ГЛАВА 16: Зал зеркал изо льда

Шагнув за портал, за ту самую ледяную пасть, они не просто вошли в пещеру. Они вошли в горло чудовища. Переход был мгновенным и абсолютным. Звук ветра снаружи исчез, отрезанный, как будто дверь в реальный мир захлопнулась навсегда. На смену ему пришло… ничто. Воздух не двигался. Он висел, неподвижный и густой, как сироп, но при этом пронизывающе, до костного мозга, холодный. Это был не тот активный, кусачий холод снаружи. Это был холод вакуума, холод глубокого космоса, высасывающий тепло не через контакт, а просто своим существованием. Шёпот тоже изменился. Снаружи он был гулким, разноголосым, принадлежащим стихии. Здесь, внутри, он стал приглушённым, интимным и всеобъемлющим. Он не доносился откуда-то из одного конца коридора. Он исходил отовсюду сразу. Со стен, потолка, из-под самых ног, поднимаясь тонкой, назойливой вибрацией сквозь подошвы сапог. Это было похоже на бормотание огромной толпы за стеной — сотни, тысячи голосов, говорящих на непонятном языке о чём-то важном, древнем и бесконечно печальном. Уловить слова было нельзя, но настроение впитывалось кожей: тоска, потеря, затаённая ярость. Но самым странным был свет. Его не было от солнца, факела или заклинания. Он исходил от самого льда. Стены, пол, сводчатый потолок над головой — всё было высечено из того же тёмно-синего, в наиболее глубоких прожилках — почти чёрного, льда, что образовывал внешнюю арку. Но здесь, в толще, он светился. Тусклым, мертвенным, синеватым сиянием, похожим на свечение гнилушки в глухом лесу или на фосфоресценцию глубоководных рыб. Этот свет не рассеивал тьму, а лишь подчёркивал её, очерчивая призрачные контуры прохода и их собственные, искажённые тени. И стены… Они были не просто гладкими. Они были идеально гладкими. Отполированными до зеркального, ослепительного блеска миллионами лет движения, давления и какой-то непостижимой магии. Рон, пытаясь сориентироваться в этом непривычном полумраке, инстинктивно потянулся рукой, чтобы опереться. — Не трогай! Голос Драко прозвучал резко, почти как щелчок бича в тяжёлой тишине. Рон дёрнулся, отдернув рукавицу, будто от пламени. — Почему? — прошептал он в ответ, его собственный голос показался ему грубым и чужим. Драко не сводил глаз со стены, его лицо в синем отсвете казалось вырезанным из того же мёртвого мрамора. — Потому что это не просто лёд, Уизли. Это… проводник. Магический резонатор. Чувствуешь вибрацию? Рон замер, затаив дыхание, пытаясь отсечь навязчивый шёпот. И да — он почувствовал. Помимо низкого гула голосов, в самой основе мира здесь висел другой звук. Едва уловимый, очень низкий, гудящий. Как если бы гигантская струна, натянутая между мирами, была задета и теперь продолжала вибрировать где-то в самых недрах ледника, в его ледяном сердце. Звук пронизывал всё, отдаваясь в зубах и в костях. — Чёрт, — тихо выругался Рон. — И что, мы не можем ничего трогать? Как тогда идти? — Осторожно, — ответил Драко, делая первый, пробный шаг вперёд. Его сапог скрипнул по идеально гладкому льду пола. — И надеяться, что он не решит… отозваться. Они двинулись, два маленьких, тёмных силуэта в бесконечном, самоосвещённом зеркальном коридоре. Их отражения плыли рядом с ними, искажённые кривизной стен, — двое оборванных, усталых призраков. И почти сразу лабиринт начал свои игры. Коридор, казавшийся прямым, внезапно раздвоился. Перед ними возникла развилка: два абсолютно идентичных прохода, уходящих в синюю мглу. Ни намёка на различие. — Направо, — сказал Рон по наитию. — Почему? — теперь уже Драко задал вопрос, вытаскивая компас. — Потому что лево — отстой, — буркнул Рон, пытаясь шуткой приглушить нарастающее беспокойство. Но шутка повисла в мёртвом воздухе. Компас Драко вел себя как сумасшедший. Синяя кристаллическая стрелка не успокаивалась, а бешено вращалась, потом дёргалась и замирала, указывая то в один проход, то в другой, то прямо в стену. Она не находила севера. Она не находила ничего. Магнитное поле здесь было перекошено, искривлено до неузнаваемости