ГЛАВА 5. Невысказанное

Время после объявления смазалось в водоворот хаоса, который Рон проживал на автопилоте. У него был час. Всего один жалкий час, чтобы собрать вещи, покинуть спальню, в которой он прожил пять лет, и Хогвартс, который был ему домом. И сказать прощание. Хотя какие теперь могли быть прощания? Он ворвался в спальню шестого курса, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла в окнах. Гарри и другие уже были там — их прислали собирать его, пока профессор МакГонагалл организовывала формальности. Воздух в комнате был густым и неловким. — Рон… — начал Гарри, стоя посреди комнаты с беспомощно опущенными руками. — Не сейчас, — рявкнул Рон, даже не глядя на него. Голос прозвучал хрипло, не его собственный. Он подскочил к своему сундуку, откинул крышку с таким грохотом, будто хотел оторвать её. Его руки дрожали, пальцы не слушались. Он не видел вещей, которые хватал — свитера, книги, пару старых мантий, набор для ухода за метлой. Он просто сгребал всё с полок, с кровати, со стула и швырял внутрь, не складывая, не думая. Ткань мялась, бумага рвалась, стеклянный флакон с каким-то зельем (подарок от братьев) разбился о край сундука, разлив резкий химический запах. Рону было всё равно. Он чувствовал себя загнанным зверем, который мотается по клетке, пытаясь найти выход, которого нет. Сундук наполнялся хаотичной грудой его жизни. Среди вещей мелькнула старая фотография — он, Гарри и Гермиона на третьем курсе, они смеются обнявшись. Рон резко швырнул её на дно и засыпал свитером. Больно было смотреть. — Ты мог бы нам сказать, — тихо, но чётко прозвучал голос из дверного проема. Рон вздрогнул и обернулся. В дверях стояла Гермиона. Она опиралась о косяк, будто не была уверена, что удержится на ногах. Её лицо всё ещё было бледным, но теперь на щеках горели два ярких пятна гнева. Или, может, отчаяния. Её глаза, опухшие, но сухие, смотрели на него с такой пронзительной интенсивностью, что ему захотелось отступить. — Что? — выпалил он, продолжая запихивать в сундук пару носков, не составляющих пару. — Ты мог бы нам сказать, Рон, — повторила она, и каждый звук в её голосе был отточен как лезвие. — Что думаешь об обмене. Что хочешь участвовать. Мы же… мы твои друзья. Или нет? Последний вопрос повис в воздухе, тихий и убийственный. «Да, вы мои друзья!» — хотелось закричать ему. «Именно поэтому я не сказал! Потому что вы бы отговорили, или пожалели, или посмотрели так, как сейчас смотришь ты — будто я совершаю предательство!» Но он не сказал этого. Горло опять сдавила та же невидимая удавка, что и в зале. Вместо этого из него вырвалось что-то злое и колючее. — Ну, знаешь, не обо всём же надо отчитываться, Гермиона. Может, я просто захотел. Решил. Моё право. Он захлопнул крышку сундука, но она не закрывалась из-за торчащего рукава. Он пнул сундук ногой, с силой навалился на крышку, снова и снова, пока пряжка с щелчком не застегнулась. Звук был таким же финальным, как щелчок затвора. — Твоё право? — она сделала шаг вперёд. Её голос дрогнул. — А право знать, что происходит с твоим лучшим другом? Мы неделю строили планы на этот год, Рон! Говорили о квиддиче, о Ж.А.Б.А.