ГЛАВА 12. В белую мглу

Выходили они на рассвете, когда серое небо едва отделилось от черных зубцов скал. Замок стоял за их спинами молчаливым, мрачным стражем. Никаких проводов. Никаких напутствий. Тяжелая дубовая дверь постучала о каменный косяк, и звук этот был похож на падение крышки гроба. Дурмстранг их отпустил — на испытание, на выживание, на смерть. Первые несколько сотен ярдов они шли молча, увязая по щиколотку в мокром, зернистом снегу, выпавшем за ночь. Рон шёл впереди, его ледоруб, переброшенный через плечо, отстукивал тяжёлый, мерный ритм по лямке рюкзака. Драко следовал за ним на расстоянии трёх шагов — не слишком близко, не слишком далеко. Дистанция выживания. Воздух был холодным и острым, как лезвие, но в нём уже не пахло каменной сыростью замка, а чем-то другим — чистым, пустым, бесконечным. Это был запах самого Севера. Через час, когда замок скрылся за первым гребнем и мир вокруг превратился в чередование серых скал и белых склонов, Драко нарушил тишину. — Ты уверен, что это север? — его голос прозвучал чуть хрипло от холода. Рон, не оборачиваясь, кивнул на компас, притороченный к нарукавью его мантии. Синяя кристаллическая стрелка пульсировала слабым светом, указывая вперёд и чуть влево. — Чёрный песок в мешочке ещё не двинулся. Значит, идём по льду, а не по воздуху, — отозвался он. — Воодушевляюще, — сухо бросил Драко. — Напоминает детскую считалку: «Если не провалился, значит, жив ещё». Рон фыркнул. Это было почти что смешно. Ещё через полчаса тропа — если это вообще можно было назвать тропой — начала забираться вверх. Снег сменился настом, а потом и на чистый, скользкий лёд, отполированный ветром до зеркального блеска. Рон вынул кошки. Драко последовал его примеру. — Здесь, — Рон остановился, указывая ледорубом на узкий, ледяной карниз, вившийся по склону, как змеиная кожа. — Будет весело. Он первым ступил на лёд. Стальные шипы впились с сухим хрустом. Он сделал несколько шагов, проверив сцепление, потом обернулся. Драко стоял на краю, его лицо было бледным, но спокойным. Он смотрел не на Рона, а на сам карниз, оценивая ширину, угол. — Твоя палочка, — сказал Рон. — Можешь… я не знаю… сделать поручень или что-то вроде? Драко медленно вытащил свою палочку — элегантную, из полированного чёрного дерева с серебряной инкрустацией, такую чужеродную в этой ледяной пустоши. Он на мгновение задумался, его взгляд скользнул по голому льду. — «Поручень» потребует постоянного удержания заклинания. Сожжёт половину моей силы за час, — отчеканил он. — Но я могу сделать точки сцепления. На пять минут каждая. — Делай, — кивнул Рон. Драко взмахнул палочкой, прошептал что-то на латыни. На поверхности льда, через каждые три шага, вспыхивали и застывали небольшие, шероховатые платформы из мгновенно вмерзшего, пористого инея. — Элегантно, — не удержался от комментария Рон, цепляясь за первую такую платформу. — Я знаю, — парировал Драко, уже начиная движение за ним. Они двигались медленно, метр за метром. Ветер, до этого игравший на заднем плане, здесь, на открытом склоне, завыл всерьёз. Он бил в лицо колючей смесью снежной пыли и льда, пытаясь сорвать с карниза. Рон пригнул голову, впился ледорубом в очередную трещину. — Уизли! — крик Драко едва пробился сквозь вой ветра. Рон обернулся. Драко стоял, прижавшись к скале, его нога соскользнула с точки сцепления. Он балансировал, держась одной рукой за выступ, второй — сжимая палочку. Чёрт, — мелькнуло у Рона. Он отстегнул с пояса верёвку — толстую, пропитанную воском пеньку, выданную Хальдором. Одним движением он сделал петлю и метнул её, как лассо. Петля накрыла торс Драко. — Держись! — рявкнул Рон, упираясь ногами в кошки и вонзая ледоруб глубже. Драко не спорил. Он судорожно ухватился за верёвку, и Рон медленно, с напряжением каждой мышцы, начал подтягивать его