ГЛАВА 21. То, что было всегда

Седьмой курс для Гермионы Грейнджер стал не плаванием по намеченному руслу, а медленным, мучительным дрейфом в тумане. Она выполняла все действия на автомате: посещала лекции, сдавала работы, сидела в библиотеке. Но внутри царил хаос, и его эпицентром была фигура Рона Уизли. Год разлуки, который она пыталась пережить, зарывшись в книги, обрушился на неё теперь всей своей невыносимой тяжестью. Теперь, когда он был рядом, но недосягаем, она с пронзительной, почти физической ясностью поняла то, что отказывалась признавать раньше: он не просто был её другом. Он был её необходимостью. Воздухом, которым она дышала, не замечая этого, пока он не исчез. Её мир, лишённый его привычного фона — его смеха, его вздохов, даже его раздражающих привычек, — оказался пустым, как зал после финального экзамена. Теперь, наблюдая за ним, за этим новым, уверенным мужчиной, её ум начал болезненную, но неизбежную ретроспективу. Она перебирала воспоминания, как чётки, и каждое преломлялось в новом свете. Эти сотни мелких моментов. Как он всегда брал для неё чай, не спрашивая. Как отгонял от неё слизеринских задир просто своим видом. Как слушал её пространные объяснения, нахмурив лоб, даже если ничего не понимал, потому что для него было важно, что она это говорит. А четвёртый курс. Святочный бал. Его ставшие зелёными от ревности глаза, когда она вышла с Крамом. Его дурацкий, нелепый комплект. Его хмурый взгляд через весь зал. Она тогда злилась на него, считала незрелым. А теперь понимала: он смотрел на неё не как друг на подругу, вышедшую с другим. Он смотрел как мальчик, который видит, как его девочку уводят. Он никогда не относился к ней просто как к другу. Никогда. Его внимание, его ревность, его забота — всё это выходило за рамки дружеских границ. Он смотрел на неё так. А она, слепая, самоуверенная дура, либо не замечала этого, либо рационализировала: «Он просто переживает», «Он просто такой собственник», «Это просто Рон». А сейчас? Сейчас он смотрел на неё иначе. Его взгляд был ясным, вежливым, лишённым той самой тёплой, нервной, вовлечённой интенсивности, что была раньше. Он был холоден и отстранёнен именно с ней. Как будто, вернувшись, он решил надеть на их отношения ту самую форму, которую она ему когда-то невольно предложила: строгую, рациональную, дружескую. И он носил её безупречно. И в то же время девушки… девушки липли к нему. И он не отталкивал их. Он был с ними вежлив, иногда даже тепло улыбался, как той Элис Спендер. Он позволял им входить в своё пространство. Для них он был новым, интересным, загадочным Роном Уизли, а не тем, кто годами носил в себе неразделённые чувства к лучшей подруге. Ревность. Она была не просто эмоцией. Это был едкий, разъедающий душу химикат. Она просыпалась с ней утром, когда видела, как за завтраком какая-то второкурсница смеётся над его шуткой. Она сопровождала её в библиотеку, где он мог сидеть с кем-то другим. Она мучила её по ночам. Это была ревность не только к их вниманию, но и к той версии его самого, которая была для них открыта, а для неё — закрыта. Одно дело — осознать, что ты что-то потерял. Совсем другое — с ужасом понять, что ты это имел все эти годы и даже не догадывался об этом. Что всё это время, пока она строила планы и стремилась к совершенству, её самое большое, самое настоящее сокровище сидело рядом, в потрёпанном свитере, и смотрело на неё влюблёнными глазами мальчишки, которые она не желала видеть. И теперь, когда её глаза наконец открылись, было уже поздно? Он перерос свои детские чувства? Счёл её слишком холодной, слишком осуждающей, слишком… Гермионой? Может, его уход в Дурмстранг был не только попыткой доказать что-то миру, но и бегством от неё? От её невидимой, но ощутимой критики, от её вечного превосходства, от невозможности быть для неё кем-то большим? Она сидела на своей кровати в гриффиндорской спальне, обняв колени, и смотрела в темноту. Её пижама — практичная, хлопковая — казалась ей теперь символом всей её неправильности. Она была удобной, разумной, но не женственной. Не такой, в какой мог бы захотеть увидеть её мужчина. А тот новый, уверенный мужчина в коридоре… что он мог видеть в ней теперь? Старую подругу, которая когда-то обидела его. Умную, но эмоционально глухую девушку, которая проморгала самое главное. — То, что было всегда, — прошептала она в тишину. Его любовь. Она была всегда. А её ответом было молчание. И теперь это «всегда» могло навсегда