ледяной страх, который просачивался сквозь её кожу прямо к моему сердцу. Я обнял её крепче, пытаясь своим теплом вытеснить этот холод. — Гарри... — её голос был едва слышным шепотом, надтреснутым и полным боли. — Мне снился отчим. Снова. Он... он стоял в том зале, где Малфои... и он смотрел на меня так, будто я — просто вещь. Сломанная вещь, которую пора вернуть на место. Она замолчала, и я почувствовал, как на мою футболку упала горячая слеза. Элли, моя гордая, вредная негодница, сейчас буквально рассыпалась у меня на руках. — Я так боюсь, Гарри. Очень боюсь. И... самое страшное, что не за себя. Я боюсь за Сириуса, за Молли, за Рона... за тебя. Если я вернусь туда, к Малфоям, к Тёмному Лорду... они используют меня, чтобы добраться до вас. Я не хочу назад. Я лучше умру, чем снова стану частью этого кошмара. Я слушал её, и внутри меня всё переворачивалось. Под маской колкостей скрывалась моя маленькая девочка, которую жизнь заставила повзрослеть слишком рано. Она была окружена тьмой, но всё равно пыталась защитить нас. — Ты не вернешься, милая. Клянусь тебе, — я поцеловал её в висок, вдыхая родной запах карамели. — Мы не позволим. — Есть ещё... один.. мужчина.., — вдруг выдохнула она, и её голос стал совсем ледяным. Она произнесла это слово так, будто оно обжигало ей язык. — О нём никто не знает. Даже Сириус. Он... он страшнее, чем Люциус. Когда он смотрит на меня, я чувствую, как у меня замерзает кровь. Она замолкла, и я почувствовал, как она еще сильнее вжалась в меня. Я хотел спросить, кто это, что он сделал, почему она так его боится... но я вовремя прикусил язык. Сейчас было не время для допросов. Сейчас ей нужно было просто знать, что она в безопасности. Что этот чертов придурок не дотянется до неё здесь, в Норе. Я просто молча гладил её по волосам, баюкая в полумраке гостиной. Мы сидели так долго, пока её дыхание наконец не стало ровным, а пальцы не разжались. — Тише... — я прижал её к себе так крепко, что, казалось, мы стали одним целым. — Посмотри на меня. Я взял её лицо в свои ладони. Её кожа была холодной, а глаза — огромными и полными такой недетской боли, что у меня перехватило дыхание. Я не стал расспрашивать про того мужика. Я видел, как она сжалась, едва произнеся это слово, и понял: если я сейчас нажму, она просто сломается. Я решил, что пока не буду расспрашивать, но внутри меня уже закипал холодный, расчетливый гнев. Кто бы это ни был, он больше не коснется её даже взглядом. Клянусь. — Ты не вернешься туда, — мой голос прозвучал глухо и твердо, как удар камня о камень. — Пусть они хоть весь мир перевернут. Нора — это твоя крепость. Я — твоя крепость. Мы не позволим им забрать тебя, слышишь? Ни отчиму, ни этому... мужчине. Я начал медленно покрывать поцелуями её лоб, виски, мокрые от слез щеки. Это было не про страсть. Это было про то, что я готов стать её щитом, её стеной, её личным рыцарем, даже если у меня нет доспехов. — Я буду охранять твой сон, Элли. Каждую ночь. Я буду сидеть у твоей кровати, если понадобится. Ни один кошмар не пройдет мимо меня. Она всхлипнула, утыкаясь носом в мою шею, и я почувствовал, как напряжение в её плечах начало медленно уходить. Мы сидели так, пока луна не поднялась высоко над садом Норы. На следующее утро, когда Элли еще спала тяжелым, изматывающим сном, я спустился вниз. Сириус сидел на крыльце, задумчиво разглядывая горизонт. Я присел рядом, чувствуя тяжесть вчерашнего разговора на своих плечах. — Сириус... — я помедлил, подбирая слова. — Ты когда-нибудь слышал о ком-то из семьи Стоунверд... о ком-то, кого она могла бы называть «дядюшкой»? Кто-то, кто пугает даже больше, чем Люциус? Сириус медленно опустил чашку на деревянные перила крыльца. Его взгляд, обычно острый и проницательный, на мгновение стал совершенно пустым, подернутым дымкой тяжелого раздумья. Он долго смотрел на затуманенный сад, где гномы лениво возились под кустами крыжовника, а потом тяжело вздохнул и покачал головой — Дядюшка? — голос Сириуса прозвучал глухо, почти надтреснуто. — Гарри, я прожил в доме Блэков достаточно, чтобы знать всех их родственников до седьмого колена, но... среди Стоунвердов я не припомню никого, кто подходил бы под это описание. Он повернулся ко мне, и я увидел в его глазах не холодное знание, а нечто куда более пугающее — искреннее, глубокое замешательство. — У матери Элли не было братьев. У отца — тоже. Если она говорит о ком-то, кого называет «дядюшкой», и этот человек пугает её сильнее, чем Малфой... то это кто-то, кого семья тщательно скрывала даже от своих. Тень, о которой не принято говорить вслух. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Если даже Сириус, выросший в самом центре чистокровного змеиного гнезда, ничего об этом незнает, значит, угроза была куда ближе и призрачнее, чем я думал. — Присматривай за ней, Гарри, — Сириус положил свою тяжелую ладонь мне на плечо, и я почувствовал, как его пальцы чуть дрогнули. — Страх Элли — это не просто каприз. Если она молчит, значит, правда причиняет ей физическую боль. Не дави на неё. Просто будь рядом. Я кивнул, чувствуя, как внутри меня кристаллизуется холодная решимость. Я вернулся в комнату. Элли уже проснулась. Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в окно. Солнечный свет падал на её лицо, высвечивая каждую тонкую жилку на виске. Она выглядела такой призрачной, будто могла растаять в этом свете в любую секунду. Я подошел к ней и, не говоря ни слова, сел рядом, притягивая её к себе. Она послушно уронила голову мне на плечо, и я почувствовал, как она судорожно выдохнула, впитывая моё тепло. — Я здесь, — прошептал я, целуя её в макушку. — И я никуда не уйду. Даже если весь мир решит, что тебя нужно вернуть. Я буду ждать. Столько, сколько потребуется. Потому что за эту тишину и за её спокойный сон я готов был сразиться с любым «мужиком», даже если он — сама смерть. *На завтра в полдень* Солнце в Норе уже давно перевалило за полдень, когда Элли наконец соизволила спуститься вниз. Выспавшаяся, в идеально отутюженной (явно не без помощи магии) мантии и с таким блеском в глазах, что я сразу понял: спокойное утро официально закончилось Она вошла на кухню, когда я допивал третью чашку чая. — О, посмотрите-ка, наш Избранный всё ещё жив, — протянула она, и в её голосе не осталось и следа той хрупкости. Она прислонилась к дверному косяку, скрестив руки на груди, и одарила меня своей самой ядовитой ухмылкой. — А я уж думала, ты окончательно растворился в своих страданиях. Я невольно улыбнулся. Видеть её такой — дерзкой, язвительной и до невозможности живой — было лучшим лекарством. Хотя где-то внутри меня всё ещё грызла вина. Я чувствовал себя слабым от того, что именно