ГЛАВА 4. Выбор чаши

Пятничный завтрак был для Рона Уизли не едой, а изощрённой пыткой. Каждая ложка тёплой овсянки, которую он механически подносил ко рту, казалась безвкусной глиной. Глотать было почти невозможно — горло судорожно сжималось, будто его стягивала невидимая петля. Его руки, лежавшие на коленях под столом, были настолько холодными и липкими от пота, что он боялся прикоснуться к ткани мантии, чтобы не оставить мокрых пятен. Он сидел, сгорбившись, уставившись в узор на своей фаянсовой тарелке, чувствуя на себе вес двух пристальных взглядов. Слева — Гарри. Его зелёные глаза, обычно такие ясные, сейчас были затуманены лёгким беспокойством. Он украдкой поглядывал на Рона между укусами тоста, его брови были слегка сведены. Справа — Гермиона. Её взгляд был иным — острым, аналитическим, сканирующим. Она уже трижды за последние десять минут спросила его, не поднялась ли у него температура, и каждый раз её пальцы, тонкие и уверенные, будто сами собой тянулись ко лбу, но останавливались в сантиметре от его кожи. Этот несостоявшийся жест причинял ему почти физическую боль. Он был зажат между ними, как преступник на скамье подсудимых, в своей новой мантии шестого курса, которая внезапно показалась ему тесной и неудобной, будто сшитой для другого человека. Ткань давила на плечи, воротник натирал шею. Даже его рыжие волосы, обычно беспорядочные, сегодня казались ему особенно неуклюжими и кричащими — яркое пятно вины в уютной гриффиндорской картине. — Сегодня объявят имена, — произнесла Гермиона, наконец отодвинув свою безупречно чистую тарелку. Она сложила салфетку аккуратным квадратиком и положила её рядом. Её голос старался быть деловым, профессорским, но Рон, знавший каждую её интонацию, уловил в нём лёгкую, едва слышную дрожь — не страха, а возбуждения перед интеллектуальной загадкой. — Статистически, шансы каждого отдельного ученика невелики, учитывая общее количество заявок. Но с учётом магической природы артефактов, которые, вероятно, оценивают не только академические успехи, но и некие… врождённые качества или потенциал, выбор может оказаться крайне непредсказуем. Почти произвольным с точки зрения формальной логики. — Лишь бы Малфоя куда-нибудь сдуло, — пробурчал Гарри, с силой вмазывая кусок сливочного масла в поджаренный хлеб. Звук ножа по тосту был удивительно громким в ушах Рона. — Хоть один год пройдёт без его скользких комментариев, ядовитых ухмылок и этой вечной походки, будто он проглотил удила. Мечта, а не жизнь. Рон почувствовал, как его желудок, и без того сведённый в тугой комок, сделал болезненное сальто. Малфой. Конечно. Этот самодовольный, бледный как полотно слизняк, этот эталон всего, что Рон презирал. Конечно, тот бросил бы своё имя. И конечно — в Дурмстранг. Школу, окутанную ореолом тёмной, суровой магии, где его фамилия и идеи «чистоты крови» наверняка будут встречены с пониманием. Мысль о том, что их — Рона Уизли и Драко Малфоя — могут выбрать вместе, была настолько абсурдной, чудовищной и противоестественной, что его мозг отказывался даже рассматривать её как реальную возможность. Это была кошмарная фантазия, не более. Внезапно, как по невидимому сигналу, гул в Большом зале начал стихать, срываться на шёпот и затихать окончательно. Воздух наэлектризовался всеобщим ожиданием. Рон медленно, будто против своей воли, поднял голову. Альбус Дамблдор поднимался со своего золочёного кресла во главе преподавательского стола. Его длинные серебряные волосы и борода сияли в утреннем свете, струившемся из высоких окон. На его горбатом носу очки-половинки вспыхнули отблеском. Он поднял изящный хрустальный бокал, и его лёгкое, но пронзительное «динь» разрезало напряжённую тишину, заставив вздрогнуть даже Рона. — Друзья мои, — голос директора полился, бархатный и мелодичный, заполняя каждый закоулок огромного зала. Для большинства он звучал обнадёживающе. Для Рона — это был погребальный звон, медленный и неумолимый. — Настал момент истины. Давайте же узнаем, кому из вас суждено в этом году стать послами наших школ, хранителями уз дружбы и взаимного уважения. Рон вцепился пальцами в край стула под столом. Древесина была тёплой от сотен прикосновений, но под его пальцами она казалась ледяной. Первой отозвалась чаша Шармбатона. Изумрудная вспышка, похожая на северное сияние в миниатюре, вырвалась из её жемчужных глубин. Огненный шар, холодный и сияющий, взмыл к потолку, оставляя за собой сверкающий шлейф, и, покружившись над головами изумлённых студентов, выжжег в воздухе два имени голубоватым пламенем. Раздались два визга чистой, безудержной радости — две девушки из Когтеврана обнимались, прыгая на месте, их мантии развевались как крылья. Зал взорвался аплодисментами, смехом, одобрительными возгласами. Рон смотрел на это, ничего не чувствуя, кроме глухого гула в собственной голове. Казалось, всё происходило под толстым слоем воды. Потом вспыхнула чаша Ильверморни. Из её деревянных глубин вырвался не огонь, а поток тёплого, золотого, почти солнечного света. Он сформировался в две птицы из сияния, которые с мелодичным щебетом пронеслись над столами и растворились, оставив в воздухе мерцающие золотые буквы. Выбранными оказались крепкий, румяный парень и миловидная девушка из Пуффендуя. Они покраснели до корней волос, но сияли от счастья, пожимая руки и похлопывая по спинам своих ликующих однокурсников. Зал снова разразился овациями, ещё более тёплыми и дружелюбными. Атмосфера была праздничной, полной предвкушения и здорового азарта. Для всех. Кроме одного человека. Рон сидел, затаив дыхание, его взгляд, полный немого ужаса, был прикован к третьей чаше. К той, что стояла мрачной, немой глыбой. К Дурмстрангу. Вокруг неё воздух казался гуще, темнее. Веселье и шум зала обтекали её, не касаясь, будто вокруг неё был невидимый барьер тишины и холода. Сейчас наступила её очередь. Судный час. Все взгляды в Большом зале, как железные опилки к магниту, притянулись к тёмной, безмолвной каменной глыбе Дурмстранга. Она стояла, поглощая свет и звук вокруг себя, — угрюмый, неумолимый оракул. В зале повисла не просто пауза, а гнетущая, физически ощутимая тишина, настолько густая, что Рону показалось, будто он пытается дышать через вату. Он перестал дышать вовсе. Сердце, бешено колотившееся секунду назад, замерло в ледяной пустоте. Каждая растянувшаяся секунда была вечностью на дне глубокого, тёмного колодца. В его голове метались обрывочные, истеричные молитвы: «Пусть выберет кого угодно. Пусть даже Гойла. Пусть Забини. Крэбба. Только не меня. Я передумал. Я не хочу. Я не готов». И тут же, с новой волной ужаса: «Или… пусть выберет меня. Пусть это закончится. Пусть уж лучше выберет, и всё встанет на свои места. Только пусть это прекратится». Из чёрного нутра чаши вырвалось не сияние, не свет. Выплеснулся сгусток багрового, зловещего дыма. Он был густым, как кровь, и клубился медленно, неохотно, словно сама магия Дурмстранга была тягучей и суровой. Дым закрутился, сформировав в воздухе нечто вроде угловатого знака, и вспыхнул. Вспыхнул не ярко, а тлеющим, адским пламенем, выжегшим в пространстве первые острые, как клинки, руны: ДРАКО МАЛФОЙ. Со стороны стола Слизерина донёсся сдержанный, но однозначно довольный гул — не аплодисменты, а скорее низкое одобрительное ворчание. Малфой не вскочил, не закричал. Он совершил одно