магией места. — Бесполезно, — констатировал Драко, пряча компас с выражением глубокого отвращения на лице. — Здесь нет направлений. Есть только… оно. Они выбрали проход наугад. Через двадцать шагов он троился. Ещё через десять — упёрся в тупик, который оказался не тупиком, а поворотом под таким острым углом, что его просто не было видно. Их собственное чутьё, то самое, что помогало им неделями идти через горы, молчало, подавленное и задавленное гнетущей, всепроникающей магией Йотунхейма. Они шли, как слепые котята, полагаясь лишь на удачу. Лабиринт не просто вёл их куда-то. Он подстраивался. Готовился. И Рон с Драко, связанные верёвкой и общим страхом, шли всё глубже в его зеркальные недра, даже не подозревая, что самые страшные ловушки уже расставлены. Не впереди. Внутри них самих. Сначала это были просто искажённые отражения их самих. Как в кривых зеркалах на ярмарке — вытянутые до нелепости, расплывчатые по краям, полупрозрачные, будто они были не людьми, а призраками, забредшими в это ледяное царство. Рон видел, как его собственный силуэт в синей глубине стены движется не в такт, отстаёт на долю секунды, будто дразня. Драко, шагавший позади, в отражении казался ещё более худым и изломанным, его фигура колыхалась, как тростник на ветру. А потом гладкая поверхность зашевелилась. Не физически. Это было похоже на то, как плёнка жира на воде вдруг начинает переливаться радужными разводами. Матовый блеск льда пошёл волнами, и в этих волнах начали проступать образы. Чёткие, детализированные, пугающе живые. Для Рона это началось с Квиддича. Он шёл, уставившись под ноги и пытаясь сосредоточиться только на грубой фактуре льда под кошками, на ритме своего дыхания. Но краем глаза, в ледяной стене справа, он уловил движение. Быстрое, стремительное, знакомое до боли. Инстинкт игрока сработал раньше разума. Он обернулся. Там, будто за толстым, мутным, но кристально чистым стеклом, разворачивалась сцена. Не воспоминание. Слишком яркое, слишком громкое, слишком… сделанное. Ослепительно-зелёное поле для Квиддича в Хогвартсе, залитое ненастоящим, поддельно-золотистым солнцем. Рев толпы был не радостным гулом, а механическим, навязчивым гулом, похожим на шум водопада. И в центре этого буйства цвета и звука — они. Он видел себя. Себя-в-отражении. Летяющего у трёх алых обручей ворот Гриффиндора, лицо перекошено не просто концентрацией, а напряжением до боли, каплями пота на висках, которые застыли в воздухе как блёстки. Он был главным героем кадра — крупно, отчётливо. Но только на секунду. Потому что фокус сместился. Стремительно, как удар молнии. Сцена переключилась на Гарри. Не просто на Гарри где-то там, в небе. На Гарри в кульминационный момент. Камера (потому что это была именно съёмка, постановка) поймала его снизу, сделала гигантским на фоне неба. Его рука была вытянута так, будто тянулась не к снитчу, а к самой победе, к славе, к своему предназначению. Пальцы сжимали не просто золотой шарик. Они сжимали символ. Лицо Гарри было озарено не просто улыбкой. Победной, ослепительной, одинокой улыбкой триумфатора, которому покоряются небеса. Трибуны ниже сходили с ума, но их ликующие рты были беззвучными дырами, их лица — размытым пятном цвета. А он, Рон-в-отражении? Его отшвырнуло на задний план. Он превратился в смутный, почти прозрачный силуэт у самого края кадра, часть фона, часть команды, один из многих. Важный, но не решающий. Неизменный атрибут, но не незаменимый герой. В этом было какое-то особое, изощрённое унижение — быть показанным крупно лишь для того, чтобы тут же быть отодвинутым, уменьшенным, стёртым более ярким светом. И тогда из самой глубины льда, не из сцены, а из тех синих, вечных глубин, что были за ней, донеслись голоса. Они были знакомыми — улавливались интонации братьев, одноклассников, даже его собственные внутренние сомнения, — но сплавленными воедино, прошедшими через ледяной фильтр, ставшими ядовитым, бесчеловечным хором: «Хорошая попытка, Рон. Честная игра. Крепкий, надёжный ты