к себе. Через полминуты Малфой стоял рядом, его дыхание было частым, пар клубился облаком перед лицом. — Спасибо, — выдохнул он, не глядя на Рона, поправляя захват на верёвке. — Не за что. Просто не хочу объяснять Вольфраму, как я потерял своего «напарника» в первый же день, — проворчал Рон, но петлю с Драко не снял. Он лишь закрепил её конец у себя на поясе. — Так безопаснее. Пока не сойдём. Драко кивнул соглашаясь. Его гордость, казалось, осталась где-то там, в тёплых гостиных Малфой-мэнора. Здесь действовали иные законы. Они продолжили путь, теперь связанные пятью метрами верёвки — немым, но красноречивым признаком их вынужденного союза. К полудню они выбрались с карниза на относительно ровное плато. Ветер стих, уступив место пронзительной, звенящей тишине. Они остановились, чтобы перевести дух и запить ледяную крошку, прилипшую к губам, глотком «спиртовой взрывчатки» из фляги. Жидкость обожгла горло, разливаясь по животу согревающей волной. Рон упал на камень, снял рюкзак. Его плечи горели. Драко прислонился к скале рядом, его изящные перчатки были покрыты белым инеем. — Знаешь, — сказал Драко, глядя на бескрайнее белое пространство перед ними, — я думал, самое худшее в Хогвартсе — это общежитие с Крэббом и Гойлом. Их храп мог сравниться разве что с их интеллектом. Но это… — он сделал широкий жест рукой, — это на несколько порядков хуже. Рон неожиданно для себя хмыкнул. — Да уж. По крайней мере, Крэбб не пытался сбросить тебя с ледяного карниза. — Не в этом году, — парировал Драко с мрачной иронией. Они замолчали. Шутка, лёгкая и почти что дружеская, повисла в воздухе, хрупкая, как узор инея на камне. Она была такой неожиданной, что оба будто спохватились и отступили назад, в молчание. — Дальше идти по этому плато, — деловито сказал Рон, доставая карту, выданную Хальдором. Она была начерчена на грубой, вощёной коже и изображала скорее набор угрожающих символов, чем реальный ландшафт. — День пути. Потом спуск в долину. Там, по идее, должен быть поток. Незамерзающий. — Магический источник, — кивнул Драко, заглядывая через его плечо. Он указал тонким пальцем на символ в виде спирали. — Там можно переночевать. Духи воды редко бывают враждебны, если не лезть к ним в жилище. — Ты это из «Сказок Барда Бидля» вычитал? — язвительно спросил Рон, складывая карту. — Из «Трактата о элементалях Северных морей» Винсента де Мортье, издания 1789 года, если тебе интересно, — невозмутимо ответил Драко. — Но да. Почти как сказка. Только с более подробным описанием симптомов обморожения после встречи с недовольным никкой. Рон встал, отряхивая снег с одежды. — Ладно, профессор. Значит, идём к дружелюбным русалкам. Только давай без песен. Он снова взял в руки ледоруб и сделал первый шаг в белое пространство плато. Драко последовал за ним, сохраняя дистанцию, но верёвка между ними провисла, а не натянулась. Она болталась, петляя по снегу за ними, как символ их странной связи — не связывая, а просто напоминая, что они вместе. Что в этой белой пустоте они — единственные тёплые точки, единственные голоса, кроме ветра. И пока они шагали, оставляя за собой цепочку следов, которые ветер начинал заметать уже через несколько минут, Рон поймал себя на мысли. Мысли о том, что это молчаливое, деловое сотрудничество, прерываемое редкими колкостями, которые уже не ранят, а скорее отмеряют дистанцию… оно кажется почти естественным. Как будто они всегда были такими — не друзьями, не врагами, а двумя сторонами одной холодной, тяжелой монеты, которую судьба без конца подбрасывает в ледяном воздухе Дурмстранга. А впереди лежали мили льда, тишина ледника и таинственный Сердолик, который, как шептало ему чутьё, не хотел быть найденным. И чтобы найти его, им предстояло полагаться не только на свои палочки и снаряжение, но и на этот хрупкий, ледяной