остаться в прошлом. Гермиона не могла усидеть в спальне, где тишина давила на уши гулом собственных мыслей. Её потрёпанный халат поверх пижамы казался слишком лёгким, внутри же было зябко, будто лёд сковал самое нутро. Ей нужно было тепло. Настоящее, живое тепло огня, а не то скудное, что давали одеяла. ⠀ Гостиная встретила её привычным уютом: потрескивание поленьев в камине, блики пламени на стенах, глубокие тени в углах. И в одном из кресел, в полусвете, ещё сидел Гарри. Он что-то чертил на развёрнутом пергаменте — план тренировки или тактику для квиддича, — но при её появлении отложил перо. Его лицо в мерцающем свете выглядело усталым, но спокойным. ⠀ — Не спится? — тихо спросил он, мягко улыбнувшись, давая понять, что ей рад. ⠀ Гермиона молча кивнула и опустилась в соседнее кресло, поджав под себя ноги. Она протянула руки к огню, но дрожь шла не от холода. Она сидела, уставившись в пламя, чувствуя, как нарастает внутри комок невысказанного, который вот-вот задушит её. ⠀ Гарри наблюдал за ней. Он знал её слишком хорошо. — Гермиона? — его голос был мягким, без обычной деловитости. — Что-то случилось? ⠀ Этот простой вопрос, заданный с неподдельной заботой, стал той последней каплей. Она не смогла сдержать глубокий, неровный вздох. Глаза её, казалось, наконец оторвались от огня и встретились с его зелёными. — Я… я всё неправильно сделала, Гарри, — вырвалось у неё, голос прозвучал хрипло. ⠀ Он не перебивал, просто ждал, его внимательное молчание было приглашением. ⠀ — Тогда… перед его отъездом. В той гостиной. — Гермиона обхватила себя руками, будто пытаясь удержать в целости. — Я сказала ему «Удачи». Холодно. Гордо. Как будто мне всё равно. А внутри… внутри всё кричало, чтобы он остался. Чтобы он не уезжал. Но я не сказала ни слова. Ни одного настоящего слова. ⠀ Она отвернулась, глядя снова в огонь, но уже не видя его. — Я требовала от него объяснений. Честности. А сама… сама замерзла как идиотка. И теперь… теперь между нами эта стена. Ты же видишь? ⠀ Гарри тихо вздохнул, откинувшись на спинку кресла. — Вижу. Он… он стал другим. И с нами, кажется, не знает, как быть. Со мной проще — у нас квиддич, дела. А с тобой… ⠀ — Со мной всё сложно, — с горечью закончила она. — Потому что мы всё усложнили. Я усложнила. Он пытался что-то сказать своим уходом, а я восприняла это как предательство. И теперь он… он отстранён. Вежлив. И мне от этого так тяжело, Гарри. Тяжелее, чем когда он просто злился или дулся. Потому что это… это будто я для него просто знакомый. Старый знакомый. ⠀ Она замолчала, чувствуя, как по щекам, наконец, катятся предательские, горячие слёзы. Она не вытирала их. ⠀ — А я… я скучала по нему каждый день. И сейчас скучаю. Но не по тому, который там. А по тому, который был здесь. Рядом. И я боюсь, что того уже нет. И что я сама его и прогнала. ⠀ Гарри молчал ещё минуту, его лицо было серьёзным. — Он не исчез, Гермиона. Он просто… спрятался поглубже. Дурмстранг его изменил, да. Но я видел, как он на тебя смотрит иногда, когда ты не замечаешь. Это не взгляд на «старого знакомого». Это… сложный взгляд. Там и обида есть, и что-то ещё. Что-то, чего он сам, может, не понимает. ⠀ — Но как до этого добраться? — прошептала она, и в её голосе звучала настоящая, детская беспомощность, которую она так тщательно скрывала ото всех. — Как сломать эту стену, если я сама помогла её построить? ⠀ Гарри пожал плечами, и в его движении была грустная мудрость человека, который слишком рано научился принимать то, что нельзя изменить. ⠀ — Не знаю. Может, перестать ждать, что он будет прежним. Принять этого нового. И… может, рискнуть. Сказать то, что не сказала тогда. Без гарантий. Просто потому, что иначе будет ещё тяжелее. ⠀ Он посмотрел на неё прямо. — Он тебе важен. По-настоящему. Это и так видно. А то, что важно… за это иногда приходится драться. Даже если страшно. ⠀ Гермиона кивнула, утирая ладонью мокрые щёки. Слова Гарри не сняли боль, но добавили крошечную искру надежды в ледяную пустоту внутри. Да, она боялась. Боялась его отказа, боялась выглядеть глупо, боялась, что уже поздно. Но тишина и эта вежливая стена убивали её по частям. Может, Гарри прав. Может, пришло время перестать анализировать прошлое и попытаться что-то изменить в настоящем. Даже если для этого придётся сделать самый страшный шаг — быть уязвимой перед тем, кто когда-то был самым безопасным человеком на свете, а теперь стал самой большой загадкой и самой большой болью.