ГЛАВА 3. Имя, брошенное в огонь

Три ночи. Три ночи Рон Уизли провёл, лежа без сна в спальне шестого курса, слушая, как Гарри ворочается в кровати напротив и тихо бормочет во сне, а Дин и Симус посапывают в унисон. Три ночи его мысли кружились, как бешеный волчок, вокруг трёх чаш, замерших в тишине Большого зала. Решение, таким твёрдым в дневном свете, с наступлением темноты покрывалось трещинами и сомнениями. «Они подумают, что я сбегаю» — проносилось в голове, когда он смотрел на тёмный потолок. «А если я не потяну? Если там всё настолько сурово, что я опозорюсь?» — этот страх был холодным и липким, как подземная слизь. Но сильнее всего был другой голос, тихий и настойчивый: «А если я останусь? Буду и дальше сидеть за её спиной, ловить её взгляды, адресованные другим, и называть это дружбой? Буду слышать, как мама вздыхает: «Ну вот, Перси в Министерстве, а наш Рон… всё ещё в Хогвартсе»?» На четвёртую ночь терпение лопнуло. Тиканье его мыслей стало невыносимым. Он должен был сделать это. Сейчас. Рон осторожно, как вор, откинул одеяло. Холодный ночной воздух спальни обжег кожу, одетую только в старую футболку «Чудотворцев» и пижамные штаны с выцветшими звездами (подарок от Фреда и Джорджа на четырнадцатилетие). Он встал, и деревянный пол скрипнул под его босыми ногами. Он замер, затаив дыхание, прислушиваясь. Дин всхлипнул во сне и утих. Гарри мирно похрапывал. Его мантия висела на спинке стула, тёмная и тяжёлая. Рон накинул её на плечи — ткань пахла пылью, дымом камина и чем-то неуловимо своим, домашним. Он ощутил резкий контраст между этим уютным запахом и тем, что ему предстояло сделать. В карман мантии он сунул смятый клочок пергамента, на котором днём, прячась в самом дальнем углу библиотеки, вывел дрожащей рукой: «Роналд Билиус Уизли». Чернила легли неровно, кляксой в конце, будто и они не были уверены в этом предприятии. Он крался по спящей гостиной Гриффиндора, где угли в камине тускло тлели, отбрасывая призрачные тени на портреты сонных рыцарей. Круглое отверстие в стене казалось ему внезапно гигантским, обвиняющим глазом. Он проскользнул в него, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, громко, на весь замок. Коридоры Хогвартса ночью были другим миром. Тёмным, пустым, полным шепотов и скрипов. Лунный свет лился через высокие окна, расчерчивая каменный пол бледными полосами, похожими на тюремную решётку. Его босые ноги шлёпали по холодному камню, и каждый звук отдавался в тишине пушечным выстрелом. Он ждал, что из-за угла выплывет миссис Норрис с Филчем, что оживут доспехи, что Пожиратели смерти из прошлых кошмаров материализуются в тенях. Но замок спал. Даже привидения, казалось, разбрелись по своим чердакам. Дверь в Большой зал была приоткрыта. Рон замер на пороге. Гигантское помещение, обычно наполненное светом, шумом и жизнью, сейчас погрузилось в готическую, почти священную тишину. Высокие своды тонули во мраке, и только три чаши в центре зала были освещены лунным светом, падавшим из окон. Они стояли в ряд, как древние артефакты на алтаре, каждая в своём ореоле. Шармбатон переливался перламутром, словно сделан из слез единорогов. Ильверморни излучал глухое, древесное тепло. И Дурмстранг. Чёрная, непроницаемая, грубая. Она не отражала свет — она поглощала его, как бездонный колодец. Рон сделал шаг внутрь. Звук его шагов эхом разнёсся под потолком, заставив его вздрогнуть. Он почувствовал себя невероятно маленьким и уязвимым в этом огромном пространстве. Мантия волочилась за ним как саван. Он подошёл к тёмной чаше. Вблизи она казалась ещё массивнее, ещё холоднее. Руны на её поверхности не просто были высечены — они будто бы двигались, медленно перетекали как тени. От чаши исходил лёгкий морозный ветерок, пахнущий хвоей, льдом и… озоном. Запах грозы. Запах испытания. Рон вытащил из кармана смятый пергамент. Его пальцы дрожали так сильно, что он едва мог их разжать. В голове пронеслись последние доводы разума: «Гарри проснется, и я ему не скажу. Мы будем завтракать, и я буду лгать ему в лицо». «Гермиона… она посмотрит на меня этими своими умными глазами, и она поймёт, что я что-то скрываю. И она будет ждать объяснений, которых я не смогу дать». «Мама заплачет. Билл скажет: «Зачем, Рон?» Фред и Джордж будут смеяться, но в их смехе будет недоумение». Но сильнее этого был образ самого себя. Себя за обеденным столом в Косом переулке через десять лет. Себя, который так и остался «тем самым младшим Уизли, другом Поттера», с вечной тоской в глазах и ничем своим в руках. Он сжал записку в кулак, чувствуя, как грубый пергамент впивается в ладонь. Его дыхание стало прерывистым, в груди что-то рвалось и сжималось. Это был не просто шаг. Это был прыжок в пропасть. В неизвестность. Прочь от всего, что было для него домом и болью одновременно. — Ладно, — прошептал он хрипло в тишину зала, обращаясь к чёрной чаше, к замку, к спящим друзьям где-то наверху. — Ладно. Давай посмотрим, чего я стою. Он разжал пальцы. Скомканный шарик пергамента упал в чёрное нутро чаши. Не было ни вспышки, ни гула, ни признака магии. Записка просто исчезла, поглощённая тьмой, без следа и звука. Чаша осталась стоять — холодная, безразличная, немое воплощение судьбы. Рон застыл, ожидая… чего? Осуждения? Одобрения? Чуда? Но ничего не произошло. Только тишина стала ещё глубже, ещё весомее. Облегчения не наступило. На его место пришла леденящая пустота и страх, острее любого, что он знал раньше. Он только что тайно, как предатель, сжёг мосты. И теперь ему предстояло жить с этим знанием, встречать их улыбки за завтраком, слушать их планы на будущее, в котором для него уже не было места. Он повернулся и побрёл обратно к двери, плечи ссутулились под тяжестью мантии и нового груза. Босые ноги уже не чувствовали холода камня. Он был оглушён тишиной внутри себя. В тусклом свете луны его отражение в забрале одного из доспехов у двери мелькнуло на миг — бледное лицо с широко открытыми глазами, в которых читался немой ужас и решимость того, кто уже не может повернуть назад. Он вышел из Большого зала и начал свой долгий, одинокий путь назад, в спальню, к друзьям, которых он только что, сам того до конца не осознавая, покинул.