ГЛАВА 7. Сердцевина и сталь

Мастерская палочек Дурмстранга находилась не на оживлённой улице, а в самой глубине скальной породы, куда вела узкая, сырая лестница, выдолбленная в камне. Воздух здесь пах не лавандой и пылью, как у Олливандера, а смолой, горячим металлом и чем-то древним, похожим на запах корней и спящей земли. Рона привели туда не по его желанию. Горм, заметив его дикий, неотёсанный, но мощный всплеск магии на озере, лишь хмыкнул: «Щенок нащупал свой клык. Отведите его к Старику. Пусть определит, не щербатый ли он». Мастер был невысоким, коренастым человеком, чьи руки больше походили на узловатые корни древнего дерева, покрытые шрамами и пятнами металлической пыли. Его звали Хагнар. Он не улыбался. Его глаза, цвета мокрого камня, изучали Рона так, будто взвешивали его внутренности. — Олливандер, — произнёс он имя своим хриплым, как скрип двери, голосом. — Говорит о совместимости. О дружбе. О родстве душ. — Он плюнул в раскалённые угли горна, стоявшего в углу. Искры взметнулись вверх. — Чушь. Палочка — инструмент. Оружие. Союзник. Она выбирает не того, с кем приятно пить чай. Она выбирает того, чью волю признаёт достойной. Чью цель — своей. За что готов сражаться твой дух, мальчик? И, что важнее… — он прищурился, — за что ты готов умереть? Рон стоял, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под грубой тканью дурмстрангского тренировочного кителя. Он не знал ответа. Раньше он бы сказал «за друзей» или «чтобы доказать». Но сейчас эти слова казались плоскими, детскими. Дурмстранг выжег из него простые ответы. Хагнар не стал ждать. Он махнул рукой в сторону длинного стола, заваленного необработанными кусками дерева, клыками неведомых существ, стержнями из странного тусклого металла. — Выбирай. Не глазами. Руками. Дай своему страху, своей злости, своей упрямой жиле выбрать. Рон подошёл. Его пальцы скользили по шершавой коре, холодному металлу, гладкой кости. Ничего. Ни одной искры. Только пустота и нарастающее чувство неудачи. Он сжал кулак, ощущая знакомую волну раздражения. Он и здесь ничего не может. Как всегда. Не может даже палочку выбрать, как все. И тут его взгляд упал на невзрачный обломок в углу. Тёмное, почти чёрное дерево, покрытое глубокими трещинами, будто оно пережило пожар или удар молнии. Оно не притягивало. Оно отталкивало. Оно выглядело таким же избитым, потрёпанным и не соответствующим идеалу, как он сам. Он протянул руку. Не чтобы выбрать, а почти что в отчаянии. Его пальцы обхватили холодную, неровную поверхность. И мир взорвался. Нет, не вспышкой света. Волной жара. Горячей, сухой ярости, которая шла не из дерева, а из него самого. Он увидел не картинки, а ощущения. Холод озера, врезающийся в лицо. Насмешливый взгляд Горма. Собственный внутренний рёв: «Я НЕ СДАМСЯ». Он почувствовал, как мышцы спины напрягаются, удерживая чужую, ненавистную руку над ледяной бездной. Увидел кровь на снегу — свою собственную. И понял, что в тот момент его не волновали ни Гарри, ни Гермиона, ни братья. Его волновало только одно: не позволить этому месту его сломать. Сражаться не за что-то, а против. Против системы. Против холода. Против того, чтобы его сочли слабым. И да — умереть за это? Возможно. Лучше сгореть в яростной вспышке, чем медленно замёрзнуть в безразличии. Из его горла вырвался сдавленный звук. Дерево в его руке затрещало, и из трещин брызнул не свет, а сноп искр — тёмно-багровых, как запекшаяся кровь. Воздух затрепетал от энергии, грубой, необузданной, но абсолютно его. Хагнар медленно кивнул, будто подтвердил что-то для себя. — Наконец-то, — пробурчал он. — Понял. Не за короля, не за страну. За себя. За своё право стоять на ногах. Примитивная, но честная причина. — Он подошёл, выхватил из рук Рона тлеющее дерево. — Теперь сердцевина. Он подошёл к ряду сосудов. Не с перьями феникса или волосами единорога. С когтями ледяного тролля, с чешуёй морского змея, с застывшим дыханием вьюги в ампуле. — Эта, — ткнул он пальцем в стеклянный цилиндр, где в маслянистой жидкости плавало что-то тонкое и острое, как обломок когтя, но мерцающее внутренним стальным блеском. — Осколок клыка Йормунганда. Не змея. Духа. Духа вызова. Существа, которое кусает самого себя, лишь бы доказать, что может. Глупо. Упрямо. Бессмысленно. Истинно. Он соединил обломок дерева и осколок «клыка». Не клеем и не заклинанием. Он просто сжал их в своих корневидных ладонях, закрыл глаза, и из его сжатых кулаков пошёл дымок. Через минуту он разжал руки. Лежала готовая палочка. Тёмная, с шершавой, неотполированной рукоятью, сохранившей следы огня и ударов. Она не была красивой. Она была грозной. — Возьми, — сказал Хагнар. — Твой союзник. Не слушай её. Не проси. Требуй. И она ответит. Пока твоя воля сильна. Ослабнешь — она сломает тебя первой. Рон взял палочку. Она была тёплой. В ней пульсировала чужая, древняя ярость, но она отзывалась на его собственную как эхо. Он почувствовал не комфорт, а вызов. Как будто в руке он держал не инструмент, а пойманного зверя, с которым теперь предстоит или договориться, или быть им убитым. Когда он вышел из мастерской, наверху, прислонившись к каменной стене, в сером полумраке коридора, его ждал Драко. Он был бледнее обычного, его глаза были прикованы к новой палочке в руке Рона. — Ну что, Уизли? — голос Малфоя звучал привычно высокомерно, но в нём была трещина, любопытство. — Нашёл свою волшебную палочку? Выбрала тебя за твой очаровательный характер? Рон поднял на него взгляд. Он всё ещё был полон странного, горячего спокойствия после ритуала. — Она выбрала, — коротко сказал он. — За то, что я не сдамся. Даже если это бессмысленно. Драко замер. Его насмешливый взгляд потускнел. Он смотрел на грубую, тёмную палочку, потом на лицо Рона. Что-то в его собственном выражении смягчилось, стало почти что… завидующим. — «Дух вызова», — вдруг сказал Рон, не зная, зачем делится этим. — Сердцевина. Говорят, кусает сам себя, чтобы доказать, что может. На лице Драко мелькнула гримаса — не презрения, а горького понимания. — Идиотское создание, — прошептал он, но в его голосе не было насмешки. Было признание. Они молча пошли по коридору обратно в свою казарму. Два мальчика, теперь каждый с новым грузом внутри. У Рона — оружие, которое было отражением его собственного, нового, жёсткого ядра. У Драко — пустота и вопрос: а что выбрало бы его? И выбрало ли бы что-нибудь вообще? И в этот момент их ненависть, ещё тлеющая, окончательно перестала быть личной. Она стала чем-то вроде общего знаменателя, фоном, на котором каждый из них в одиночку сражался со своими демонами и искал своё собственное, неуклюжее достоинство в этом ледяном аду, где палочки находили воинов, а воины теряли последние иллюзии о себе.