плавное, театральное движение, откинувшись на резную спинку своего стула. Его бледное, как у мраморной статуи, лицо озарила тонкая, ядовитая улыбка — не радостная, а торжествующе-презрительная. Он кивнул слизеринцам будто только что получил ожидаемую награду, подтверждающую его превосходство. Его взгляд скользнул по залу, по другим столам, и в нём читалось холодное удовлетворение. — Вот чёрт, — выдохнул Гарри, и в его голосе была неподдельная, почти детская досада. — Ну конечно, куда же ещё такому… Хотя… — Он попытался найти плюс, и на его лице мелькнуло облегчение. — Куда лучше, чтобы этот яд был в Дурмстранге, чем тут. Хоть вздохнём свободно. Гермиона ничего не сказала. Она не издала ни звука. Но Рон, не глядя на неё, чувствовал, как напряглось её тело рядом. Он видел боковым зрением, как её губы, обычно такие мягкие и выразительные, сжались в одну белую, безжизненную линию. Её пальцы, изящные и сильные, вцепились в грубый край стула так, что костяшки побелели, а ногти впились в старую краску. И тут дым из чаши, уже начавший было рассеиваться, снова сгустился. Он закрутился в обратную сторону, образовав тугой, неистовый вихрь прямо над каменным горлом чаши. В нём замигали багровые зарницы. Рон зажмурился. Его внутренний голос завопил, заглушая всё: «Сейчас всё закончится». Огненные руны вспыхнули в воздухе снова — ярче, чётче, безжалостнее. Они горели перед его закрытыми веками, выжигая имя в самой ткани реальности: РОНАЛД БИЛИУС УИЗЛИ. Наступила тишина. Такая абсолютная, оглушающая, будто все звуки в мире были выключены разом. Будто само время замерло, поражённое абсурдом происходящего. Ни шёпота, ни смешка, ни звона посуды. Ничего. А потом зал взорвался. Сначала это был приглушённый шёпот, как шипение кипящего котла: «Уизли? Рон Уизли?». Шёпот перерос в гул недоверия, затем в громкие возгласы, смешки, крики удивления. Все головы — сотни голов — повернулись к столу Гриффиндора. Рон сидел, окаменевший. Он не чувствовал своего тела — ни тяжести в ногах, ни дерева под собой, ни прикосновения одежды. Он видел всё как через толстое, мутное, волнистое стекло: перекошенные в гримасах удивления и насмешки лица однокурсников, открытый квадрат рта Дина Томаса, широкие, вытаращенные глаза Симуса Финнигана. Звуки доносились до него приглушённо, будто из-под воды. А потом его взгляд, помимо его воли, нашёл их. Единственные два лица, которые имели значение во всей этой вселенной. Гарри. Его лучший друг. Брат по оружию и по жизни. На лице Гарри не было ни гнева, ни радости за него. Там было чистое, первобытное, оглушённое недоумение. Будто законы физики перестали работать. Будто солнце взошло на западе. Его брови взлетели почти к линии волос, отчего шрам на лбу стал ещё заметнее. Рот был приоткрыт. В его зелёных глазах, таких знакомых и теперь вдруг чужих, плавал один немой, раненый вопрос, который резал Рона острее лезвия: «Почему? Почему я не знал?» И Гермиона. Её лицо было белее свежевыпавшего снега, белее школьного пергамента. Вся кровь отхлынула от её кожи, оставив лишь хрупкий, фарфоровый холод. Но самое страшное были её глаза. Обычно такие живые, тёплые, карие, полные мысли и огня, они теперь стали огромными, тёмными, пустыми озёрами. В них не вспыхнул гнев, не навернулись слёзы. Сначала там был просто леденящий ужас — животный, инстинктивный. А потом, в долю секунды, произошла смена. Молниеносный, беззвучный щелчок понимания, когда все разрозненные кусочки пазла — его странное молчание последних дней, его бледность, его отговорки, его неловкость — сложились в одну чудовищную, ясную картину. И в её взгляде появилось предательство. Острое, как нож, и холодное как лёд. Она