ГЛАВА 20. Другой Рон Уизли

Седьмой курс начался с ощущения разрыва. Впервые за много лет они не поехали в Хогвартс-экспресс все вместе от платформы 9 ¾. Рон где-то задержался, появившись на перроне в самый последний момент, когда паровоз уже выпустил первый клуб пара. Он вскочил в уже тронувшийся поезд с лёгкостью и ловкостью, которые были непривычны его угловатой фигуре прошлых лет. Гермиона, высунувшись из окна купе, видела, как он машет на прощание родителям одной рукой, а другой уверенно держит сумку — спокойный, собранный, не суетящийся. Он даже не пытался пробиться к их привычному купе, растворившись в толпе студентов где-то в хвосте поезда. И вот Хогвартс. Сводчатые потолки, гул голосов, запах старых камней и волшебства. Но в этот раз знакомый ландшафт изменился, потому что изменился один из его главных элементов. Школа, как живой, дышащий организм, отреагировала на нового Рона Уизли мгновенно и с тем особым, безошибочным чутьём, с каким стая чувствует появление нового альфы. Его возвращение перестало быть просто фактом биографии — «Рон вернулся из Дурмстранга». Оно стало событием социальной алхимии. Шёпот, который раньше скользил мимо него, цепляясь за края знаменитого имени «Гарри Поттер», теперь кружил именно вокруг него. В коридорах, за столом в библиотеке, в очереди на урок зельеварения — его имя звучало с новой интонацией. Больше не «этот Уизли, друг Поттера», а «Уизли, который был в Дурмстранге», «Уизли, который сейчас на подъёме», «Уизли, вы видели, как он летает?». Даже профессора, вроде Флитвика и Снейпа, смотрели на него теперь оценивающе, с искрой нового уважения в глазах. Гермиона наблюдала за этим феноменом из самой гущи событий, сидя на своём привычном месте за гриффиндорским столом во время ужина. Но её привычная реальность была сдвинута. Рон сидел не рядом, плечом к плечу, а чуть поодаль, через пару мест от Гарри. И пространство вокруг него жило иной жизнью. К нему то и дело подходили. Не только однокурсники-парни, хлопавшие по плечу и обсуждавшие квиддич. Подходили девушки. Много девушек. Волна внимания была не агрессивной, а скорее любопытной, магнетически притянутой его новой аурой. Лаванда Браун, чьи локоны когда-то казалось, намертво прилипли к его шее, теперь держалась на расстоянии вытянутой руки. Она подходила под каким-нибудь предлогом — спросить про задание по Трансфигурации, — но её взгляд был не томным, а изучающим, заинтересованным. И что самое удивительное — она не пыталась прикоснуться, не виляла бедрами. Что-то в его новой, спокойной уверенности устанавливало незримый барьер, который не позволял фамильярности. Он отвечал ей коротко, кивал, и она уходила, оглядываясь с новым, почтительным интересом. К нему тянулись и младшекурсницы, щебетавшие стайками. «Мистер Уизли, а правда, что в Дурмстранге на Защите практикуются на настоящих дементорах?» — «Нет, на боггартах. Но подготовка жёстче». — «А как вы решили задачу Снейпа про обратное превращение яда?» Его ответы были немногословны, точны, без лишней воды. И они смеялись — не потому что он шутил (он почти не шутил теперь), а потому что сам факт, что он, новый, загадочный и уверенный Рон Уизли, обратил на них внимание и ответил, уже был событием. Гермиона сидела напротив, склонившись над увесистым томом «Совершенного курса магической теории», но страницы были для неё лишь размытым пятном. Всё её существо было сфокусировано на нём. Её взгляд, будто на невидимой нити, ловил каждое движение его руки, подносящей вилку ко рту, каждый поворот головы в сторону нового собеседника. Она видела, как он общался. Это был гипнотизирующий спектакль, в котором он играл новую, главную роль. Исчезла прежняя неловкая суета, когда он мог опрокинуть кубок, зажаться от смущения или начать размахивать руками. Исчезло и то самодовольное раздувание щёк, которое бывало, когда он чего-то достигал. Теперь он был другим. Он слушал. Слушал внимательно, с лёгким наклоном головы, кивая в нужных местах. Отвечал коротко, ёмко, по сути, без лишних слов. Иногда, очень редко, на его губах появлялась улыбка. Не старая, широкая, глуповато-радостная