парень. Стена. Но он… он — Золотой мальчик. Он — Спасение. Сама судьба в метле. А ты… ты просто здесь. Как эта скамья запасных. Как этот поношенный, рыжий свитер. Запасной. Вечный шестой сын. Что ты без них? Тень. Приложение. Сноска в легенде, которая пишется не тобой». Рон застыл. Не просто остановился. Он вмёрз. Лёд снаружи словно просочился внутрь, сковал суставы, сжал лёгкие. Он не видел, как кровь отхлынула от его лица, оставив кожу серой. Он не слышал собственного сердца. Он чувствовал. Чувствовал, как эти слова — не новые, о нет, старые, заезженные, знакомые до тошноты червячки сомнения, которых он давил в себе весь этот год яростью, болью, упрямством, — оживают. И не просто оживают. Они напитываются этой ледяной, древней силой, обрастают новой, стальной остротой и начинают точить его изнутри с новой, нечеловеческой силой. Они больше не были его слабостью. Они стали оружием этого места против него. — Уизли! Голос, который врезался в этот кошмар, был как удар хлыста по обмороженной коже. Резкий, пронзительный, лишённый всякой нотки привычного высокомерия. Голос Драко. — Не смотри! Это ловушка! Двигай ногами, идём! Разум Рона, затуманенный, ухватился за этот крючок. Он попытался оторвать взгляд от стены, заставить тело повиноваться. Сделал судорожный шаг вперёд. Но было поздно. Лабиринт почувствовал вкус его слабости, его страха. И, как хищник, почуявший кровь, ударил с другой стороны. Другая стена, слева, ожила. Теперь там была не яркость стадиона, а тёплый, пыльный полумрак библиотеки Хогвартса. За длинным деревянным столом, заваленным фолиантами, сидела Гермиона. Не та, что смеётся или спорит. Та, что работает. Её лицо было освещено мягким светом лампы, но на нём не было мягкости. Брови были сдвинуты в строгую, нетерпеливую, почти матерински-разочарованную складку. Перед ней лежал лист пергамента — его, Роново, эссе по зельеварению. Оно было испещрено не просто пометками, а потоками красных чернил, которые выглядели как свежие, медленно сочащиеся раны. Гермиона вздыхала. Глубоко, устало. Она что-то бормотала себе под нос, её губы шевелились, и по их движению, по качанию головы читалось яснее любых слов: «Ну как можно быть таким… нерадивым? Неспособным? Недостаточно усердным?» Её рука с пером выводила новые, размашистые исправления, и каждый взмах был похож на хлёсткий, унизительный удар. И хор голосов, притихший на мгновение, обрушился с новой, личной, прицельной силой: «Недостаточно умён. Голова занята чепухой — пирогами, шахматами, глупыми шутками. Недостаточно стараешься. Вечно вторым номером. Вечно догоняющим. И теперь… теперь ты и вовсе предатель. Ты спишь под одним одеялом с тем, кто называл её грязнокровкой. Кто желал ей зла. Что она скажет, когда узнает? Она посмотрит на тебя этими своими всепонимающими глазами… и отвернётся. Навсегда. И будет права. Потому что ты — слабое звено. В любой связке. С Гарри. С ней. И даже… с ним». — ЗАТКНИСЬ! — рёв вырвался из груди Рона прежде, чем он сам это осознал. Это был не крик, а животный, хриплый вопль ярости, боли и беспомощности. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, и швырнул этот немой вызов ледяной стене. В ответ его собственное отражение в другом, третьем зеркале напротив исказилось. Оно не просто расплылось. Оно испортилось. Черты лица огрубели, стали карикатурными — тупой, злой взгляд, перекошенный в гримасе бессильной злобы рот, низкий лоб. Это был не он. Это была пародия на него. Пародия, которую он иногда боялся увидеть в глазах других. И это было в тысячу раз невыносимее, чем любой монстр. Это было его самое глубокое, непризнанное отражение — злой, глупый, вечно недовольный клоун, которым, как шептали голоса, он и являлся на самом деле. А для Драко ловушка сработала иначе, тоньше и болезненнее. Он выработал тактику: не смотреть по сторонам. Фокусироваться. На грубую шерсть капюшона Рона впереди. На тугое плетение верёвки, врезавшейся в ладонь. На собственные шаги — считать их, чтобы не сбиться. Он возвёл внутри себя стену из