поняла. Поняла, что он скрывал. Поняла, что он солгал. Им. Ему самому казалось, что он слышит, как с грохотом рушится что-то хрупкое и невосполнимое — их доверие. Этот взгляд пронзил его насквозь, выжег душу. Он почувствовал, как по его спине, под прилипшей к телу мокрой от пота рубашкой, пробежала ледяная волна. — Рон… — начал Гарри. Его голос прозвучал приглушённо, будто из глубокого тоннеля, едва пробиваясь сквозь нарастающий шум в ушах Рона. — Это… это шутка? Ты… ты же не… ты не бросал же… — Он не мог выговорить. В его тоне была не злость, а растерянная, почти детская обида. Рон не смог ответить. Его горло сжалось так сильно, что стало больно. Он не мог выдавить ни звука. И тут он увидел его. Малфой, с театральной небрежностью поднявшись со своего места, медленно прошёл через зал. Он не спешил. Его чёрная мантия струилась за ним, как крылья хищной птицы. Он целенаправленно шёл мимо стола Гриффиндора. Его холодные, бледно-серые глаза, лишённые теперь даже намёка на самодовольство, скользнули по Рону, задержались на смертельно бледном лице Гермионы, на ошеломлённом Гарри. В его взгляде было чистое, неразбавленное омерзение. И — что было почти удивительно — такое же немое, яростное недоумение. Этот союз был кошмаром и для него. Он остановился, наклонился чуть ближе, и его шипящий шёпот, пропитанный ядом, достиг только их троих: — Ну что ж, Уизли. Кажется, нам предстоит весьма веселое путешествие. — Он растянул слово «весьма», будто пробуя на вкус самую отвратительную гадость. — Ты. И я. — Он сделал микроскопическую паузу, его взгляд скользнул по Гермионе. — Какая… очаровательная компания. И он удалился, не дожидаясь ответа, оставив после себя шлейф дорогого парфюма, холодного презрения и абсолютного, взаимного отвращения. Шум в зале нарастал, сливаясь с оглушительным гулом в собственной голове Рона. Звуки, цвета, лица — всё спуталось в кашу. Ему нужно было уйти. Сейчас. Сидеть под прицелом этих взглядов — недоумевающего взгляда Гарри и этого нового, остекленевшего, отстранённого, чужого взгляда Гермионы — было невыносимо. Он вскочил так резко, что тяжёлый деревянный стул с грохотом отъехал назад и упал на пол. Звон посуды, крики — всё это пролетело мимо него. — Рон, подожди! — крикнул Гарри, тоже поднимаясь, его лицо исказила тревога. Но Рон уже шел. Он удалялся, не разбирая дороги, расталкивая заворожённых студентов, спотыкаясь о мантии. Он шел прочь из Большого зала, прочь от этого гула, прочь от багровых букв своего имени, висящих в воздухе, прочь от этих двух пар глаз, которые видели его насквозь и в которых он прочитал конец. Конец той жизни, что он знал. Его ноги сами несли его по холодным камням коридора, сердце колотилось так, что казалось, вырвется из груди. В висках стучало как молот: «Предатель. Трус. Лжец. Самый глупый человек на свете». Он загнал себя в ловушку, и теперь щёлкала последняя дверца. И самое страшное было не в ледяном Дурмстранге, не в обществе Малфоя на целый год. Самое страшное была та ледяная, зияющая тишина, что повисла между ним и двумя самыми важными людьми в его жизни. Тишина, полная невысказанных вопросов, разбитых ожиданий и сломанного доверия, которое, возможно, уже не восстановить. И он, и она, и Гарри — все они теперь, в этот миг, понимали без слов: что-то сломалось. Не просто треснуло, а разлетелось вдребезги. Навсегда. Даже если он когда-нибудь вернётся, обратной дороги к «просто Рону и Гермионе», к неразлучным «Гарри и Рону» — уже не будет. Он одним махом, своим страхом, своей глупой гордыней и тщеславием, выжег мост. И сделал это тайком, как вор, даже не дав им шанса попрощаться, объясниться или просто сказать ему «останься».