ГЛАВА 11. Снаряжение для не-смерти

На следующее утро всё было иначе, и это «иначе» резало по нервам сильнее откровенной вражды. Они спустились в столовую — огромный, продуваемый сквозняками зал с дубовыми столами без скатертей. Обычно их присутствие игнорировали с таким совершенным, леденящим безразличием, что Рон иногда ловил себя на мысли: а существуем ли мы вообще? Сегодня же, когда они переступили порог, в зале на секунду стих гул низких голосов. Не полностью — просто несколько ближайших столов замолчали, а остальные понизили тон. Рон почувствовал на себе десятки взглядов. Но это были не те оценивающие, насмешливые взгляды «британского балласта». Это было что-то новое. Взвешивающее. Пристальное. Как будто их впервые рассматривали. Они взяли свои порции — густую, дымящуюся овсяную кашу с кусками солёной оленины — и двинулись к их обычному, самому дальнему столу у холодной стены. Путь через зал казался бесконечным. Рон сгорбил плечи, инстинктивно готовясь к «случайному» толчку, к пролитому на него квасу. Но ничего не произошло. Напротив, когда он проходил мимо стола, за которым сидела группа четверокурсников — крупных, молчаливых парней со шрамами на руках, — один из них, с лицом, напоминающим тёсаный булыжник, медленно, почти незаметно кивнул. Не Рону. Куску стены за его спиной. Но жест был настолько явным, что его нельзя было не заметить. Драко, шедший чуть впереди, тоже увидел это. Рон заметил, как напряглись мышцы его шеи под аккуратно подстриженными волосами. Он не повернулся, но его шаг на миг замедлился — крошечная, почти невидимая заминка животного, почуявшего смену ветра. Они сели. Ели молча. Каша казалась безвкусной, хотя обычно её вкус был единственным якорем в этом море чуждых запахов. Рон украдкой наблюдал за залом. У стола напротив, где сидели несколько учеников постарше, один, высоченный блондин со сросшимися бровями, что-то негромко сказал своему соседу. Тот повернул голову, его взгляд скользнул по ним, по их скромной трапезе, и задержался на Роне. На его руках, где ещё не сошли синяки от тренировок с Гормом. Взгляд был холодным, аналитическим, как у хирурга. Потом он так же медленно отвел глаза и кивнул, будто что-то подтвердив про себя. — Они знают, — тихо, сквозь зубы, произнёс Драко, не поднимая головы от тарелки. Он аккуратно накалывал кусок мяса на вилку, но пальцы его неестественно белели на черенке. — Что? — буркнул Рон, хотя и сам понимал. — О Сердолике. О долге. Это же не секрет. Для них. Рон вспомнил слова Вольфрама: «традиция для тех, кто коснулся сути этого места». Значит, были и другие. Те, кто прошёл через это. И теперь они, Рон Уизли и Драко Малфой, стали частью этого закрытого, безмолвного клуба. Клуба тех, кого Дурмстранг счёл достойным своего последнего, самого дорогого счёта. После завтрака их ждал мастер снаряжения — не Горм, а другой, пожилой и мрачный, которого звали Хальдор. Его «мастерская» находилась не в замке, а в низкой каменной пристройке у подножия скалы, пахшей смолой, кожей и холодным потом. Хальдор, кривобокий, с лицом, изуродованным ожогом, встретил их молча. Он не здоровался. Он просто окинул их своим единственным глазом (второе было закрыто грубой кожанной повязкой) с ног до головы, будто снимал мерку для гроба. — Руки, — буркнул он Рону. Рон протянул руки. Хальдор сжал его ладонь своими мозолистыми пальцами, нажал на суставы, потянул за большой палец. Осмотр был грубым, без церемоний. — Сила есть. Тонкости — нет, — пробурчал мастер, отпуская его. — Для тебя — тяжёлое. Простое. Ломай, если не выдерживает, не жалко. Он повернулся к Драко. Тот уже сам протянул руки, стараясь сохранить на лице выражение холодного безразличия. Хальдор взял его пальцы — длинные, белые, с идеально подстриженными ногтями — и фыркнул. — Руки пианиста. Идиота. — Он с силой согнул Драко запястье, заставив того вздрогнуть. — Чувствительность на месте. Для тебя — точное. Хрупкое. Сломаешь — умрёшь. Понял? Драко лишь кивнул, стиснув зубы, чтобы не выдать боли. Потом началась выдача. Это не был поход в магазин. Это была выдача тюремного обмундирования или, вернее, амуниции для смертников. Для Рона: — Кожаные рукавицы, подбитые грубой шерстью волка. «Чтобы не отморозил, когда будешь лёд долбить». — Тяжёлый, с короткой ручкой ледоруб с навершием из чёрного, матового металла. «Не заклинаниями же тебе трещины пробивать. Держи. Только себя не заруби». — Набор толстых стальных крючьев и кошек для обледенелых склонов. «Цепляйся. Упадешь — не встанешь». — Походная аптечка: бинты, мазь от обморожения на основе рыбьего жира (пахла отвратительно), сухие травы, от которых должно было становиться «тепло, но не