она, эта девчонка, которой самой нужна защита, провела ночь, охраняя мой покой. Я винил себя за каждую минуту сна, которую она у меня украла, чтобы просто быть рядом. — Идём, «герой», — она подошла ближе, и я почувствовал тонкий аромат её духов. — Сириус сказал, что тебе нужны «уроки защиты». (Наоборот, Сириус сказал что ей нужны уроки. Но это упустим) Хотя, судя по твоему виду, тебе нужны уроки элементарного выживания. Мы ушли в лес, подальше от любопытных ушей близнецов. Воздух здесь был прохладным, пахнущим хвоей и сырой землей. Я планировал показать ей пару мощных щитовых чар, но стоило нам достать палочки, как правила игры резко изменились. Её магия не была просто заученными жестами — это была стихия, отточенная годами жизни. Каждый её «Протего» был как гранитная стена, а её заклинания летели с такой скоростью, что я едва успевал отбиваться. Но самое невыносимое было не это. — Что такое, Гарричка? — прошептала она, оказываясь вдруг совсем рядом. . — Твоя палочка дрожит. Неужели ты боишься... проиграть девчонке? Она провела кончиком своей палочки по моему подбородку, заставляя меня поднять голову. Её глаза сияли азартом и чем-то еще, от чего у меня перехватывало дыхание. Она дразнила меня, заставляла злиться и восхищаться одновременно Я смотрел на неё — на эту невозможную, сильную, шикарную ведьму, которая только что спасла меня от кошмаров, а теперь методично доказывала, кто в этом лесу главный. И я понимал: я готов проигрывать ей вечно. Лес за Норой казался живым существом, которое замерло, наблюдая за нами. Высокие сосны смыкали кроны, создавая интимный полумрак, прошитый золотыми нитями заходящего солнца. Воздух был густым, как патока, и искрил от невысказанного напряжения и случайных вспышек заклинаний. Элли была в ударе. Она двигалась с изяществом хищной лисы, и каждый взмах её палочки был безупречен. Но больше всего меня выбивало из колеи не её магическое превосходство, а то, как она смотрела на меня. — Ну же, Поттер, — пропела она, легко отбив мой «Экспеллиармус» ленивым движением кисти. — Ты целишься так, будто боишься меня задеть. Или ты думаешь, что тебе полагаются скидки за красивые глаза? Она сделала выпад, и я едва успел выставить щит. Искры столкнулись, осыпая нас дождем из белого света. В этом сиянии её лицо казалось неземным, а хитрая ухмылка на губах сводила меня с ума. — Красивые глаза — это твоя привилегия, Стоунверд, — я перешел в наступление, сокращая дистанцию. — А я просто пытаюсь понять, когда ты перестанешь болтать и начнешь сражаться всерьез. Я сделал обманное движение и, пользуясь тем, что она на мгновение засмотрелась на мою палочку, резко шагнул вперед. Мы оказались почти вплотную. Кончик моей палочки уперся ей в ложбинку между ключицами, прямо над изумрудным кулоном, а её палочка замерла у моего горла. — Попалась, — выдохнул я. Моё сердце колотилось о ребра, как сумасшедшее. — Теперь ты в моей власти, негодница. Элли не отвела взгляд. Напротив, она сделала крохотный шаг вперед, так что ткань её мантии коснулась моей футболки. Она медленно облизнула губы, и я почувствовал, как у меня перехватило дыхание. — В твоей власти? — она склонила голову набок, и её локон скользнул по моему плечу. — Гарричка, ты такой наивный. Ты держишь палочку, но посмотри на свои руки... они же дрожат. Кто из нас на самом деле в плену? Она провела свободной рукой по моему предплечью, медленно поднимаясь к плечу. Её пальцы обжигали даже через одежду. Я чувствовал запах её духов, жар её тела и видел этот вызывающий блеск в глазах. — Знаешь, — прошептала она, касаясь губами моей щеки, — в учебниках не пишут, что делать, если противник использует запрещенный прием... Я не выдержал. Я отбросил палочку в сторону — к черту уроки, к черту защиту! Я обхватил её за талию и с силой прижал к шероховатому стволу старой сосны. Элли издала короткий, торжествующий выдох, когда я навис над ней, блокируя любой путь к отступлению. — Противник сдается, — прохрипел я, глядя прямо в её губы. — Но требует безоговорочной капитуляции и... полной выплаты всех налогов. Я больше не мог и не хотел ждать. Я склонился к ней, и когда мои губы наконец накрыли ее, мир вокруг просто перестал существовать. Это не был короткий или робкий поцелуй. В нем было всё: и страх потерять ее, и ночные кошмары, и та сумасшедшая нежность, которую я так долго прятал Я чувствовал, как Элли на мгновение замерла, а потом... она просто обмякла в моих руках. Вся ее сила, вся эта колючая броня Стоунвердов рассыпалась в пыль. Она выдохнула мне в губы, сдаваясь окончательно, и ее пальцы, до этого судорожно сжимавшие мою футболку, теперь мягко запутались в моих волосах, притягивая меня еще ближе. В этот миг она была такой беззащитной и такой бесконечно родной, что у меня в груди всё просто взорвалось. И в ту же секунду лес вокруг нас преобразился. Прямо у наших ног, сквозь сухую хвою и мох, начали стремительно пробиваться цветы. Они распускались с тихим шелестом, похожим на шепот, выбрасывая в сумерки нежное, фосфоресцирующее сияние. Лепестки, прозрачные, как тончайший хрусталь, наливались лавандовым и серебристым светом, реагируя на то буйство чувств, что бушевало между нами. Воздух наполнился ароматом ночного жасмина и искрящейся магии. Мы стояли в кольце этого призрачного света, затерянные во времени. Я чувствовал ее тепло, ее ответную жажду, и понимал, что этот поцелуй — наша самая мощная защита. — Ого... — донесся откуда-то сверху, с ветки старого дуба, знакомый и совершенно некстати прозвучавший голос Джорджа. — Фред, ты видишь это? Кажется, наш Избранный только что вызвал стихийное бедствие в виде романтической флоры. — Вижу, брат, — отозвался Фред с другой стороны. — Техника — десять, страсть — за гранью шкалы. Поттер, мы, конечно, всё понимаем, но Молли уже трижды звала на ужин, а ваши цветы скоро начнут светиться ярче, чем Маяк на Астрономической башне! Элли резко отстранилась, ее лицо в сиянии магических цветов было совершенно невероятным — растерянным, раскрасневшимся и таким прекрасным, что я едва не забыл, как дышать. Но стоило Фреду и Джорджу подать голос, как ее «внутренний стержень» мгновенно катапультировался обратно на капитанский мостик. — Уизли! — взвизгнула она, задирая голову к веткам старого дуба. — Вы что, совсем лишились остатков совести?! Она начала лихорадочно отряхивать халат, хотя на нем не было ни пылинки. — Мы... мы просто... Гарри показывал мне сложную форму транфигурации почв! — выпалила она, указывая на сияющий ковер под нашими ногами. — Это... это побочный эффект от нестабильного заклинания роста! Понятно вам?! Мы вообще просто упали, и он... он помогал мне подняться! А цветы... цветы это