мост понимания, протянутый между ними над бездной старой ненависти. Мили плато тянулись однообразно, разбиваясь лишь на редкие темные пятна скал, выступавших из снега, как кости древних исполинов. Ритм шагов, скрип снега под ногами, мерное покачивание рюкзака — всё это вгоняло в своеобразный транс. Мысли текли лениво, цепляясь за воспоминания, которые в суете замка и ярости тренировок не смели поднять голову. Перед внутренним взором Рона не просто всплыла гостиная Гриффиндора — она нахлынула на него целиком, поглотив ледяную пустоту, заполнив её гулом жизни. Он ощущал это кожей. Духоту — не ту, что давит, а ту, что обволакивает, как тёплое одеяло. Воздух, густой от дыхания десятков студентов, пропахший воском свечей, старой полированной древесиной балок, пылью с древних гобеленов и сладковатым паром от кружек с горячим шоколадом. И сквозь этот гул — чистый, хрустальный звук: треск поленьев в камине. Не просто фон. Сердцебиение комнаты. Каждый щелчок, каждое проседание головешки отзывалось где-то глубоко в груди, где жило чувство абсолютного, нерушимого покоя. И смех. О, этот смех. Гарри. Его смех был как взрыв — громкий, беззастенчивый, заставлявший его откинуться на спинку потрёпанного кресла, зажмурить глаза, из-под очков на скулах выступали слезинки. Он смеялся до колик, до хрипа, и этот смех был заразителен как чума. Гермиона. Она хихикала, сжав губы, пытаясь сохранить серьёзность, но её плечи тряслись, а карие глаза, умные и такие знакомые, щурились, сияя тихим, сокровенным весельем. Она могла тонуть в горе фолиантов, но этот смех вырывал её на поверхность, делая просто девочкой, его подругой. А он, Рон, сидел между ними. Не в метрах, а в самой сердцевине этого треугольника. Он чувствовал тепло Гарри, исходящее от его плеча слева — тепло живого, дышащего существа, которое он знал лучше, чем самого себя. И тепло Гермионы справа — более сдержанное, но от этого не менее прочное. И в этом пространстве между ними он не был «пятым колесом», не был тенью знаменитого Гарри Поттера или менее умной версией Гермионы. Он был… своим. Частью целого, без которой конструкция рассыпалась. Не лучшим, не самым умным, не самым знаменитым — но необходимым. Столбом, на который можно опереться. Той самой константой, что всегда рядом, когда все прочие переменные летят в тартарары. Теперь это воспоминание казалось не просто картинкой из прошлого. Оно казалось сказкой. Нежной, хрупкой, написанной акварелью на пергаменте, который вот-вот рассыплется от прикосновения. Сказкой, рассказанной у другого камина, в другой вселенной, где холод был всего лишь поводом надеть ещё один свитер, а не врагом, высасывающим душу. То тепло, что жило в нём сейчас, пока он продирался сквозь снежную целину, было иного сорта. Это был не тёплый аванс от домашнего очага. Это был жар. Жар от натянутых до дрожи мышц бедер, от напряжения в плечах, втаскивающих тело вверх по склону. Жар от борьбы, ставшей его вторым дыханием. Жар от ярости — не слепой, истеричной, а холодной, целенаправленной, которую он научился не выплёскивать криком, а сминать в тугой, сжатый кулак воли и направлять в точный, сокрушительный удар. Его магия… Она больше не была тем неуклюжим, стеснительным существом, которое то работало, то капризничало, подводя в самый неподходящий момент. Она изменилась. Вместо робкого ручейка теперь по его жилам текла струя раскалённой стали. Грубая, неотёсанная, покрытая зазубринами и шлаком, но — и это было главное — безоговорочно его. Она не «дружила» с ним, не «сотрудничала». Она подчинялась. Потому что узнала в нём родственную душу — такую же упрямую, неистовую и готовую скорее сломаться, чем согнуться. И в этой дикой, непокорной силе было больше честности, чем во всех изящных, выверенных взмахах палочки, которым он когда-то так наивно завидовал. Он