улыбка, которая обнажала все зубы и заставляла смеяться вместе с ним. Нет. Это был сдержанный, лёгкий изгиб, почти неосязаемый, но от него у собеседниц загорались глаза и на щеках появлялся румянец. Он не суетился, не краснел, не ёрзал. Он был… спокоен. Абсолютно уверен в своём праве на это пространство, на это внимание. И в этой тихой, ненавязчивой уверенности заключалась новая, мощная, магнетическая притягательность, которой у него никогда не было. Однажды после особенно изматывающего урока зельеварения в сырых подземельях, где воздух был густ от испарений и ядовитых паров, они вышли наверх. Гермиона, чувствуя на себе липкую усталость, притормозила, чтобы стряхнуть капли неизвестной жидкости с мантии. И тут увидела. К нему подошла Элис Спендер. Умная, спокойная, красивая когтевранка седьмого курса, с репутацией одной из самых перспективных учениц своего факультета. Она что-то спросила, касаясь, видимо, той самой усложнённой методики приготовления оксиморовой настойки, которую Снейп только что мельком упомянул. Рон остановился, повернулся к ней. Он что-то ответил, негромко, указывая на что-то в своём конспекте. Элис слушала, её тонкие брови поползли вверх от удивления, а затем она рассмеялась. Не ехидным, оценивающим смешком, а искренним, заинтересованным, одобрительным смехом. И тогда Рон улыбнулся в ответ. Это была не та краткая, деловая, почти что формальная улыбка, которую он иногда бросал Гермионе через стол. И не та сдержанная, вежливая улыбка для младшекурсниц. Эта улыбка была… другой. Теплее. Глубже. В ней было больше вовлечённости. Будто в разговоре с равной по интеллекту он позволил себе чуть больше — чуть больше личного участия, чуть больше искры. И в этот самый миг в груди у Гермионы, стоявшей в тени каменной арки, всё сковало острым, режущим льдом. Она почувствовала, как пальцы её вцепились в ремешок сумки с такой силой, что кожа побелела. Она наблюдала, затаив дыхание, как они пошли дальше по коридору, продолжая разговор. Рон шёл, слегка наклонив голову к Элис, слушая её ответ. Он смотрел на неё с тем самым своим новым, внимательным, аналитическим взглядом, но сейчас в нём не было и намёка на ту отстранённость, с которой он смотрел на Гермиону. Там был интерес. Настоящий, живой, неподдельный интерес к тому, что говорит эта умная, красивая девушка. И тут, в холодной тени арки, до Гермионы с пронзительной, почти физической болью дошло простое и ужасающее откровение: Он может быть тёплым. Он способен на эту вовлечённость, на эту открытость, на эту улыбку, в которой есть настоящее участие. Он не замёрз окончательно в Дурмстранге. Он не стал безэмоциональной машиной. Просто с ней он таким не был. С ней он был вежлив, собран, иногда подёрнутый лёгкой, сухой иронией. Но между ними всегда висела невидимая, но прочная стеклянная стена. Стенa, сложенная из невысказанных обид, его тайн, её гордыни и того страшного разговора год назад. А с другими… с другими, вроде Элис Спендер, этой стены, казалось, не существовало. Или, что было ещё хуже, он просто не считал нужным её возводить. Для них он был чистым листом. Интересным новым учеником. И он отвечал им той же монетой — чистым, незамутнённым прошлым интересом. Это осознание было горше любой ссоры. Потому что ссору можно было прекратить. А как прекратить это? Как пробиться к его теплу, если он не хочет растопить лёд именно для неё? * * * День тренировки по квиддичу для команды Гриффиндора выдался типично хогвартским — с низким, свинцовым небом, предвещавшим дождь, и резким, пронизывающим ветром, который гулял по пустым трибунам. Гермиона пришла не потому, что любила квиддич (она всё ещё считала его сомнительным развлечением), а потому, что не могла не прийти. Она устроилась на самых верхних, пустых скамьях, кутаясь в свою самую тёплую шерстяную мантию цвета граната, под которую надела толстый свитер. Холод был не только снаружи. То, что она увидела на поле, не было похоже на прежние тренировки. Это было заявление о себе. Не на словах, а на языке тела и скорости. Рон на метле был другим существом. Его движения, когда-то