ГЛАВА 15. Вход в живую глотку

Три дня. Три дня медленного, мучительного ползка, когда каждый подъём превращался в битву с гравитацией, холодом и собственным измождённым телом. Склон стал их миром — мир без горизонта, только белый снег под ногами, серое небо над головой и вечно ускользающая, покрытая льдом скала перед лицом. — Ещё… немного, — выдыхал Рон, вонзая ледоруб выше головы и подтягиваясь на дрожащих руках. Его спина, несущая двойную ношу, горела огнём. Позади, на расстоянии вытянутой верёвки, карабкался Драко. Его дыхание было хриплым, прерывистым, но упрямо ровным. Он больше не падал. Он просто… замедлялся, как механизм, в котором кончается завод. Его ответов на редкие, деловые реплики Рона («Кошки цепляются?», «Слева обрыв, иди правее») становилось всё меньше. Чаще это был просто кивок или хриплое «ага». А потом склон кончился. Просто закончился. Они выползли на последний гребень — узкую, отполированную до зеркального блеска ветром полоску камня, с которой снег сдувало мгновенно. И замерли. Перед ними лежало не просто ущелье или гора. Лежало чудовище. Йотунхейм. — Ну, — выдохнул Рон, и в этом одном слоге поместилось всё: изумление, ужас и чёртова, почти что ироничная покорность судьбе. — Вот и наше курортное местечко. Драко молчал. Он стоял, опираясь на свой альпеншток, и его обычно бледное лицо стало абсолютно бескровным, прозрачным как лёд. Но глаза… глаза горели. Не лихорадочным блеском болезни, а холодным, ясным, почти академическим интересом. Так учёный мог бы разглядывать редкий, смертельно опасный артефакт. — Это не просто масса льда, — прошептал он наконец, как бы продолжая свою мысль вслух. — Это… геологический организм. Дышащий. Спящий. Возможно, даже мыслящий в какой-то примитивной, минеральной форме. — Очень утешительно, — фыркнул Рон. — Надеюсь, ему не приспичит почесаться, пока мы будем там лазить. Ледник действительно не лежал. Он нависал. Гигантская, тысячефутовая стена грязно-белого, синего, бирюзового и в самых глубинах трещин — почти чёрного льда. Она была испещрена шрамами-расселинами, опоясана тёмными прожилками пыли и камней, вмёрзших в неё веками. И он жил. Звук пришёл к ним не с ветром. Он шёл изнутри, снизу, из самого чрева. Низкий, протяжный грохот, похожий на стон гиганта во сне. За ним — резкий, сухой, неумолимый хруст, от которого сжимались внутренности. Будто ломались кости у самой Земли. И затем, как кульминация, вдалеке, с левой стороны ледника, с гулким, медленным рёвом от стены оторвалась глыба. Не просто кусок. Целая скала изо льда, размером с хижину Хагрида. Она рухнула вниз, рассыпаясь на лету, подняв вверх огромное, медленно оседающее облако алмазной пыли. Грохот от падения донёсся до них с опозданием, тяжёлой ударной волной в воздухе. — Сердцебиение, — сказал Драко, не отрывая взгляда. — Метаболический процесс. Очень, очень медленный. — Если это пищеварение, — заметил Рон, чувствуя, как по спине бегут мурашки, — то я очень не хочу оказаться тем, кого оно переваривает. Они начали осторожный спуск к «языку» ледника — хаотичному нагромождению ледяных обломков у его подножия, похожих на выбитые и выплюнутые гигантские зубы. Воздух здесь изменился. Он стал гуще, влажнее, хотя мороз никуда не делся. Он дрожал, колыхался, искажая очертания далёких пиков, создавая над ледяным полем рябь, как над раскалённой сковородой. И в этих дрожащих маревах начали появляться фигуры. Сначала Рон списал это на усталость и снежную слепоту. Но нет. На гребне одной из ледяных волн, метрах в ста от них, возник силуэт. Низкорослый, в мантии, с неопрятными волосами и знакомой, решимой осанкой. Гарри. Он размахивал рукой, будто крича что-то, явно зовя их к себе. Инстинкт, древний и глупый, дёрнул