украдкой, будто совершая преступление, глянул через плечо. Там, в трёх шагах позади, за верёвкой, которая болталась между ними, шёл Драко. Его стройный силуэт на фоне ослепительной, безжалостной белизны казался хрупким, почти призрачным. Но Рон-то знал. Он знал, что скрывалось под этой когда-то безупречной, а теперь потрёпанной и пропахшей дымом и потом мантией. Под этой бледной, почти прозрачной кожей бился тот же самый жар. Только иного качества. Не раскалённая сталь, а холодная платина, отточенная до бритвенной остроты. Не грубая сила, а смертельный яд, превращённый в хирургический скальпель. Та же самая ярость, та же воля к выживанию, но пропущенная через призму высокомерия и отчаяния, и вышедшая с другой стороны чем-то… иным. И тут мысль, острая и неизбежная, как ледяная игла, вонзилась ему прямо в мозг: «И как, чёрт возьми, я им всё это объясню?» Он представил. Со всей болезненной чёткостью. Нора. Запах жареной картошки и маминых духов. Оглушительные, душащие в объятиях Молли. Громкое, добродушное хлопанье по спине от Артура. Хаотичная, шумная возня братьев — подколы, тумаки, смех. Первые часы дома, где он снова будет просто Роном, младшим Уизли. А потом… потом начнутся вопросы. Бесконечные, добрые, нормальные вопросы, от которых у него сожмётся всё внутри. «Ну как там, в той твоей школе-крепости? Небось, страшно было?» «Что за магию они там преподают, интересно?» «Подружился с кем-нибудь? Хоть кто-то адекватный попался?» И он должен будет отвечать. Что он скажет? Как облечёт этот ледяной ад, эту боль, это странное перерождение в слова, которые поймут там, в тепле и уюте? Он попытался представить это вслух, и внутренний голос прозвучал фальшиво и глупо: «Да нормально… Холодно, конечно. Били нас, да. Горм, тот ещё тип. Чуть не утонули как-то раз, на льду. А, ну и чуть не замёрзли, это да… О, кстати, знаете, а Малфой там тоже был. Да-да, тот самый. Нет-нет, мы не… мы не друзья, что вы. Мы просто… ну, связаны. Магически там, всё такое. Он мне, типа, плечо вправил однажды. А я ему… ну, руку не дал отморозить, когда он дурака валял. Мелочи, в общем-то. Ничего особенного». Мысленная картина была настолько ясной, что от неё свело желудок. Он видел это — не как предположение, а как неминуемое, жуткое будущее. Он услышал бы их молчание. Не просто паузу, а густой, недоуменный гул, нависший над столом в Норе после очередного его скомканного «ну, мы как-то справились». И Гарри. Он увидел бы это знакомое выражение в глазах лучшего друга — не гнев, не осуждение, а глубинное, ранящее непонимание. Взгляд, который говорил бы громче слов. Увидел бы, как померкнут глаза Гарри, как в них появится та самая трещина — недоумение, граничащее с чувством, о котором даже думать было страшно. «Это же Малфой, Рон. Тот, который травил Гермиону. Который называл твою семью отбросами. Чей отец не прочь убить нас всех. И ты… связан?» А Гермиона… Она бы не молчала. Она бы проанализировала. Отложила бы вилку, протерла бы невидимые пылинки со стола — её защитный жест. И тогда пошли бы слова. Четкие, логичные, безжалостно точные, как формула из «Тысячи магических гербов и растений». «Травматическая связь, Рональд. Классический пример синдрома выжившего в изолированной среде. Вы были единственными социальными агентами друг для друга в ситуации перманентной угрозы. Ваш мозг, вопреки рациональному неприятию, был вынужден перестроить паттерны восприятия, чтобы идентифицировать друг друга не как источник опасности, а как потенциальный ресурс для выживания. Это не дружба. Это инстинктивный пакт, обусловленный внешним давлением». И чёрт побери, она была бы, по-своему, права. Всё, что она сказала бы, можно было бы подкрепить цитатами из умных книг. Но она не почувствовала бы того, для чего нет терминов в учебниках по психологии. Она не поняла бы