ах, о… — её голос сорвался. — А ты в это время уже всё решил. Тайком. Как будто мы тебе чужие. Как будто мы не заслужили хотя бы… — Хотя бы что? — он резко повернулся к ней, чувствуя, как гнев и вина смешиваются в нём в ядовитый коктейль. Его собственная боль искала выхода, и нашла его в её раненом лице. — Мне нужно было твоё разрешение? Твоё одобрение? Или, может, ты составила бы для меня график, как лучше уезжать? Он увидел, как она отшатнулась, будто он ударил её. Её глаза блеснули — наконец-то, слёзы, но они так и не покатились. Они застыли там, превратившись в ледяные бриллианты обиды. — Я не об этом, — прошептала она. — Я о доверии, Рон. О честности. — Ага, честность, — фыркнул он, хватая сундук за ручку. Он был неподъёмно тяжёлым, но физическая боль была желанным отвлечением. — Ты всегда честна. Всегда права. Всегда знаешь, как лучше. Может, мне просто надоело быть «тем Роном», который всегда не прав, всегда ошибается и которому всегда нужно твоё мудрое руководство! Он произнёс это. Выпустил наружу яд, который копился годами — не против неё, а против своего места в их трио. Но прозвучало это именно как удар по ней. Гермиона замерла. Вся её поза выражала такую глубокую, такую бездонную боль, что Рону стало физически плохо. Она просто смотрела на него, и в её взгляде не осталось ни гнева, ни упрёков. Только пустота. Та самая пустота, которую он и боялся увидеть больше всего. — Я поняла, — сказала она тихо, и её голос был ровным, монотонным, как у робота. — Прости, что была такой… навязчивой. Удачи тебе в Дурмстранге, Рон. Надеюсь, ты найдёшь там то, что ищешь. Она развернулась и вышла из спальни. Не побежала, не хлопнула дверью. Просто вышла. И этот тихий, достойный уход был в тысячу раз хуже любой истерики. Рон стоял, сжимая ручку сундука так, что пальцы побелели. Всё внутри него кричало, чтобы он побежал за ней, схватил за руку, объяснил всё как есть — про свой страх, про тень братьев, про свою никчёмность, про ту дурацкую, всепоглощающую любовь, из-за которой он и не мог больше просто быть рядом. Но ноги были прикованы к полу. Горло было наглухо закрыто. Гордыня и страх оказались сильнее. В комнате стояла гробовая тишина. Потом раздался вздох. Гарри подошёл к нему. Он выглядел уставшим и очень взрослым. В его зелёных глазах не было упрёка, только глубокая, усталая грусть и… понимание? Возможно, Гарри, который сам нёс бремя выбора и побега, понимал что-то такое, чего не могла понять даже Гермиона. — Ладно, — сказал Гарри просто. Он похлопал Рона по плечу — крепко, по-дружески. — Год — не вечность. Пиши, ладно? Хотя бы изредка. Чтобы мы знали, что ты не замёрз там окончательно и не подрался насмерть с Малфоем в первую же неделю. Рон кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Благодарность за это ненавязчивое прощание, за отсутствие допроса, за эту мужскую, невысказанную поддержку, подступила комком к горлу. — Береги себя, — добавил Гарри, и в его голосе прозвучала неподдельная забота. — И… давай, прорвёмся. Он помог Рону взвалить сундук на плечо. Тот был невероятно тяжёлым, как будто в него, помимо вещей, были упакованы все его ошибки, вся его ложь и эта новая, ледяная пустота в груди. Рон вышел из спальни в последний раз, не оглядываясь. В гостиной было пусто. Ни каштанововолосого силуэта у камина, ни торчащих из-за спинки кресла кудрявых волос. Только призраки их смеха и споров витали в воздухе. Он спустился по лестнице, каждым шагом отдаляясь от своей прежней жизни. Внизу, в холле, его ждали Дамблдор, суровый на вид мужчина в меховой мантии (представитель Дурмстранга) и Драко Малфой, уже одетый в тёмное дорожное пальто, с лицом, выражающим глубочайшее отвращение ко всему происходящему. Рон поставил сундук, отдышался. Он обернулся и бросил последний взгляд на винтовую лестницу, ведущую в гриффиндорскую башню. Объяснений не было. Честности не было. Была только тяжёлая дверца захлопнутого сундука, ледяные слова, брошенные в сердцах, и образ её уходящей спины — прямой, гордой и бесконечно одинокой. Они расстались хуже, чем когда-либо ссорились. Потому что в ссоре есть страсть, есть возможность примирения. Здесь же осталась только тишина. И дыра в груди размером с Хогвартс. P.S. Надеюсь вам интересно ❤️ буду рада вашим отзывам!