Рона вперёд. — Не ходи! Рука Драко, сильная и цепкая, впилась в лямку его рюкзака, резко оттянув назад. Рон очнулся. Фигура на гребне растаяла, как дым, не оставив и намёка на своё существование. — Смотри, — хрипло сказал Драко, указывая палочкой в другую сторону. Его голос был напряжённым. Там, в сизой дымке между двумя острыми ледяными пиками, стоял другой силуэт. Высокий, прямой, недвижимый. Дорогая, тёмная мантия, трость с серебряным набалдашником, холодная, не меняющаяся поза. Люциус Малфой. Он не манил. Он просто смотрел. И даже на этом расстоянии Рону показалось, что он чувствует тяжесть этого взгляда — оценивающего, безразличного, всевидящего. Через несколько секунд, будто удовлетворившись увиденным, силуэт дрогнул и расплылся, растворившись в морозном воздухе. — Миражи, — пробормотал Рон, пытаясь отогнать ледяной комок, застрявший под рёбрами. Это был не вопрос. Но и утверждением это не звучало. От этих видений исходило что-то… осязаемое. Давление. Тоска. Немой укор. — Не только, — поправил его Драко, уже роясь в кармане. Он вытащил компас. Стрелка из синего кристалла вела себя как угорелая. Она не указывала на север. Она бешено вращалась, потом резко дёргалась и замирала, будто тыча невидимым перстом куда-то вглубь ледяного хаоса, туда, где чёрные, бездонные трещины зияли, как открытые раны. Потом снова начинала своё безумное кружение. — Магнитное поле искажено до невозможности. Магические флюктуации зашкаливают. Это место… оно фундаментально нестабильно. В прямом и переносном смысле. — Прекрасные новости, — съязвил Рон. — Может, ещё и пространство тут рвётся? Для полноты картины? — Не исключено, — невозмутимо ответил Драко, щурясь на компас. — Теория относительности, приложенная к магическим полям, ещё очень молода. Но эффекты, описанные в труде Элдрича Вэйна… — Ладно, ладно, профессор, — перебил его Рон, махнув рукой. — Потом почитаем с картинками. Сейчас бы «рот» найти, пока мы сами не превратились в ледяные картинки. Поиск занял ещё несколько часов, которые слились в одно сплошное, нервное напряжение. Каждый шаг по неровному, хрустящему льду мог стать последним. Иногда под ногами раздавался не просто скрип, а тонкий, жалобный стон, будто ледник чувствовал их прикосновение и выражал недовольство. Ветер, пробираясь через лабиринт расщелин, выл не на один, а на десятки разных ладов, сливаясь в подобие многоголосого, неразборчивого шёпота. В нём угадывались обрывки слов, похожих на речь, но принадлежащих ни одному известному языку. Смысл улавливал не разум, а спинной мозг, и он сообщал одно: уходи. Но они шли на шёпот. Он стал их путеводной нитью. Из хаотичного гула он превратился во что-то более структурированное — бормотание толпы, собранием голосов, говорящих в унисон о чём-то важном, древнем и страшном. И он привёл их к… арке. — Ну вот, — сказал Рон, останавливаясь. — Похоже на гостеприимный приём. Это было не случайное нагромождение. Два исполинских обломка льда, тёмно-синего, почти чёрного, как ночное небо, вмёрзли в основание ледяной стены, образовав совершенный, стрельчатый портал. Готический, зловещий и невероятно точный. Высокий, узкий, заострённый кверху, будто возносящий молитву какому-то ледяному божеству. А внутри — не просто тень. Непроглядная, синяя тьма. Из неё лился тот самый, собранный теперь воедино шёпот, и выходил ветер, который пахнул не снегом, а озоном после грозы, пылью древних руин и слезами, замёрзшими ещё до того, как успели скатиться по щеке. — Рот, — констатировал Рон. Его собственный голос прозвучал чужим и до смешного тихим на фоне этого настойчивого бормотания. — Полагаю, да, — согласился Драко. Он смотрел не на арку, а на компас в своей руке. Стрелка замерла. Не дрожала. Не