ледяной логики, пытаясь игнорировать шепчущий кошмар вокруг. Но ледник был древнее и мудрее. Он нашёл брешь не в глазах, а в слухе. Сначала это был просто шум в общем гуле — едва уловимый, знакомый. Потом он выделился, стал яснее. Скрип. Тот самый, тягучий, невыносимый скрип плохо смазанных петель тяжелой деревянной двери. Двери хижины Хагрида. И сразу за ним — тихий, подавленный, детский всхлип. Полный такого чистого, животного ужаса, что по спине Драко пробежал ледяной пот, не имеющий ничего общего с холодом вокруг. Это был его всхлип. Звук, который он подавил тогда, в одиннадцать лет, закусив губу до крови, чтобы гигант-лесник не увидел его слабости. — Нет, — прошептал он себе под нос, заставляя ноги двигаться быстрее, почти наступая на пятки Рону. — Не слушать. Это не там. Это здесь. Но звуки не умолкали. Они стали громче, навязчивее. К скрипу и всхлипу добавился тяжёлый, влажный вздох и низкий, старающийся быть ободряющим голос Хагрида: «Не бойсь, малец, со мной с тобой ничего не случится…» Голос тонул, перекрываемый новым звуком — гулом собственной крови в ушах, тем самым гулом страха, что заглушал всё вокруг в ту ночь. Драко не выдержал. Он должен был убедиться, что это просто звук. Он резко повернул голову налево, к тому месту в тёмно-синей ледяной стене, откуда, казалось, всё исходит. И ледник тут же вцепился в него когтями. В глубине зеркала, не как отражение, а как окно в другое время, застыла сцена. Запретный лес. Ночь. И он — маленький, тщедушный, в идеально отутюженной мантии первого курса, которая теперь была в грязи и пожухлых листьях. Его лицо, освещённое колеблющимся светом фонаря Хагрида, было белым как мел. Губы, обычно поджатые в надменную складку, теперь безвольно дрожали. Глаза, широко раскрытые, смотрели не на лесника, а вглубь леса, в непроглядную темень между древними стволами. Там, в этой теми, шевелилось что-то. Нельзя было разглядеть что именно — только смутный силуэт, только две точки холодного, фосфоресцирующего света (глаза? глаза) и тихий, влажный шорох чего-то тяжёлого, волочащегося по палой листве. Он смотрел на этого мальчика — на себя — и чувствовал, как тот же самый, вымороженный годами, но никуда не девшийся страх поднимается по его собственному пищеводу, сдавливая горло. И тогда заговорил Голос. Не шепот, не хор. Идеально чёткий, узнаваемый с первого звука. Баритон Люциуса Малфоя. Он звучал не из стен, а прямо у него в голове, отточенный, холодный, как скальпель из воронёной стали, и насквозь пропитанный разочарованием. Таким леденящим, что оно жгло сильнее любой ярости. «Посмотри на себя. Дрожащий щенок. Испачкавший фамильную мантию грязью леса и страхом. Я купил для тебя всё. Лучших репетиторов. Лучшие мантии. Имя, открывающее двери. А ты… чего ты боишься? Темноты? Выдуманных чудовищ? Грубой, плебейской силы этого полувеликана? Где твоя гордость, Драко? Где твоя кровь, что течёт в тебе веками? Ты — наследник. А ведёшь себя как перепуганный служка, которого выгнали в ночную стужу». — Это не так, — выдохнул Драко, зажмуриваясь так сильно, что перед глазами поплыли кровавые круги. Его шёпот был жалким, детским, точно таким же, как у того мальчика в зеркале. — Я не… Но голос отца не умолкал. Он знал. Он всегда знал. Ледник лишь вытащил наружу то, что Драко годами хоронил в самом глухом подвале своей памяти. И сцена в зеркале сменилась. Теперь это был кабинет в Малфой-мэноре. Мрачный, роскошный, наполненный тихим гулом магии и власти. Он увидел себя — лет тринадцати, уже более уверенного, но стоящего всё так же, опустив голову, в почтительной, застывшей позе. Перед ним, у камина, спиной к нему, стоял силуэт отца, Люциуса. Его профиль был вырезан из мрамора холодом и высокомерием. «…и тогда этот олух Уизли покраснел так, что его веснушки почти исчезли, — слышал свой собственный, юный, подобострастный голос Драко-в-зеркале. — А Поттер просто стоял и смотрел, ничего не мог поделать». Люциус медленно поворачивался. Его лицо не выражало улыбки, лишь лёгкое, одобрительное