лихорадочно-энергичные, порой суетливые, а порой отчаянные, теперь стали выверенными, экономичными, полными неявной, сдержанной мощи. Он не носился по полю как угорелый; он занимал позицию, читал игру, и его реакция была молниеносной и точной. Когда бладжер со свистом мчался к их молодой охотнице, он не закричал, не замахал руками. Одним плавным, мощным движением он перехватил траекторию и отбил мяч так, что тот ушёл в аут с таким гулом, будто ударился о камень. Никакой бравады после этого — лишь короткий, одобрительный кивок в сторону побледневшей, но счастливой девушки. Он просто летал. Его новая, мощная фигура в алой тренировочной форме, облегавшей широкие плечи и сильную спину, казалась неотъемлемой частью метлы. На фоне серого, грозового неба он был подобен хищной птице — сосредоточенной, целеустремлённой, смертельно эффективной. Когда он устремлялся за мячом у колец, в его позе была не азартная лихорадка, а холодная, почти математическая решимость. Трибуны, где собрались в основном болельщики и кандидаты на места в команду, гудели. Аплодисменты, выкрики, восхищённые возгласы. И Гермиона слышала не только привычные крики «Давай, Гриффиндор!». Она слышала его имя. «Уизли!» — выкрикнул кто-то. «Смотри, как Уизли летит!» — прошептали две первокурсницы рядом, их глаза были прикованы к его фигуре. Она сидела, сжавшись в комок, и чувствовала, как внутри неё, под слоями шерсти и бархата, зреет и пульсирует что-то новое, неприятное, почти чужеродное. Это было похоже на тошноту, но источник её был не в желудке, а где-то в глубине груди. Это была не просто старая, знакомая ревность, которую она когда-то ощущала к Лаванде. Та ревность была острой, обжигающей, но в ней была уверенность — уверенность в том, что она важнее, умнее, что он ошибается, и она может это доказать. То, что она чувствовала сейчас, было иным. Это была неуверенность. Глубокая, разъедающая, парализующая. Впервые за все семь лет знакомства, за все их ссоры и примирения, она ощутила почву под ногами не просто шаткой — она почувствовала, как эта почва уходит из-под ног, как её засасывает в зыбучий песок. Раньше их вселенная имела чёткие координаты. Она была умной, компетентной, знающей. Её территория — знания, логика, контроль — была неприступной крепостью. Он был её неуклюжим, вечно голодным, вечно отстающим и вечно нуждающимся в её помощи другом. Его территория была зыбкой, полной сомнений и обид. Её позиция была прочной, незыблемой. Его — уязвимой. Теперь всё перевернулось с чудовищной, неоспоримой ясностью. Его мир — тот мир, который он построил без неё, вдали от её советов и её снисходительности, — оказался прочным. Интересным. Успешным. Привлекательным для других. Он нашёл в себе силу, дисциплину, уверенность. Он стал тем, кем всегда, возможно, хотел стать: не тенью, а личностью. И эта личность излучала магнетизм, который притягивал не только младшекурсниц, но и умных, красивых девушек вроде Элис Спендер, и восхищённые взгляды на трибунах. А её мир… её безупречный, контролируемый мир, её уверенность в том, что она знает его лучше всех, что она — его неизменная точка опоры, рассыпалась в прах. Она сидела на холодной трибуне, одинокая, и смотрела, как он, не нуждаясь ни в её подсказках, ни в её одобрении, покоряет своё небо. И понимала, что больше не является центром его вселенной. Возможно, она даже перестала быть её частью. Эта мысль была настолько холодной и чужой, что от неё перехватывало дыхание. Она была не просто ранена. Она была дезориентирована. Потеряна. И это чувство потерянности в пространстве, где когда-то все дороги были ей ясны, было самым страшным наказанием. * * * Библиотека в вечерние часы погружалась в особую, священную тишину, нарушаемую лишь шелестом страниц, скрипом перьев и редкими шёпотами. Гермиона сидела в своём кресле у окна, окружённая бастионами книг по подготовке к Ж.А.Б.