спать». Для Драко: — Тонкие, но плотные перчатки из кожи какого-то северного ящера, с усиленными подушечками на пальцах. «Чувствовать должен, но не коченеть». — Компактный, складной альпеншток с гравированными рунами на набалдашнике. «Для баланса. И для проб. Ткнешь в трещину — руны скажут, где пустота, а где лёд крепкий». — Компас, стрелка которого была сделана не из магнита, а из синего, мерцающего кристалла, плавающего в маслянистой жидкости. «Магнитный полюс там дурачит. Этот смотри на звёзды и на кровь». — Небольшой, но увесистый мешочек с блестящим чёрным песком. «Кинь на лёд. Где песок провалится — там пустота под тонким настом. Где ляжет — можно ступать». И наконец, общее: — Два рюкзака из толстой, промасленной кожи. Уже упакованные: пайки (вяленая рыба, чёрные сухари, сало), плоские фляги со «спиртовой взрывчаткой» (так назвал Хальдор крепчайший бренди, от которого, по его словам, «и мёртвый согреется»), свёрнутые спальные мешки из шкур, похожие на тела убитых животных, и самое главное — маленькая, холодная на ощупь свинцовая коробочка. Хальдор ткнул в неё толстым пальцем. — Сердолик, если найдёте, только в неё. Другой материал — пробьёт магией и растает. Или вы обледенеете. Не знаю. Не пробовал. Когда всё снаряжение лежало перед ними на грубом деревянном столе, Хальдор отступил на шаг и снова уставился на них своим единственным глазом. Взгляд его смягчился? Нет. Но в нём появилось что-то вроде… профессиональной оценки. — Два пути у вас, щенки, — прохрипел он. — Первый: дойти до ледника Йотунхейм. Он голодный. Он любит тёплое. Второй: найти Сердолик. Он не хочет, чтобы его нашли. Он прячется в самых чёрных местах, где лёд стонет по ночам. Третий… — он сделал паузу, — …вернуться. Живыми. Этим путём мало кто ходит. Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся. — И ещё. Не доверяйте тишине. На леднике тишина бывает перед обвалом. И перед тем, как духи льда решают поиграть. Они любят играть с тёплой кровью. С живыми. После этого он ушёл, оставив их наедине с грузом снаряжения и его последними словами, висящими в холодном, смолистом воздухе мастерской. Они молча начали упаковывать рюкзаки. Действовали почти синхронно, без слов, как делали это много раз за год — каждый знал вес своего груза, свою ношу. Рон нахлобучил тяжёлые рукавицы, сжал кулак. Кожа скрипела. Драко осторожно примерил перчатки, сгибал и разгибал пальцы, привыкая к ограниченной, но точной подвижности. Когда они вышли из мастерской, на узкой тропинке, ведущей обратно к замку, их ждал сюрприз. У стены, прислонившись к камню, стоял тот самый высокий блондин из столовой. Он курил тонкую, самокрутку из тёмного табака, и дым стелился вокруг него сизой дымкой. Он молча наблюдал, как они приближаются. Когда они поравнялись, он вынул изо рта самокрутку. — Йотунхейм, — сказал он просто. У него был низкий, хриплый голос, изъеденный морозом и, возможно, криком. — Трещина на западном склоне. Та, что похожа на открытый рот. Не лезьте туда. Там не Сердолик. Там гнездо Холодных Шёпотов. Уснёте с улыбкой и не проснётесь. Рон остановился, сжав рукоять ледоруба. Драко замер рядом. — Почему ты нам это говоришь? — спросил Рон, не скрывая подозрения. Блондин усмехнулся уголком рта, но улыбка не дошла до его ледяных глаз. — Потому что я лез в ту трещину пять лет назад. Мой напарник так и не проснулся. А я… — он поднял руку и откинул чёлку. На лбу, прямо над левой бровью, был странный шрам — не порез, а будто кожа и плоть чуть провалились, образовав бледную, восковую вмятину. — …я теперь чувствую, когда они рядом. За милю. Это моя плата. Он оттолкнулся от стены. — Удачи. Или нет. Как повезёт. И он ушёл, растворившись в сумерках наступающего северного вечера так же незаметно, как появился. Рон и Драко остались стоять на тропе. Рюкзаки тянули плечи вниз. Снаряжение, только что бывшее просто грузом, теперь казалось реальным. Оно пахло приключением, которое пахнет кровью, льдом и возможной смертью. Но в этом предупреждении, в этом странном, почти что братском жесте от того, кто раньше смотрел сквозь них, было что-то ещё. Это было признание. Самый чёрствый, самый невысказанный комплимент, который только можно было получить в Дурмстранге: Вы теперь одни из нас. Достаточно крутые, чтобы умереть по-настоящему опасной смертью. И мы, прошедшие через подобное, даём вам совет не потому, что жалеем. А потому, что битва со льдом — это общее дело, а глупых смертей в ней и так хватает. Они молча продолжили путь к замку. К своей каморке. К последней ночи под каменным сводом, которая вдруг показалась не тюрьмой, а странным, уютным убежищем перед прыжком в абсолютно чужую, белую тьму.