искривление тонких губ. Кивок. Холодный, скупой, но — одобрение. И Драко-в-зеркале чувствовал, как его сердце не замирает от гордости, а, напротив, сжимается в ледяной, тошнотворный ком. Стыд. Липкий, отвратительный стыд. Он делал это не потому, что ненавидел Уизли или Поттера достаточно для таких насмешек. Он делал это, потому что так надо было. Чтобы заслужить этот кивок. Чтобы не увидеть в этих бледных глазах другое выражение — разочарование. И голос Люциуса зазвучал снова, обращаясь уже к нему, настоящему, стоящему в ледяной ловушке с верёвкой в потной руке: «И ради чего ты отринул всё теперь, Драко? Ради чего запятнал нашу фамилию этим… братанием? Ты делишь с ним кров, пищу, доверяешь ему спину. Ради выживания? — Голос наполнился ледяным, уничижительным презрением. — Жалкое, трусливое оправдание. Мальфой может проиграть. Мальфой может упасть. Но Мальфой не цепляется за жизнь, как крыса, теряя лицо. Ты мог бы умереть с достоинством. Один. Чистым. А теперь посмотри на себя. Ты — испорченный товар. Слабое, гнилое звено в цепи, которое, будь моя воля, я бы выбросил первым, чтобы не портило вид всего ожерелья». Эти слова вонзились глубже любого ледяного когтя. Они были не просто оскорблением. Они были приговором. Той самой, самой страшной карой, которой он боялся с детства — быть признанным негодным. Недостойным своего имени. Слабым звеном. — НЕТ! — крик вырвался из груди Драко не как слово, а как животный, надорванный рёв отрицания. Звук, громкий и сырой, отскочил от зеркальных стен, умножился и вернулся к нему эхом, насмешливым и пронзительным. Он отшатнулся, как от удара, спина его наткнулась на что-то твёрдое и тёплое. Это был Рон. Рон, который стоял, прижав ладони к ушам, его лицо было искажено своей собственной, немой агонией, глаза были закрыты. Он даже не почувствовал толчка, настолько был поглощён своими призраками. И в этот момент абсолютной, разделённой на двоих катастрофы, ледяные стены вокруг них сомкнулись окончательно, завершив ловушку. Они оказались не просто в коридоре. Они оказались в ледяном капкане своих самых уродливых отражений, а единственный выход, который им предлагали голоса в их головах, вёл через ещё большее предательство — предательство того, кто, сам того не ведая, стал единственным якорем в этом аду. Крик Драко, отражённый и усиленный бесчисленными зеркалами, стал спусковым крючком. Пространство вокруг них содрогнулось. Это было не землетрясение. Это было искажение самой реальности лабиринта. Гладкие, синевато светящиеся стены начали… двигаться. Не сходиться, словно каменные плиты в ловушке гробницы. Они поплыли, изогнулись, отразились друг в друге под невозможными углами. Искажённые изображения — плачущий Драко, злобный Рон, насмехающиеся лица Гарри и Люциуса — размножились, заполнив собой всё. Они оказались в самом центре калейдоскопа из собственных кошмаров. Сотни, тысячи их уродливых двойников смотрели на них со всех сторон, повторяя каждое движение, каждый вздох, каждый испуганный взгляд. Это было невыносимо. Невозможно определить, где реальный пол под ногами, а где — его отражение. Где стена, а где — бесконечная глубина зеркал. Они оказались в ловушке. Не в физической клетке из льда. В психологической. Их загнали в самый тесный, самый тёмный угол их собственных душ и теперь держали там, заставляя дышать ядом вывернутых наизнанку страхов. Воздух стал густым, тяжёлым, как сироп, и каждый вдох обжигал лёгкие холодом и отчаянием. И тогда, из общего гула насмешливых шёпотов, выделились два голоса. Чистых. Кристально ясных. Абсолютно узнаваемых. Они прозвучали не в ушах, а прямо в сознании, обходя все защиты. Перед Роном дрожащая поверхность ледяного зеркала застыла, а затем прояснилась как окно. В нём стояла Гермиона. Не живая, не дышащая — но идеально точная во всех деталях. Её пышные каштановые волосы, её умные карие глаза, даже знакомый, лёгкий наклон головы, когда она что-то анализирует. Но выражение её лица было чужим. Не добрым, не озабоченным, не даже