колебалась. Она указывала прямой, недвусмысленной линией прямо в сердцевину той синей тьмы. Будто наконец-то нашла то, что искала все эти дни. Дома. — Он здесь. Сердолик. Или… то, что его охраняет. Они замерли у самого края. Ледяная арка возвышалась над ними, как портал в иное измерение, а из её сизой глубины лился тот низкий, многоголосый шёпот, что пронизывал кости и будоражил самые потаённые страхи. Рон почувствовал, как по спине пробежал холодный пот, несмотря на мороз. Он медленно перевёл взгляд на Драко. Тот стоял, слегка ссутулившись, охраняя раненое плечо, но его глаза — серые, острые, с лихорадочным блеском в глубине — уже смотрели на него. Не было нужды в словах. Не было места для язвительных замечаний или колкостей. Год в Дурмстранге выжег всю словесную шелуху, оставив лишь голый, безошибочный язык взглядов и молчаливого понимания. Этот взгляд, этот миг тишины между двумя ударами сердца, говорил всё. «Готов?» — спрашивал взгляд Рона, тяжёлый и упрямый. «Нет. Но другого выбора нет,» — отвечал взгляд Драко, усталый и безжалостно ясный. «Вместе?» «Иначе никак.» Их молчание в этот момент было громче любого крика. Оно означало: «Дальше нет пути назад. Только вперёд. В пасть». Рон сделал глубокий вдох. Морозный воздух, острый, как лезвие, пронзил лёгкие, заставив его сконцентрироваться. Он почувствовал вес ледоруба в руке — привычный, утешительный, единственная прочная реальность в этом колеблющемся мире. Он перекинул его, сменив хватку, и древко лёг в ладонь как влитое, мозолистая кожа встретила шершавое дерево. В кармане его тренировочной мантии, у самого бедра, он ощутил смутный, ответный жар. Это была его палочка. Тёмная, неотёсанная, живая. Она не успокаивала. Она откликалась. Готовым к бою, яростным, нетерпеливым теплом, будто говорила «Наконец-то. Дело». Он шагнул вперёд. Первый. Как всегда, в последнее время. Его сапог с металлической кошкой поднялся над границей, где заканчивался серый, слепящий свет ледника и начиналась синяя, густая тьма арки. Он завис на миг, а затем опустился. Рон переступил невидимую черту. И мир взорвался. Но не светом и не звуком. Болью. Неуместной, неожиданной, бьющей прямо в солнечное сплетение, заставляющей согнуться и захватывать воздух ртом. Не физической — от неё можно было отмахнуться, её можно было перетерпеть. Это была острая, режущая тоска. Та, что копилась годами, которую он привык глушить шутками, злостью, чувством локтя в тёплой гостиной Гриффиндора. Перед его глазами, на мгновение полностью перекрывая синюю тьму туннеля, вспыхнул образ. Не как воспоминание, а как живая, дышащая сцена, в которую его выбросили без предупреждения. Гарри и Гермиона. Они шли по знакомому, залитому солнечным светом коридору Хогвартса на седьмом этаже. Пылинки танцевали в лучах, падавших из высоких окон. Гарри что-то оживлённо говорил, жестикулируя, его лицо было озарено той редкой, беззаботной улыбкой, которая появлялась, когда не было угрозы смерти. Гермиона шла рядом, её карие глаза блестели, губы растянулись в ответной улыбке, полной тепла и лёгкого подшучивания. Их головы были наклонены друг к другу так близко, что волосы Гермионы почти касались щеки Гарри. Они спорили о чём-то — о заклинании, о книге, о глупости Рона — неважно. Они были поглощены. Создавали вокруг себя непроницаемое поле полного взаимопонимания, цельности, в котором не было ни трещинки, ни щели для кого-то ещё. А он, Рон, стоял в стороне. Не в этом коридоре, а где-то сбоку, будто за невидимым стеклом. Он видел их. Чувствовал исходящее от них тепло, слышал обрывки смеха. И самое страшное — они не замечали его. Совсем. Их взгляды скользили мимо, будто он был пустым местом, тенью, призраком. В груди у него сжалось, заныла