Глава 8. Кровь на льду

Зима в Дурмстранге была не временем года, а состоянием бытия. Ледяной ветер выл в щелях каменных стен, выживая последние остатки тепла. Обучение переместилось с полей на замёрзшее озеро внизу скал — огромную, зеркальную плоскость, окаймлённую чёрными елями. Именно там случилось то, что навсегда стёрло последние следы их старой вражды и заменило её чем-то более мрачным и прочным. Горм объявил «Практику выживания в экстремальных условиях». По сути — выбросил их на середину озера с минимальным снаряжением и заданием: добыть магический артефакт со дна проруби, охраняемый ледяным духом. «Работайте вместе или замёрзните по отдельности», — бросил он, прежде чем уйти с группой местных учеников на берег наблюдать. Рон и Драко стояли на скользком льду, холод проникал сквозь меховые подбивки их дурмстрангских мантий. Дух был не опасен в бою — он был коварен. Он насылал иллюзии: Рон слышал смех Гарри и Гермионы где-то за спиной, Драко видел призрачный силуэт отца, качающего головой в разочаровании. Холод сковывал не только тело, но и разум, вытаскивая наружу самые глубокие страхи. Они работали молча, по выработанному за месяцы безмолвному согласию. Рон, более сильный, пробивал и расширял прорубь тяжёлым ледорубом. Драко, с его тонкой чувствительностью к магическим колебаниям, пытался рассеять иллюзии и определить местоположение артефакта. Но дух был сильнее. Иллюзия Гермионы, отворачивающейся от Рона со словами «ты предатель», заставила его на миг замереть, и ледоруб соскользнул. В этот момент иллюзия отца Драко материализовалась в настоящую ледяную хватку, схватившую Малфоя за лодыжку и потащившую к чёрной воде проруби. Драко вскрикнул — коротко, отрывисто, полным чистого, животного ужаса. Этот звук пронзил Рона сквозь морок иллюзий чётче любого заклинания. Он бросился. Не думая. Действуя на чистом рефлексе, выработанном не в Дурмстранге, а в Хогвартсе, в Запретном лесу, в Квиддиче не оставлять своего. Даже если «свой» — это Малфой. Он схватил Драко за руку, упираясь ногами в лёд, но его сапоги скользили. Ледяной дух, почуяв добычу, усилил хватку. С громким треском лёд под ногами Рона дал коварную трещину. Он почувствовал, как неумолимая тяжесть тянет их обоих в ледяную пучину. — Отпусти, идиот! — захрипел Драко, его лицо было белым от ужаса и боли. — Заткнись! — рявкнул Рон, нащупывая свободной рукой палочку. Он не знал нужного заклинания. Не помнил теории. В его голове была только ясная, холодная ярость и образ — не Гермионы или Гарри, а профессора Горма, смотрящего на них с берега с тем же каменным презрением. «Позор. Слабо. Безнадёжно». Из его горла вырвался не крик, а низкий рёв. Он ткнул палочкой не в духа, а в лёд под собой. Красная искра, не отфильтрованная теорией, грубая и неистовая, вырвалась из кончика. Это было не заклинание огня, а сгусток чистой воли — воли не сдаваться. Вспышка ударила в лёд, не растопив его, а создав взрывную волну отдачи. Их отбросило прочь от проруби. Они кубарем покатились по льду, хрустя костями, но свободные от ледяной хватки. Дух на миг рассеялся, ослабленный неожиданной грубой силой. Они лежали, тяжело дыша, пар клубился над их лицами. Рон почувствовал острую, режущую боль на шее — осколок льда, летевший как бритва, рассек кожу. Тёплая кровь тут же начала замерзать на морозе. Драко поднялся первым. Он не спросил, в порядке ли Рон. Его глаза, широко раскрытые, были прикованы к чёрной воде проруби, где лежал артефакт. Потом он посмотрел на Рона. На кровь. На его лицо, искажённое болью и яростью. Что-то в его собственном взгляде дрогнуло, сломалось. Молча, с лицом, похожим на маску, Драко подошёл к краю проруби. Он не стал колдовать. Он сбросил с себя толстые перчатки, закатал рукав и сунул руку в ледяную воду. Его лицо скривилось от боли, но он не издал ни звука. Через несколько секунд он вытащил оттуда тускло светящийся камень, сжимая его в побелевшей, почти синей руке. Он вернулся к Рону, швырнул камень ему в грудь. — Твой, — прошипел он хрипло. — Твоя… награда. Рон смотрел на него, не понимая. Потом до него дошло. Драко отдавал ему победу. Потому что Рон рискнул. Потому что он не отпустил. С берега донёсся голос Горма, недовольный и удивлённый: «Ладно. Тащите сюда своё барахло». На обратном пути, шагая по снегу, они молчали. Боль на шее у Рона пульсировала. Рука Драко, спрятанная в мантии, тряслась от шока и холода. В лазарете (они всё-таки пошли, потому что кровь не останавливалась, а пальцы Драко побелели опасно) они снова оказались рядом. Маг-целитель, суровый и молчаливый, зашивал Рону рану без усыпляющего, лишь туго зажав его плечо. Рон стиснул зубы, глядя в потолок. Драко сидел на соседней койке, ему растирали и закутывали в тёплые ткани обмороженную руку. Когда целитель ушёл, в палате повисла тишина. Рон лежал, чувствуя жгучую боль от швов и ледяное спокойствие внутри. Страх ушёл. Осталась пустота и странная ясность. — Зачем? — наконец произнёс Драко, не глядя на него. Его голос был беззвучным шёпотом. — Что? — Зачем ты полез? Ты мог утонуть. Или я бы тебя утянул. Рон долго молчал. — Не знаю, — честно сказал он. Потом добавил, глядя в тусклый свет лампы: — Не мог не полезть. Драко резко повернул голову. Его глаза, обычно холодные и насмешливые, были лишены всякой защиты. В них была та же пустота, тот же шок. — Мой отец, — начал он и замолчал, сглотнув. — Он сказал бы, что я был слаб. Что позволил себя схватить. Что я… обуза. — Мои братья, — хрипло ответил Рон, — сказали бы, что я идиот. Что лезть за тобой — последнее дело. Что надо было думать головой. Они смотрели друг на друга через узкое пространство между койками. И впервые за все эти месяцы, за все эти годы вражды, они увидели не карикатуру, не «Уизли» и «Малфоя», а просто другого человека. Такого же сломленного, напуганного, замороженного этим местом. Человека, которого где-то там, в другом мире, тоже ждали и тоже, возможно, разочаровывались. — Этот камень, — сказал Рон. — Он намного тусклее, чем выглядел издалека. Драко усмехнулся. Это был короткий, беззвучный, горький звук. — Всё здесь такое. Кажется одним, а на поверку — дерьмом. С этого дня что-то сдвинулось. Они не стали друзьями. Они стали союзниками по-настоящему. Они знали цену друг другу. Цену, измеренную кровью на льду и обмороженной рукой. Они знали, что могут положиться друг на друга в самой глубокой жопе, потому что уже прошли через неё. И это знание было крепче любой дружбы, основанной на симпатии. Это было братство, выкованное в ледяном аду, где единственным теплом был яростный, упрямый огонь в глазах того, кто, ненавидя тебя всем сердцем, всё же не дал тебе умереть.