вообще галлюцинация от переизбытка кислорода в этом вашем душном лесу! — Конечно, принцесса, — ехидно протянул Джордж, спрыгивая на мягкий мох. — Мы так и подумали. Транфигурация губ в губы — очень сложный предмет. Пятый курс, не меньше. — А свечение, — добавил Фред, приземляясь рядом, — это, должно быть, просто фосфор. Очень много романтического фосфора. Поттер, у тебя на макушке лепесток прилип. Очень «научно» смотрится. Я не выдержал и рассмеялся. Видеть, как Элли пытается оправдаться, заплетаясь в собственных аргументах, было выше моих сил. Я подошел к ней сзади и, проигнорировав ее возмущенный писк, осторожно сорвал один из самых ярких сияющих цветов. — Для научного отчета, — прошептал я ей на ухо, отчего она смешно вжала голову в плечи. Я бережно вплел его ей в волосы, прямо над ухом. Цветок не завял — напротив, он вспыхнул еще ярче, окутывая ее лицо мягким, лавандовым ореолом. Теперь она буквально светилась, и скрыть это было невозможно. Мы вышли из леса к Норе, сопровождаемые близнецами, которые всю дорогу обсуждали, не выпустить ли им новую линейку «Приворотной флоры имени Поттера». Когда мы вошли в гостиную, Сириус, сидевший в кресле с бокалом сливочного пива, медленно опустил газету. Его взгляд мгновенно зацепился за цветок в волосах Элли и за мою физиономию, на которой наверняка было написано «я самый счастливый придурок во вселенной». — Ого, — протянул Сириус, и его губы растянулись в самой мародерской ухмылке из всех возможных. — Элли, дорогая, у тебя в волосах «Лунная серенада»? Странно... я думал, эти цветы растут только там, где двое... ну, скажем так, находят общий язык на очень глубоком уровне. Он отложил газету и лукаво подмигнул мне. — Гарри, парень, ты хоть понимаешь, что этот цветок будет светиться до тех пор, пока ты... ну, скажем так, не «подзарядишь» его новым поцелуем? Кажется, тебе придется очень часто обновлять магию в волосах Элли покраснело так, что лавандовое свечение цветка смешалось с пунцовым оттенком ее щек, создавая совершенно дикий, но прекрасный эффект. Гостиная Норы в этот вечер напоминала кабинет по изучению редких магических явлений, только в роли главного экспоната выступала пунцовая Элли с сияющим лавандовым цветком в волосах. Я стоял чуть позади неё, чувствуя, как от меня самого, кажется, исходит какое-то невидимое тепло. В груди всё пело. Это было то самое чувство, когда ты поймал снитч, сдал СОВ по зельеваре и узнал, что тренировки по квиддичу не отменили — и всё это одновременно даже лучше… Намного. Я смотрел на затылок Элли, на тонкий лепесток, мерцающий в её локонах, и понимал, что этот свет — отражение того, что произошло между нами в лесу. Элли прикусила оубу— так сильно, что на ней остался беловатый след. Это был её защитный рефлекс: когда она не знала, куда деться от смущения, она либо начинала критиковать всё, что движется, либо пыталась провалиться сквозь землю. — Сириус, — выдавила она, и её голос прозвучал на октаву выше обычного. — Поттер... он просто... он проводил эксперимент по стимуляции флоры! И вообще, этот цветок скоро погаснет, если я... если я просто перестану об этом думать! Она резко развернулась, схватила меня за ворокник футболки и буквально вытащила обратно на крыльцо, едва не сбив Рона, который как раз заходил с тарелкой печенья. — Эй! — крикнул Рон вслед. — Поттер, у неё голова светится! Как только дверь за нами захлопнулась, Элли прижала меня к перилам. Вечерний воздух был прохладным, но от неё исходил такой жар, что я мог бы согреться в самый лютый мороз. — Ты! — она ткнула пальцем мне в грудь. — Посмотри, что ты наделал! Теперь Сириус будет подмигивать мне до следующего Рождества! Гермиона начнет писать диссертацию о «цветах истинной привязанности»! А этот... этот проклятый сорняк в моих волосах начал тускнеть! Я посмотрел на цветок. И правда — мерцание стало прерывистым, затухающим, словно уголек, который забыли раздуть. Мне так нравиться смотреть на то как она, ворча и возмущаясь, на самом деле смотрела на меня с такой надеждой, что у меня перехватило дыхание. — Он тускнеет, Эл, — прошептал я, сокращая расстояние между нами до ничтожного. — Сириус сказал, что его нужно «подзаряжать». Кажется, магия требует обновления контракта. Я видел, как её зрачки расширились, а пальцы, всё еще сжимавшие мою футболку, задрожали. Она снова прикусила губу, глядя на меня снизу вверх, и в этом взгляде было столько невысказанного «пожалуйста», что я перестал соображать. Я наклонился и снова коснулся её губ — на этот раз медленно, пробуя на вкус ночную прохладу и её смятение. В ту же секунду лавандовое сияние в её волосах вспыхнуло с такой силой, что осветило всё крыльцо, кусты крыжовника и, кажется, даже ошарашенного гнома под крыльцом. — Ну вот, — выдохнул я ей в губы, когда мы на секунду отстранились. — Аккумулятор заряжен. Тоесть… думаю мне недостаточно… Вечерний воздух Норы был прохладным, но на этом крыльце, зажатый между деревянными перилами и неистовым жаром, исходящим от Элли, я чувствовал себя так, будто стою в самом центре палящего солнца. Мир вокруг перестал существовать — исчезли голоса из кухни, звон тарелок Молли и даже мои собственные страхи. Осталась только она. Я прижимал её к себе, чувствуя, как её пальцы судорожно впиваются в мои плечи, а губы... боги, её губы на вкус были как запретная магия, которую я искал всю свою жизнь. Я буквально был в раю. Каждое её мимолетное прикосновение, каждый прерывистый выдох в мои губы отзывался во мне такой сладкой дрожью, что коленки едва держали. Я не мог насытится ею: её запахом, теплом её кожи и тем, как она податливо обмякла в моих руках, забыв про все свои колкости. Цветок в её волосах горел всё ярче, заливая нас пульсирующим светом. В этом сиянии её лицо казалось неземным, а прикушенная губа, которую я то и дело нащупывал своими, сводила меня с ума. Я тонул в ней, растворялся, и мне хотелось, чтобы это мгновение растянулось на вечность. Но тишину сада вдруг прорезал подозрительный шорох из-за густого куста жасмина, а затем — громкий, ни капли не скрытный шепот: — Посмотри, Гермиона! Она реально светится! Как делюминатор Дамблдора, только розовый! Поттер её что, засахарил там?! — Рон, придурок, замолчи! — донесся яростный, шипящий голос Гермионы. — Ты всё испортишь! Они же... они же в моменте! Уйди немедленно! Мы с лисенком замерли, как пойманные на месте преступления анимаги. Я медленно отстранился, чувствуя, как по венам всё еще бежит раскаленный мед, и обернулся к кустам. Там, среди белых цветов жасмина, отчетливо виднелись рыжая макушка и одна копна каштановых волос. Элли резко отпрянула от меня, лихорадочно поправляя растрепавшиеся волосы, в которых всё еще