старая, до боли знакомая рана — рана вечного лишнего. Пятой спицы в колеснице. Того, кого терпят, с кем милостиво делятся славой, но чьё отсутствие, в сущности, ничего не изменит. А потом, не оглянувшись, не крикнув «Рон, иди с нами!», они вместе свернули за угол. Смех их стих, солнечный свет померк, и их силуэты растворились в золотистой дымке. Образ дрогнул, поплыл и растаял, оставив после себя только леденящую пустоту и вкус горечи на языке. Рона отбросило назад. Не физически, а внутренне. Он аж качнулся, сделав непроизвольный шаг назад, сердце колотилось где-то в горле. Он услышал за спиной резкий, подавленный вдох — звук, когда человек пытается втянуть воздух, но горло перехвачено спазмом. Он обернулся, ещё не до конца придя в себя от удара. Драко стоял всё там же, у самого косяка арки, но он не готовился шагнуть. Он вцепился в неровный, обледенелый выступ ледяного косяка так, что его длинные, бледные пальцы побелели от напряжения, почти сливаясь со льдом. Его лицо… Рон никогда не видел на лице Малфоя такого выражения. Это было не гримасы боли от раны. Это было нечто худшее. Леденящий, абсолютный, животный ужас. Он смотрел прямо перед собой, в ту же синюю пустоту, но его взгляд был застывшим, остекленевшим, будто он видел не тьму туннеля, а разверзшуюся бездну собственной погибели. — Отец… — сорвалось с его губ. Не имя, произнесённое с привычной презрительной интонацией. Это был стон. Короткий, сдавленный, полный такой первобытной, незащищённой муки, что Рона передёрнуло. Драко зажмурился, резко, болезненно, будто пытаясь выжечь увиденное из-под век. Он тряхнул головой, с силой, словно отгоняя рой невидимых, жужжащих ос. Когда он открыл глаза снова, в них была пустота. Пустота и остатки той же самой яростной, упрямой решимости, что заставила его подняться на склоне. Но теперь в этой решимости читалась глубокая, зияющая трещина. Что-то внутри него только что дало серьёзную трещину. Рон сглотнул, пытаясь прочистить пересохшее горло. — Что… — его голос прозвучал хрипло, чужим. — Что ты видел? Драко медленно, будто с огромным усилием, перевёл на него взгляд. Фокус в его глазах плавал, возвращаясь с трудом. Он дышал часто, мелко, поверхностно, как раненая птица. — Ничего, — выдавил он. Слово было плоским, лживым. — Просто… эхо. — Он сделал паузу, снова сглотнув. — Оно… проверяет. Ищет слабые места. Он оторвал руку ото льда. На том месте, где секунду назад лежали его пальцы, остались пять чётких, мокрых отпечатков, которые уже начинали подёргиваться тонкой, хрупкой корочкой льда. — Идём, — сказал Драко, и в его голосе вновь зазвучали стальные нотки, пусть и с заметной дрожью. — Пока мы не передумали. Рон кивнул, коротко, резко. Он протянул руку назад, не глядя, через плечо. Его пальцы нашли туго натянутую верёвку, соединявшую их пояса. Она вибрировала от напряжения, будто струна, готовая лопнуть. Он потянул за неё — не подбадривающе, а проверяюще, утверждая связь. Драко взглянул на протянутую руку, на верёвку. Потом он поднял свою левую, здоровую руку и схватился за верёвку выше, ближе к Рону. Его хватка, даже ослабленная болью и шоком, была на удивление твёрдой, цепкой. Это не было доверием. Это была договорённость. Контракт, подписанный кровью на льду: мы входим вместе. Мы выходим вместе. Или не выходим вовсе. Они шагнули в синюю тьму ледяной пасти вместе. Шёпот сомкнулся над ними, став не внешним звуком, а гулом в собственных висках. Холод стал иным — не кусающим кожу, а проникающим сквозь одежду, плоть, прямо в кости, в самое нутро, выискивая там спрятанное тепло воспоминаний, страхов и обид, чтобы превратить их в новое оружие против них же. Дверь в их личный ад захлопнулась. И пути назад действительно не осталось.