тихого, злого, почти что похотливого удовлетворения, которое пронзало его на спаррингах с Гормом, когда щиты Драко ложились на долю секунды раньше его атак, создавая идеальный ритм, смертоносное па-де-де, где каждый был и зеркалом, и тенью противника. Никакой дружбы — только чистая, отточенная ярость, направленная в одно русло. Она не знала, что значит делить не тепло очага, не смех за столом, а шанс. Голый, дрожащий шанс увидеть еще один рассвет. Шанс, который ты не доверяешь, а вырываешь у ледяного безмолвия, и знаешь, что напарник делает то же самое, потому что иначе вы оба умрёте. И этот обмен… этот неловкий, беззвучный бартер — протянутый бинт на обмороженную руку, половина чёрствого сухаря, брошенная на стол, верёвка, метнутая в слепящую метель над трещиной — это не было про доброту. Это был суровый, циничный расчёт, высеченный на скрижалях их общего ада: «Я залатаю тебя сегодня, чтобы ты залатал меня завтра. Потому что мы — единственный ремонтный набор друг у друга в этой ледяной пустыне». И этот пакт, скреплённый не рукопожатием, а кровью, вмёрзшей в лёд озера, и синяками от тренировочных палочек, оказался прочнее, чем любая клятва, данная у школьного камина. Его нельзя было расторгнуть. Его можно было только нарушить — ценою жизни. Они не поймут. Ни Гарри с его чёрно-белой, рыцарской картиной мира, ни Гермиона с её безупречной логикой, ни его братья с их грубоватой, но простой братской солидарностью. Они увидят лишь предательство идеалов, странную аберрацию, ошибку выжившего. Возможно, он и сам до конца не понимал эту новую, уродливую алгебру своих чувств. Это знание сидело в нём не как воспоминание, а как шрам — тяжёлый, неудобный, напоминающий о себе при каждом неловком движении души. Его нельзя было стереть или выбросить на обочину этой ледяной тропы, как пустую флягу. Оно врасло в него — костью от кости, нервом от нерва, магией от магии этой проклятой, вымораживающей душу пустоши. Оно стало частью карты его нового «я», и возвращение в старый мир с этой картой в руках казалось теперь не радостью, а самым сложным испытанием, которое ему только предстояло пройти. — Уизли. Голос Драко вырвал его из раздумий. Рон обернулся. Малфой стоял, указывая палочкой чуть влево от их курса. — Движение. На краю плато. Рон мгновенно забыл о призраках прошлого. Его сознание сузилось до точки здесь и сейчас. Он прикрыл глаза от слепящего снега, вгляделся. Да, что-то было. Неясное, колеблющееся, будто сама белизна ожила и пошла волнами. — Что это? — тихо спросил он, уже чувствуя знакомый привкус адреналина на языке. — Не знаю, — так же тихо ответил Драко. Его палочка была уже наготове, а свободной рукой он потянулся за тем самым мешочком с чёрным песком. — Но если это не мираж… то мы, возможно, уже не одни на этом плато. Они замерли, двое тёмных силуэтов на белом полотне мира. Верёвка между ними натянулась, превратившись из символа в реальную связь. Прошлое, с его тёплыми каминами и неловкими вопросами, отступило, растаяло, как мираж. Осталось только настоящее: ледяной ветер, зыбкая тень угрозы и холодная, безошибочная уверенность в движениях того, кто стоял у него за спиной. Врага. Напарника. Единственного человека в этом ледяном аду, кто понимал цену следующего шага. Рон моргнул, пытаясь окончательно очистить взгляд от призрачных образов гостиной. Снежная слепота начинала сжимать виски тупой болью, и в этой мерцающей белизне что-то колыхалось. Не предмет. Не зверь. Скорее… искажение. Как будто само пространство на краю плато, где серое небо сливалось с белой землёй, задрожало, заплыло рябью. — Призрак? — выдохнул он, медленно, чтобы не спугнуть, снимая с плеча ремень рюкзака, давая себе свободу движений. Ледоруб уже был в его руке — привычное, утешительное давление дерева и железа. Драко не ответил сразу. Он присел