победно сиял лавандовый «маяк». Её лицо в одно мгновение превратилось в пунцовый помидор, а взгляд стал таким острым, что кусты жасмина должны были просто засохнуть на месте. — УИЗЛИ! ГРЕЙНДЖЕР! — выпалила она, и её голос дрожал от смеси ярости и дикого смущения. Рон высунулся из кустов, вытирая листик с носа. — Да мы просто... проверяли уровень освещения в саду! Молли сказала, что стало подозрительно светло, вот мы и решили... помочь! Гарри, друг, ты её там не перегрел? А то она светится ярче, чем патронус! Атмосфера «рая», в котором я только что находился, разбилась вдребезги о нелепые комментарии Рона, и я почувствовал, как реальность возвращается с привкусом легкого раздражения и бесконечного обожания к той, что сейчас стояла рядом со мной. Элли была в ярости. Её ноздри трепетали, а рука уже потянулась к карману за палочкой. Я видел, как она набрала в грудь воздуха, готовясь сорваться с места и устроить Рону такую «взбучку», которую не описывали даже в самых темных книгах из библиотеки Блэков. — Уизли! Я тебя в садового слизня превращу! — выпалила она, уже подаваясь вперед. Но я не дал ей сбежать. Я чуть смеясь подхватил её за талию, прижимая спиной к своей груди. Она была такой маленькой, такой смешной в своем праведном гневе, что внутри меня всё перевернулось от нежности. Она забавляла и умиляла меня одновременно: этот контраст между её ночной хрупкостью и этим утренним (точнее, вечерним) «ураганом» был самым прекрасным, что я когда-либо видел. — Стой, негодница, — прошептал я ей в самое ухо, чувствуя, как она пытается вырваться, смешно брыкаясь. — Не трать магию на Рона, он того не стоит. Я развернул её к себе и, прежде чем она успела выдать новую порцию оскорблений, нежно поцеловал в ее аккуратный носик. Этот жест был таким простым, но в нём было всё: моё восхищение, моё обещание защиты и то тихое счастье, от которого у меня подкашивались коленки как у мальчишки. Я чувствовал, как она на мгновение замерла, её гнев начал таять, сменяясь тем самым затуманенным взглядом, который я так полюбил. Я сходил с ума— от этого сморщенного носика, от света в волосах и от того, как она внезапно притихла в моих руках. Я обнял её крепче, давая понять, что я рядом и никуда не отпущу. Успокоив её этим коротким касанием, я поднял голову и посмотрел прямо на кусты жасмина, где всё ещё маячили наши шпионы. — Да, Рон, она светится! — крикнул я, и мой голос прозвучал твердо и гордо, раскатываясь по затихающему саду. — Потому что она — самая лучшая девушка во вселенной. И если тебе нужно больше освещения для твоих бутербродов — купи себе лампу. Вопросы есть? В кустах воцарилась гробовая тишина. Даже Гермиона, кажется, перестала шипеть. Я чувствовал, как Элли в моих руках окончательно обмякла, пряча пылающее лицо у меня на груди. Её сердце колотилось о мои ребра, и этот ритм был для меня самой лучшей музыкой. — Поттер... — прошептала она в мою футболку. — Ты придурок.. ну зачем.. Я только крепче прижал её к себе, вдыхая аромат её волос. Пусть знают. Пусть смотрят. Мне было всё равно… Я люблю ее… Рон и Гермиона, окончательно пристыженные моими словами, тихо ретировались в дом, оставив нас в звенящей тишине. Гнев Элли, еще мгновение назад полыхавший как лесной пожар, внезапно угас, оставив после себя лишь усталость и какую-то щемящую, прозрачную нежность. Я чувствовал, как она обмякла в моих руках, пряча лицо у меня на груди. Её дыхание, всё ещё прерывистое, согревало кожу через тонкую футболку, а руки робко обхватили мою талию, словно она искала опору в этом безумном мире, который только что услышал моё признание. — Лисеночек... — прошептал я, зарываясь носом в её локоны. — Ты как? Всё еще хочешь превратить Рона в слизня? Она не ответила словами. Вместо этого она чуть отстранилась и подняла на меня взгляд. Её глаза, всё ещё влажные от недавнего волнения, светились в мягком сиянии цветка так ярко, что у меня перехватило дыхание. В них не было больше масок, не было защиты. Только бесконечная, тихая благодарность. Я не стал ждать протестов. Я просто осторожно подхватил её на руки. Элли издала короткий, удивленный выдох и инстинктивно обхватила мою шею, прижимаясь щекой к моему плечу. — Поттер... — выдохнула она, и в её голосе не было и капли привычного возмущения. — Ты что творишь? — Королеве пора отдыхать, — ухмыльнулся я, чувствуя, как моё сердце делает кульбит от того, как доверчиво она приникла ко мне. — Слишком много эмоциональных потрясений для одного маленького, светящегося существа. Я нес её по саду, и каждый мой шаг отзывался во мне какой-то невероятной, почти болезненной нежностью. Я не мог думать от того какая она легкая, от того, как её пальцы перебирают прядки у меня на затылке, и от этого мерцающего цветка, который теперь горел ровным, серебристым светом, реагируя на наш покой. Я прошел мимо окна кухни, где Сириус и Молли о чем-то тихо переговаривались, и поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж. Весь дом словно замер, оберегая наше уединение. Когда я внес её в нашу комнату и осторожно опустил на кровать, Элли не отпустила мою шею. Она потянула меня на себя, заставляя сесть рядом на край матраса. В полумраке комнаты её лицо казалось высеченным из лунного камня. — Гарри... — она коснулась моей щеки, и её пальцы чуть дрожали. — Ты действительно... так думаешь? То, что ты сказал Рону. Про... самую во вселенной. Я перехватил её руку и прижал ладонь к своим губам, целуя каждую косточку. — Я думаю, что ты — единственный человек, ради которого я готов кричать об этом на весь мир, Элли. Ты — мой свет. Буквально и фигурально. Она всхлипнула — тихо, почти беззвучно — и притянула меня к себе. — Гарри… Я… я — Начала она, но я ее прервал. Я приложил свой палец к ее манящим губам и прошептал: — Еще слишком рано. Любовь моя.. *** Тихое утро в Норе началось не с будильника и даже не с криков петуха во дворе, а с глухого, но вполне ощутимого «бух». Я открыл глаза и обнаружил, что лежу на ворсистом ковре, запутавшись в краю одеяла, а прямо перед моим носом покачивается ножка Элли, которая, видимо, в порыве какого-то очень активного сна решила, что ее парню на кровати места маловато. Я приподнялся на локтях, потирая ушибленный бок, и не смог сдержать сонной, совершенно дурацкой улыбки. Она спала, раскинувшись на пол-кровати, и её волосы разметались по подушке, как взорвавшееся облако сахарной ваты. Это было так мило, что любая досада от падения испарилась, не успев возникнуть. До моего дня рождентя оставалось всего ничего, но я уже чувствовал, что свой главный подарок я получил гораздо раньше. Я смотрел на неё — такую беззащитную в утренних сумерках, со слегка приоткрытыми губами и подрагивающими