сердитым. Холодным. Леденяще-осуждающим. Взгляд, которым смотрят на что-то неприятное, недостойное, на предательство. Её губы (не настоящие, а вылепленные из искрящегося инея) шевельнулись, и голос, её голос, но лишённый всякого тепла, прозвучал прямо в его черепе: «Ты предал нас, Рон. Предал всё, во что мы верили. Дружбу. Верность. Саму идею того, что правильно, а что — нет. Посмотри на себя. Ты стоишь плечом к плечу с тем, кто желал мне смерти. Кто называл меня… тем словом. Ради чего? Ради того, чтобы просто выжить? Это всё, чего ты стоишь? Простое, животное выживание любой ценой?» Рон застыл, не в силах отвести взгляд. Его сердце бешено колотилось, словно пытаясь вырваться из клетки рёбер. Это был его самый глубокий, самый тёмный страх, облечённый в плоть и голос самого дорогого человека. «Ты всегда был слабее, Рон. Слабее духом. Ты позволял сомнениям управлять тобой. Зависть. Ревность. И теперь… теперь ты опустился до этого. Ты доказал, что я была права, беспокоясь за тебя. Что ты — самое ненадёжное, самое слабое звено. И он… он просто следующий шаг в твоём падении». В то же самое мгновение за спиной у Драко случилось своё явление. Ледяная стена позади него не просто показала образ. Она выпустила его. Из гладкой поверхности, будто из воды, вышел силуэт Люциуса Малфоя. Не призрачный и не расплывчатый. Скульптурный, детализированный, вырезанный из самого прозрачного, голубоватого льда. Каждая складка его мантии, каждый волосок серебряных волос, холодное, высокомерное выражение на лице — всё было идеально. И этот ледяной отец не просто смотрел на своего сына. Он протягивал к нему руку. В длинных, изящных пальцах ледяной скульптуры был зажат кинжал. Не металлический. Из того же цельного, кристально чистого льда, заточенный до бритвенной остроты. Он сверкал в мертвенном свете, обещая не рану, а нечто большее — чистоту через уничтожение. Голос Люциуса был тише голоса иллюзорной Гермионы, но в тысячу раз более пронзительным. Он звучал не как обвинение, а как последний, разумный приказ. Как предложение сделки. «Вот твой шанс, Драко. Единственный. Исправь ту единственную, главную ошибку этого года. Докажи, что в тебе ещё осталась капля достоинства Малфоев. Капля той самой гордости, что не позволяет пачкаться об отбросы. Убери это пятно. Убери его — и всё можно будет забыть. Этот год. Этот позор. Этот… союз. Ты вернёшься домой. Не с пустыми руками и не с хвостом между ног. Ты вернёшься… чистым. Наследником, доказавшим свою преданность крови. Сделавшим трудный, но единственно верный выбор». Ледяная рука разжалась. Кинжал упал к ногам Драко. Не с грохотом, а с тихим, высоким, прозрачным звоном, который застыл в воздухе, как музыкальная нота. Он лежал там, на тёмном, отражающем лёд полу, сверкая холодным, манящим блеском. Искушение было физическим. Его можно было взять. Вес, баланс, острота — всё было бы идеальным. Искушение. Освобождение. Искупление. А цена лежала прямо перед ним, в двух шагах. Рон Уизли. Стоящий спиной, абсолютно беззащитный, поглощённый своим собственным призраком, ничего не видящий и не слышащий. Он даже не подозревал, что его жизнь, эта грубая, яростная, упрямая жизнь, теперь взвешивается на невидимых весах ледяной логики и родового долга. Воздух в ловушке сгустился до предела, наполнившись ядом их самых глубоких страхов и самым чудовищным выбором, который только можно было им предложить. Это был не выбор между жизнью и смертью. Это был выбор между двумя видами самоубийства. Можно было остаться в живых, но убить часть себя — ту часть, что научилась доверять, зависеть, видеть в другом не карикатуру, а человека. Можно было разорвать эту странную, уродливую, но невероятно прочную связь, чтобы, как им шептали голоса, спасти хоть что-то от самих себя. Чтобы вернуться к тем, кем они были — один к тени своих друзей, другой — к холодной маске сына. Цена спасения этих жалких остатков — была кровь на льду. Кровь того, кто, сам того не ведая, стал и воплощением их слабости, и единственной их силой в этом ледяном аду.