А. Но сегодня вечером даже её железная дисциплина дала сбой. Мысли путались, слова в учебниках не складывались в смысл. Её взгляд, уставший от текста, блуждал по залу, скользя по спинам сосредоточенных студентов. И тогда она увидела их. В дальнем углу, за столиком, обычно занятым арабесками лунного света, а сейчас освещённым жёлтым кругом настольной лампы, сидели двое. Рон и Элис Спендер. Между ними был развёрнут большой лист пергамента, испещрённый сложными диаграммами и руническими символами. Их головы были склонены над работой так близко, что рыжие пряди Рона почти касались тёмно-каштановых волос Элис. Рон что-то объяснял. Его палец — длинный, уверенный, со следами старой царапины на костяшке, — водил по линиям схемы. Его профиль, освещённый сбоку мягким светом лампы, был резким, сосредоточенным. Лёгкая тень падала от его длинных ресниц на смуглую кожу скулы. В этот момент, отстранённо наблюдая, Гермиона с ошеломляющей ясностью осознала то, что старалась не признавать: он был красив. Не просто симпатичен, как в детстве. А по-настоящему, серьёзно, ужасно красив. В этой новой, зрелой гармонии черт, в этой силе и спокойной сосредоточенности была магия, от которой у неё перехватило дыхание. И затем он поднял глаза от схемы и посмотрел на Элис. Не на рисунок, а прямо в лицо. И в его взгляде, всегда таком сдержанном и аналитичном с Гермионой, мелькнуло то самое, чего ей отчаянно не хватало. Искра. Тепло. Не просто вежливое внимание, а живой, заинтересованный огонёк. Будто в этом совместном решении головоломки он видел не только задачу, но и радость от совместного усилия, от того, что его понимают. Он улыбнулся — не широко, но так, что уголки его глаз слегка сморщились. Элис улыбнулась в ответ, и между ними пробежало то самое мгновенное, молчаливое понимание, которое бывает у людей на одной волне. Гермиона резко опустила голову, уставившись в раскрытую перед ней книгу. Но страницы поплыли, буквы слились в чёрные, бессмысленные пятна. В глазах заструилось жгучее предательское тепло. Слёзы. Слёзы позора от того, что её подловили на этой слабости, и слёзы острой, режущей боли, которую она больше не могла сдерживать. Её пальцы сжали перо, которое она держала, с такой силой, что тонкое дерево с хрустом треснуло. Тёплые, вязкие чёрные чернила брызнули ей на пальцы, запачкали манжеты белой блузки, оставили безобразные кляксы на чистом пергаменте её конспекта. Она даже не пошевельнулась, чтобы стереть их. Она просто сидела, глядя на это чёрное пятно, которое расползалось, как её надежды. Он изменился. Совершил то, ради чего уехал. Он стал тем, кем всегда, в глубине души, хотел быть: заметным, уверенным в себе, сильным не только физически, но и внутренне. Он больше не был шестым, не был тенью. Он был им самим. И самое страшное заключалось в том, что эта новая, блистательная версия его, судя по всему, прекрасно, абсолютно самодостаточно обходилась без неё. Более того, теперь, с холодной, беспощадной ясностью она понимала: она со своей застарелой обидой, с невысказанными претензиями, которые копила целый год, со своим холодным, гордым достоинством, которым пыталась защититься, — всё это, вероятно, было для него лишь частью прошлого. Неудобным, может быть, немного болезненным воспоминанием, которое он, повзрослев, просто… перерос. Отбросил, как детскую одежду, которая стала мала. И это осознание было самым болезненным из всех. Всю их дружбу, всё то невысказанное, что висело между ними, она неосознанно строила на страхе, что он останется в её тени. Что его не заметят, не оценят, что он всегда будет «тем самым Уизли». Теперь же, сидя в библиотеке с чёрными чернилами на руках, она с ужасом и горьким восхищением наблюдала, как он вышел на солнце. Не просто вышел — он стал этим солнцем для многих вокруг. А её собственная тень, тень Гермионы Грейнджер, «самой умной ведьмы», вдруг показалась ей такой маленькой, бледной и незначительной. Ничтожной. И это солнце, которое было когда-то их общим, пусть и скрытым за тучами споров, теперь светило ярко и щедро — но свет его падал на других. На Элис Спендер. На однокурсниц, что смеялись его шуткам. На всю школу, что смотрела на него с новым уважением. А она оставалась в своей тени, со сломанным пером и разбитым сердцем, не зная, как теперь подойти к этому солнцу, не ослепнув и не сгорев.