ресницами — и в груди становилось тесно от нежности. Весь мир с его проблемами и грядущей школой казался чем-то нереальным, пока она была здесь, в десяти сантиметрах от меня. Я осторожно, стараясь не скрипнуть половицей, придвинулся ближе. Моя рука сама потянулась к ней. Я начал аккуратно гладить её по плечу, едва касаясь кончиками пальцев кожи, боясь разрушить этот хрупкий момент покоя. Я проводил рукой по её шее, по шелковистым волосам, чувствуя, какая она тёплая и настоящая. В голове всплыли вчерашние слова в саду про «самую лучшую девушку». Я не врал ни единым словом. Даже сейчас, когда она случайно спихнула меня на пол, она оставалась для меня центром вселенной. Я завороженно наблюдал, как она смешно морщит нос во сне, и моё сердце пропускало удары. Я был готов сидеть так на полу вечность, просто охраняя её сон и наслаждаясь тем, что этот «маленький ураган» сейчас так мирно сопит рядом со мной. Я наклонился и совсем невесомо, как дыхание ветра, коснулся губами её лба. — Спи, моя негодница, — прошептал я, продолжая медленно перебирать её локоны. — Твой извозчик на посту, даже если его временно депортировали на пол. В комнате было так тихо, что я слышал каждое её глубокое дыхание. Она казалась воплощением безмятежности: губы расслаблены, рука картинно свесилась с края матраса. Я залюбовался тем, как утреннее солнце золотит её ресницы. Мои пальцы медленно скользнули по шелковистому локону, и я уже потянулся, чтобы поправить одеяло, как вдруг заметил кое-что странное. Её веки едва заметно дрогнули, а уголок губ, который мгновение назад был совершенно спокойным, чуть-чуть дернулся вверх. «Ах ты, проказдница», — пронеслось у меня в голове. Я замер, не убирая руки. Она притворялась. Эта маленькая чувствовала каждое моё прикосновение и, затаив дыхание, наслаждалась тем, как я превратился в её преданного стража на коврике. Я наблюдал, как она изо всех сил старается не выдать себя, но её выдало слишком ровное, почти театральное дыхание. Я решил подыграть. — Ох, бедный я, — прошептал я нарочито жалобно, потирая бок. — Сброшен на пол, забыт всеми... спина болит, коврик колючий. А моя королева спит и даже не знает, какую травму нанесла герою своей левой пяткой. Я увидел, как её пальцы на одеяле судорожно сжались. Она едва сдерживалась, чтобы не прыснуть. — Наверное, — продолжал я, склоняясь к самому её уху и чувствуя тепло её кожи, — мне стоит пойти на кухню и съесть все оладушки с черникой в одиночку. В качестве компенсации за моральный ущерб. Раз Элли всё равно спит до обеда... В этот момент она не выдержала. Она резко схватила подушку и, не открывая глаз, с размаху опустила её мне на голову. — Только попробуй коснуться моих оладушек, Поттер! — её голос, сонный и звенящий от смеха, заполнил комнату. Она приоткрыла один глаз, лукаво глядя на меня сверху вниз, и я увидел в нём столько жизни и искрящегося озорства, что моё сердце снова пустилось вскачь. Элли перекатилась на край кровати, нависая надо мной, и её волосы каскадом упали мне на лицо. — Ты... ты подглядывал! — она надула губы, пытаясь изобразить возмущение, но её выдавали смешинки в уголках глаз. Я поймал её за руки, притягивая чуть ближе к краю, так что её лицо оказалось в паре сантиметров от моего. — Я не подглядывал, я любовался, — выдохнул я, глядя ей прямо в глаза. — А за падение на пол я требую не оладушки, а... более весомый бонус. Она потянула меня на себя. Конечно же я не стал ждать повторного приглашения. Как только Элли потянула меня на себя, я с готовностью позволил себе рухнуть в этот мягкий, пахнущий карамелью плен. Огромный белый пододеяльник, ставший вчера общим убежищем, снова накрыл нас с головой, отрезая от всего мира, где существовали квиддич, война и ворчливый Рон. Она обхватила меня руками, прижимая к себе так крепко, будто я был её самой ценной находкой, и я почувствовал, как по телу разливается густое, тягучее тепло. В её объятияхя перестал быть Избранным. Я стал просто Гарри, который наконец-то нашел свой дом — здесь, под этим одеялом, рядом с этой невозможной девчонкой. Её кожа была такой теплой после сна, а дыхание касалось моей шеи, вызывая табун мурашек. Я зарылся носом в её волосы, впитывая аромат, который теперь навсегда ассоциировался у меня с безопасностью. — Ну ладно, признаю вину! — прошептала она мне в ключицу, и я почувствовал, как её губы растянулись в улыбке. — Я — толкающийся во сне монстр. Но только если ты пообещаешь, что на твой день рождения ты будешь вести себя так же мило... и не будешь требовать невыполнимых бонусов! — Не согласен, — выдохнул я, чуть отстранившись, чтобы заглянуть в её сияющие глаза. — «Мило» — это базовый уровень, Стоунверд. А мой день рождения требует как минимум... грандиозных масштабов. И «невыполнимые» бонусы — это как раз по моей части. Я видел, как она прикусила губу, пытаясь скрыть застенчивую улыбку. Я был заворожен ею. Каждое движение её ресниц, каждый тихий вздох под этим пододеяльником заставлял моё сердце биться в каком-то сумасшедшем ритме. Я чувствовал себя самым богатым человеком в мире, просто лежа здесь, в этом хлопковом коконе, и чувствуя, как её ноги переплетаются с моими. — Никаких обещаний, Поттер, — она шутливо щелкнула меня по носу, но тут же прижалась лбом к моему лбу. — Ты и так получаешь слишком много поблажек за свои шрамы и очки. Считай, что это объятие — аванс на весь следующий год. Я только крепче прижал её к себе, понимая, что готов на любые условия, лишь бы это утро не заканчивалось. В груди разливалась такая нежность, что слова казались лишними. Мы просто лежали, слушая, как дом внизу начинает просыпаться, и наслаждались каждой секундой этой украденной у реальности близости. Под этим огромным белым пододеяльником, в нашем собственном маленьком государстве, время окончательно потеряло смысл. Я чувствовал, как Элли поудобнее устроилась у меня под боком, положив голову мне на грудь, и я невольно начал перебирать её пряди, наматывая их на пальцы. Это было так естественно, что в груди разливалось какое-то тягучее, сладкое спокойствие. Мы разговаривали о всякой ерунде. О том, что гномы в саду Норы, кажется, затевают восстание против Фреда. О том, что упырь на чердаке сегодня выл в тональности си-минор. О том, что оладушки Молли — это единственная магия, которую нельзя объяснить учебниками. — Слушай, Поттер, — она вдруг затихла, и я почувствовал, как её пальцы начали лениво выводить круги на моей футболке. — Твой день рождение уже дышит нам в затылок. Буквально через пару дней. Она приподняла голову, заглядывая мне в глаза. В полумраке нашего «кокона» её взгляд был таким мягким, что у меня перехватило дыхание. — Чего ты хочешь? — прошептала она. — Только не говори «мир во всем мире» или «новую метлу». Скажи честно. Что бы сделало тебя по-настоящему счастливым? Я... я ведь должна знать, какой штраф выписать за невыполнение твоих желаний. Я замер. В голове пронеслось сотни вариантов: редкие книги, сладости из «Сладкого королевства», победа в чемпионате... Но всё это было пустой шелухой. Я смотрел на неё — на эту растрепанную, нежную, невыносимую девчонку, которая сейчас прижималась ко мне так, будто я был её единственным спасением. Я хотел только её.  