на корточки, не сводя глаз с аномалии, и развязал мешочек. Щепотку чёрного, блестящего песка он бросил на снег перед собой. Песок не провалился. Он лежал, как угольная пыль на белой простыне. Драко выдохнул — не с облегчением, а скорее с разочарованием. — Лёд крепкий. Это не иллюзия под ногами. Значит, оно… над льдом. Или в нём. Он поднялся, стряхнул остатки песка с перчаток. — Варианты? — спросил Рон, съёживаясь от порыва ветра, который донёс до них странный звук — не вой, а тихое, высокое шипение, похожее на трение льда о лёд. — Первый и самый вероятный, — отчеканил Драко, не отрывая взгляда, — местный дух. Элементаль льда, фростфей, ледяной призрак. Названий десятки, суть одна — сгусток магии холода, часто враждебный ко всему тёплому. К нам. — Второй? — Животное. Что-то, что эволюционировало, чтобы маскироваться под снег. Горный тролль-ледовик, снежный червь, арктическая химера. Библиотека Дурмстранга пестрит восхитительными гравюрами о том, как они разрывают незадачливых путешественников. — Третий? — Рон уже чувствовал, как холодный пот стекает по позвоночнику под всеми слоями одежды. — Нам повезло, и это просто погодное явление. Снежный смерч, миражи из-за перепада температур, игра света. — В голосе Драко не было ни капли надежды. — Каков план, профессор? — язвительность Рона была автоматической, щитом против нарастающей дрожи. Драко наконец оторвал взгляд от дрожащего воздуха и посмотрел на Рона. Его серые глаза были узкими, острыми. — План «А»: обойти. Широким кругом. Это займёт лишние часы, но мы не будем лезть в пасть неизвестности. — План «Б»? — Если оно движется на нас или блокирует единственный проход… — Драко взмахнул палочкой, и на её кончике вспыхнул крошечный, холодный голубой огонёк, — …проверить, насколько оно любит тепло. Только не своей грубой силой, Уизли. Если это дух, грубая сила лишь разозлит его. Нужно рассеять, а не пробить. — А если животное? — Тогда твой черед, — Драко криво усмехнулся. — Бей, как учил Горм. Как кувалдой. Они снова замолчали, оценивая расстояние. Искажение, рябь, казалось, не приближалось. Оно просто было, мерцающая пелена шириной в добрых пятьдесят метров, преграждавшая путь по самому краю плато, где тропа была узкой, а обрыв — глубоким. — План «А», — твёрдо сказал Рон. — У нас нет причин искать неприятностей. — Согласен, — неожиданно легко согласился Драко. — Отходим назад, на полкилометра, и пытаемся обойти по верхнему гребню. Там виднее. Они начали пятиться, не поворачиваясь спиной к аномалии, двигаясь синхронно, как в тяжёлом, медленном танце. Рон чувствовал каждую мышцу, каждый вдох. Мир снова сузился до ледяного ветра, скрипа снега и зыбкой угрозы впереди. Все мысли о прошлом, о будущем, о неловких объяснениях испарились. Остался только холодный, ясный расчёт и тихое, невысказанное доверие к человеку за своей спине, который, как и он, уже достал палочку и чьё дыхание было таким же ровным и готовым к бою. Но они не успели отойти и ста метров, как рябь на краю плато вдруг… сжалась. Из размытого пятна она собралась в несколько чётких, высоких, неестественно тонких силуэтов. Они колыхались, как марево, но их форма была уж очень узнаваемой. Человеческой. Или почти человеческой. — Холодные Шёпоты, — прошептал Драко, и в его шёпоте впервые за этот поход прозвучал настоящий, неподдельный ужас. — Чёрт. Это те самые, о которых предупреждал тот тип. Они не на леднике. Они здесь. Силуэты, будто услышав своё имя, разом повернулись в их сторону. Лиц не было видно — только тёмные провалы на месте глаз и ртов. И тишина. Та самая, предупреждённая Хальдором тишина перед бедой. Ветер стих. Шипение льда прекратилось. А потом один из силуэтов поднял руку — длинную, изломанную, как сосулька — и указал прямо на них. Беззвучно. Приглашая. Или требуя. План «А» был официально отменён.