Каждую секунду её вредности, каждый её язвительный комментарий, её сонный шепот и то, как она пахнет после душа. Я хотел, чтобы она была рядом не только в этой комнате, но и всегда. Чтобы этот пододеяльник никогда не заканчивался. Но я, конечно, этого не сказал. Вместо этого я чуть сильнее притянул её к себе, чувствуя, как моё сердце бьется прямо под её ладонью. — Чего я хочу? — я ухмыльнулся, пытаясь скрыть за иронией ту бурю, что бушевала внутри. — Ну... я думаю, что одного дня без твоих «Счетов» было бы достаточно. Это был бы величайший подвиг в истории Стоунвердов. Элли фыркнула и легонько укусила меня за плечо. — Мечтай, Поттер! Это конституционное право моей семьи. И вообще, это слишком дешево для Избранного. Давай серьезно. Я замолчал, глядя на то, как солнечный свет пробивается сквозь ткань пододеяльника, создавая над нами золотистый нимб. Я взял её руку и прижал к своим губам, целуя каждый пальчик. — Серьезно? — мой голос стал тише и глубже. — Я хочу, чтобы этот день был... просто спокойным. Чтобы мы были здесь. Чтобы ты никуда не исчезала. Для меня это — лучший подарок из всех возможных. Она на мгновение замерла, и я почувствовал, как она судорожно выдохнула, теснее прижимаясь к моему плечу. Она явно поняла больше, чем я произнес вслух. Я лежал на кровати, чувствуя, как Элли обвила меня руками, словно не желая отпускать из этого плена. В комнате было прохладно, но под одеялом, рядом с ней, я ощущал себя так, будто попал в самый теплый и защищенный уголок мира Моя рука «случайно» скользнула вниз, за край матраса, и я почти нащупал пальцами прохладный картон коробки. Сердце подпрыгнуло: неужели я сейчас узнаю, что она там прячет? Но Элли, эта хитрая, среагировала мгновенно. Она не стала кричать или вырывать коробку. Вместо этого она приподнялась, заглядывая мне прямо в глаза, и прежде чем я успел осознать её маневр, она отвлекла меня поцелуем. Он был мягким, долгим и настолько ошеломляющим, что пальцы моей руки сами собой разжались, так и не достав до подарка. Весь мир вокруг сузился до вкуса её губ, запаха карамели и того сумасшедшего тепла, которое разливалось по телу от каждого её прикосновения. — Попался, Поттер, — прошептала она, чуть отстранившись, но всё ещё удерживая моё лицо в своих ладонях. Её глаза сияли торжеством, а губы были чуть припухшими. Я только выдохнул, чувствуя, как у меня кружится голова. У неё получилось. Она могла бы заставить меня забыть даже собственное имя, не то что какой-то сверток под кроватью. — Ладно, — прохрипел я, притягивая её к себе для нового поцелуя. — Считай, что ты меня купила. Но за такую «диверсию» я буду требовать проценты... весь сегодняшний день. Она хихикнула, утыкаясь носом в моё плечо, и я понял, что мне совершенно плевать на подарок. Самый лучший подарок уже лежал рядом со мной, обнимая меня за шею. *Спустя пол часа* Солнце в комнате уже вовсю хозяйничало, превращая пылинки в золотую крошку. Элли, наконец выпутавшись из пододеяльника, подошла ко мне, чтобы окончательно вытряхнуть из моих волос остатки сна, но вдруг замерла. Её пальцы, занесённые над моей макушкой, задрожали, а глаза округлились так, будто она увидела перед собой не сонного Гарри, а как минимум ожившую гремучую иву. — Поттер... — её голос прозвучал подозрительно тонко. — Это... это что?! Я лениво потянулся, чувствуя себя абсолютно расслабленным после нашего утреннего «сражения» подушками. — Что именно, лисеноа? Если ты про шрам, то он там уже восемнадцать лет, могла бы и привыкнуть. — Да при чём тут шрам! — она почти выкрикнула это, тыча пальцем мне куда-то в район ключицы. — Посмотри в зеркало, придурок! У тебя на шее... пятно! Ярко-розовое! Откуда оно?! Ты что, упал на чернильницу, пока я спала? Или... или это проклятие?! Она не понимала, откуда взялась эта отметина, и выглядела такой искренне напуганной и растерянной, что я едва не расхохотался прямо ей в лицо. Она судорожно ощупывала мою кожу своими прохладными пальцами, пытаясь «стереть» улику, которую сама же и оставила в порыве страсти пару минут назад, даже не заметив этого. Я перехватил её ладонь и притянул к своим губам, глядя ей прямо в глаза с самой наглой ухмылкой, на которую был способен. — Это не проклятие, негодница. Это твой «бонус», который ты выдала мне досрочно. И, честно говоря, это лучший подарок к моему дню рождения. До неё начало доходить. Она медленно прикусила свои губки, и её щёки мгновенно вспыхнули пунцовым, соревнуясь в яркости с моим засосом. — Я... я этого не делала! — выпалила она, пытаясь вырвать руку. — Это... это ошибка магии! Побочный эффект от пододеяльника! Немедленно надень шарф! Или закройся мантией-невидимкой! Если Сириус это увидит, я... я трансгрессирую прямо в Австралию! — Ну уж нет, — встал с кровати, намеренно поправляя воротник футболки так, чтобы пятно было видно ещё лучше. — Никаких шарфов в такую жару. Я хочу оставить его, чтобы все видели. Пусть знают, чья это работа и кто здесь на самом деле командует Избранным. Мне нравится, что на мне есть твой «знак». — Ты сумасшедший! — она в панике начала метаться по комнате, ища хоть что-то, чем можно меня замотать. — Уизли будет икать от смеха, а Гермиона начнёт читать лекцию! Поттер, я тебя умоляю, сними футболку и надень свитер с горлом! Я почувствовал, как на губах расплывается самая наглая ухмылка в моей жизни. Она хотела, чтобы я снял футболку? Что ж, гриффиндорцы всегда славились своей исполнительностью, когда дело касалось сомнительных идей. — Как скажешь, — выдохнул я. Я медленно перекрестил руки на животе и одним плавным движением стянул футболку через голову. Прохладный утренний воздух коснулся кожи, но мне было жарко от одного её взгляда. Я отбросил ткань на кровать и выпрямился, намеренно расправив плечи. — Идиот!  — Элли издала короткий, звонкий писк и мгновенно закрыла глаза ладошками, так плотно прижимая пальцы к лицу, что её нос сморщился. — Ты что творишь, Поттер?! Я имела в виду «переоденься», а не устраивай здесь стриптиз! Я сделал шаг к ней, чувствуя, как внутри всё вибрирует от нежности и азарта. Она стояла там, спрятавшись за своими тонкими пальчиками, но я был готов поставить всю свою коллекцию карточек от шоколадных лягушек на то, что она подглядывает сквозь щелочки. — Но милая, ты же сама просила снять, — я подошел вплотную, так что почувствовал жар, исходящий от её пылающих щек. — И раз уж я без футболки, твой засос теперь виден еще лучше. Смотри, как он гармонирует с моим шрамом. Это же почти фамильный герб. — Уйди! — прошептала она, не открывая глаз, но её ладошки дрогнули. — Ты невыносим. Ты... ты просто пользуешься тем, что я не выспалась и у меня временно отключилась логика! Надень что-нибудь! Сейчас же! Сириус уже на лестнице, я слышу его тапочки! Я перехватил её запястья и осторожно, миллиметр за миллиметром, отвел её руки от лица. Она зажмурилась еще сильнее, но я видел, как дрожат её ресницы. — Посмотри на меня, Элли, — прошептал я ей в самые губы. — Перестань прятаться. Тебе нечего стыдиться. То, что ты оставила на мне... это самое красивое, что я когда-либо носил. — Н.. нет! Сириус идет! Быстро! — она перехватила мою руку и повалила на кровать. А сама села на меня сверху и закрыла нас пододеяльником. Ну что за прелесть?) Послышался скрип двери: Сириус застыл в дверном проеме, и на мгновение в комнате повисла такая тишина, что было слышно, как в саду Норы возмущенно чирикает сонная птица. Он медленно опустил руку, которой только что бесцеремонно откинул край огромного белого пододеяльника, и его брови взлетели так высоко, что едва не скрылись под шевелюрой. Я лежал на спине, чувствуя приятную тяжесть Элли, которая сидела на мне верхом. После нашей «битвы» под одеялом она была совершенно расстрепаная: локоны торчали в разные стороны, халат съехал с одного плеча, а на щеках горел такой яркий румянец, что он мог бы заменить «Люмос». Честно говоря, я наслаждался моментом. Мне было абсолютно всё равно, что нас застукали. Ощущение её тепла, её близости и того факта, что она сейчас никуда не может убежать, было слишком сладким. Я даже не пытался натянуть футболку (которая сиротливо валялась на полу), а просто подложил руки под голову и с самой наглой мародерской ухмылкой посмотрел на крестного. — Оу... — Сириус наконец обрел дар речи, и в его глазах вспыхнул такой знакомый озорной блеск, от которого у Элли, кажется, сейчас случится обморок. — Гарри, парень, я, конечно, просил тебя «присмотреть» за ней, но не думал, что ты воспримешь это настолько буквально. Элли издала короткий, сдавленный писк и попыталась мгновенно трансгрессировать прямо сквозь матрас. Но, поскольку она всё еще была запутана в складках пододеяльника, она только сильнее прижалась ко мне, что со стороны выглядело еще более... двусмысленно. — Это... это не то, что вы думаете! — выпалила она, лихорадочно пытаясь пригладить волосы и одновременно закрыть руками мой голый торс (и особенно тот самый «автограф» на ключице). — Мы... мы просто... Поттер упал! И я... я пыталась его поймать! А одеяло... оно само нас атаковало! Сириус, уберите этот взгляд! — Конечно-конечно, — Сириус театрально прикрыл глаза ладонью, но при этом явно подглядывал сквозь пальцы. — «Атака пододеяльника» — это классика. Джеймс тоже часто на это жаловался. Ладно, «десантники», Молли уже накрыла на стол. Если вы не спуститесь через две минуты, я скажу ей, что вы решили провести... индивидуальную тренировку по борьбе в партере. Он подмигнул мне, развернулся и, насвистывая какой-то подозрительно веселый мотив, зашагал по коридору. Элли наконец смогла слезть с меня и теперь стояла на ковре, похожая на очень сердитый, но безумно милый ураган. — Поттер! — прошипела она, указывая на меня пальцем. — Твой крестный — чудовище! Ты — чудовище! И я... я теперь официально не могу выходить из этой комнаты до конца жизни! Я продолжал лежать, закинув руки за голову, и чувствовал себя так, будто только что поймал снитч на глазах у всего Хогвартса. Вид раскрасневшейся, взъерошенной Элли, которая метала в меня молнии, был лучшим десертом к завтраку. — Ты... ты видел это?! — прошипела она, — Он всё видел! Твой крестный — мародер! Настоящий, неисправимый мародер! Он теперь до самого Рождества будет рассказывать Молли, как он нашел нас «в процессе подготовки к квиддичу»! Я приподнялся на локтях, не сводя с нее глаз. — Милая, расслабься. Сириус — это Сириус. Он просто рад за нас. И вообще, это ты на мне сидела, а не наоборот. Я — пострадавшая сторона. — Пострадавшая?! — она возмущенно всплеснула руками. — Я требую возмездия! Нам нужно подлить ему в чай «Зелье Икоты». Нет, лучше «Лепечущие чары», чтобы он и слова не мог вставить про нас за столом! Я рассмеялся, и этот звук, кажется, окончательно сорвал ее предохранители. Она смотрела на меня — полуголого, довольного и совершенно не раскаивающегося — и в ее глазах вдруг вспыхнул такой азартный, почти безумный огонек, которого я никогда раньше не видел. — Знаешь что, Поттер?! — выкрикнула она. — Раз уж мы всё равно опозорены, раз уж Сириус всё равно всё придумал... то мне уже плевать! И прежде чем я успел моргнуть, она в один прыжок запрыгнула на меня, сбивая обратно на подушки. Ее колени уперлись мне в бока, а ладони вцепились в мои плечи. От этого неожиданного восторга и собственного безрассудства она выглядела такой сияющей, что у меня перехватило дыхание. — Получай свой «бонус»! — выдохнула она и поцеловала меня. Я обхватил ее за талию, притягивая к своему голому торсу, и почувствовал, как по венам побежал настоящий огонь. В этот миг я был готов позволить Сириусу зайти еще десять раз, лишь бы она продолжала так меня целовать. Но магия момента длилась ровно до тех пор, пока Элли не осознала, что она только что сделала. Она резко отстранилась, глядя на меня широко открытыми глазами. Румянец на ее щеках стал почти вишневым. — Ой... — выдохнула она, лихорадочно сползая с меня. — Ой, Мерлин... Что я... я же... я же сама... Она тут же пожалела о своей смелости. Вскочив с кровати, она начала судорожно искать свои тапочки, бормоча под нос: — Это всё гипоксия... недостаток кислорода под одеялом... Я не в себе... Поттер, забудь об этом! Это был побочный эффект стресса! Никакого «Зелья Икоты», я иду в душ и забираюсь в шкаф до конца августа! Я лежал, глядя в потолок и чувствуя, как губы всё еще горят. — Поздно, негодница, — усмехнулся я. — Протокол составлен, бонус получен. Теперь идем пить чай с Сириусом. И не забудь: ты обещала мне «Зелье Икоты». Спуск по лестнице Норы напоминал поход на эшафот, только вместо палача нас ждал Сириус с чашкой кофе и невыносимо довольной миной. Элли шла впереди, чеканя шаг, как аврор на параде, и я видел, как кончики её ушей светятся пунцовым сквозь пряди Я шел следом, чувствуя себя абсолютно окрыленным. Тот её внезапный, отчаянный прыжок на кровать и поцелуй, полный восторга, до сих пор отзывались во мне сладкой дрожью. Я поправил футболку (которую в спешке натянул как попало) и вошел на кухню. — Доброе утро, сони! — провозгласил Сириус, театрально отодвигая стул для Элли. — Как прошла... утренняя разминка? Вижу, вы оба полны сил. На это что то повлияло? Элли молча села, вцепившись в вилку так, будто это была её единственная защита от мира. Она незаметно вытащила из кармана крохотный флакончик — то самое «Зелье Икоты» — и, пока Молли отвернулась к плите, ювелирным движением капнула его в ближайшую чашку. — Вот, Сириус, твой любимый чай, — прошипела она, пододвигая напиток к крёстному с самой ангельской улыбкой, на которую была способна. Я замер. В этот момент к столу, потирая глаза и зевая во весь рот, подошел Рон. — О, чай! — обрадовался он, плюхнулся на стул и, прежде чем Сириус успел коснуться своей чашки, Рон перехватил именно «заряженную» порцию. — Спасибо, Эл, ты сегодня подозрительно заботливая! Он сделал огромный глоток. В кухне на секунду повисла тишина. — Ик! — Рон подпрыгнул на стуле. — Ик-ик! О Мерлин... ик! Что это... ик! — Милый? — Молли обернулась, всплеснув руками. — Ты что, подавился оладушком? — Нет, мама... ик! Я... ик! — Рон выглядел так, будто внутри него поселился маленький, очень активный прыгающий гном. Сириус прыснул в кулак, мгновенно всё поняв. Он перевел взгляд на Элли, которая сидела с каменным лицом, медленно бледнея от осознания своего промаха. — Кажется, — протянул Сириус, едва сдерживая хохот, — магия этого утра действует на всех по-разному. Гарри, парень, а почему ты надел футболку наизнанку? На ней этикетка торчит прямо под тем самым розовым пятном на шее... Я не выдержал и захохотал вместе с Сириусом. Элли закрыла лицо ладонями, а Рон продолжал икать на всю Нору, пытаясь понять, за что судьба и «лучшая подруга» так жестоко с ним обошлись. На кухне Норы воцарилась сцена, достойная лучшего театра в Косом переулке. Рон, всё ещё ритмично подпрыгивая на стуле от каждого «ик», с крайним подозрением разглядывал новый флакончик в руках Элли. Прозрачная жидкость внутри переливалась перламутром, выглядя куда безобиднее предыдущего «сюрприза». — Э-э, нет! — Рон выставил перед собой ладони, едва не опрокинув сахарницу при очередном толчке. — Ик! Больше я на твои «заботливые» жесты не куплюсь! Ик! Сначала ты поишь меня икотой, а потом что? У меня вырастут ослиные уши или я начну кукарекать на каждый восход солнца? Я тебе... ик!.. больше не доверяю! Элли медленно выдохнула, и я увидел, как её брови опасно сошлись на переносице. Она не стала оправдываться или смеяться. Она просто зыркнула на него — таким взглядом, от которого у любого гриффиндорца инстинктивно подгибаются коленки. Это был взгляд истинной Стоунверд, не терпящий возражений. Рон мгновенно замолчал, закрыв рот на замок. Он покорно взял флакончик и в один глоток выпил зелье, опасливо зажмурившись. Через секунду икота прекратилась так резко, будто её и не было. Я смотрел на неё и просто восхищался. Моя Элли. Она была невероятной в этой своей властности. Только она могла заставить Рона Уизли выпить подозрительную бурду одним лишь взглядом. Я любовался тем, как она гордо вскинула подбородок, убедившись, что «пациент» здоров, и как в её глазах всё ещё плясали искры недавнего раздражения. — Ну вот, — буркнул Рон, прислушиваясь к тишине внутри себя. — Живой. Кажется. Но я всё равно буду спать с палочкой под подушкой, Поттер, приглядывай за своей ведьмой! Я придвинулся к Элли поближе и незаметно для остальных поцеловал её в висок. — Ты потрясающая, — прошептал я ей на ухо. — Настоящий мастер по усмирению Уизли. *Пять минут спустя* На кухне Норы воцарилась обманчивая тишина, прерываемая лишь стуком вилки Рона, который осторожно проверял, не вернулась ли икота. Элли сидела с прямой спиной, всё ещё сжимая в руке пустой флакончик, а её взгляд был устремлен в тарелку с таким усердием, будто она пыталась испепелить оладушки силой мысли. Я сидел рядом, чувствуя кожей исходящее от неё электричество. В ней было столько скрытой силы и грации, что у меня внутри всё вибрировало от гордости. Мой лисенок. Моя невозможная, властная негодница. Но тут Сириус, который до этого подозрительно долго молчал, отставил чашку и облокотился на стол. В его глазах зажегся невыносимый блеск, который предвещал катастрофу мирового масштаба. — Раз уж наш юный Уизли снова в строю, — протянул крёстный, и его голос прозвучал вкрадчиво и двухсмысленно , — может, обсудим меню на твой день рождения, Гарри? Я слышал, Элли подготовила для тебя какой-то особенный... десерт. Очень личный. Надеюсь, он будет таким же горячим, как ваше утро? Элли поперхнулась чаем. Я почувствовал, как она под столом судорожно вцепилась в край скатерти. Но Сириуса было уже не остановить. Он вошел в кураж мародера на полную мощность. — И кстати, Элли, дорогая, — Сириус небрежно поправил манжету, глядя на её пунцовое лицо. — Раз уж ты теперь официально «хозяйка положения» на чердаке и под пододеяльником, тебе стоит заглянуть в «Гламурную ведьму» в Косом переулке. Прикупи себе какое-нибудь... особенное белье. Чисто для праздничного настроения, понимаешь? На кухне стало так тихо, что было слышно, как в саду упало яблоко. Молли застыла у плиты с лопаткой в руках, а Рон подавился куском гренки, во второй раз за утро превращаясь в пунцовый помидор. — Сириус! — выдохнула Элли. Она начала возмущаться (ну конечно же), стремительно и очень сильно краснея. — Ты... ты перешел все границы! Какое бельё?! О чём ты вообще говоришь?! Но крёстный, не обращая внимания на её праведный гнев, повернулся ко мне. Его лицо было сама невинность. — А тебе, Гарри, какое белье по душе? Шёлк? Кружево? Или, может, что-то в гриффиндорских тонах, чтобы подчеркнуть патриотизм твоей Элли? Я чувствовал, как мои собственные уши начинают гореть, но в то же время я просто снова наслаждался ситуацией. Видеть Элли такой — совершенно сбитой с толку, возмущенной до глубины души и при этом такой невыносимо милой в своем смущении — было высшим наслаждением. Я медленно повернулся к ней, игнорируя её испепеляющий взгляд. — Ну... — я сделал вид, что серьезно задумался, и на моих губах расплылась самая наглая ухмылка. — Я думаю, Элли во всём выглядит шикарно. Но шёлк... шёлк определенно добавил бы празднику нужного блеска. Что скажешь, Эл? Запишем в список покупок? — ПОТТЕР! — взвизгнула она, вскакивая со стула. — Ты... ты предатель! Вы оба — невозможные, озабоченные! Я... я ухожу в сад! И не смейте идти за мной, иначе я заговорю ваши уши так, что они будут хлопать при каждом шаге! Она вылетела из кухни, как молния, оставив нас в облаке аромата духов и звенящего хохота Сириуса.