ГЛАВА 23. «У.М.»

Паранойя, поселившаяся в Гермионе, нашла себе новую, конкретную цель. Как староста Гриффиндора, она заметила странности: пустые кровати в мужском крыле после отбоя, приглушенные шёпоты в коридорах, возвращающиеся на рассвете ученики с необычайно усталыми, но одухотворёнными лицами. И во главе этой ночной активности стоял он — Рон, тоже староста, который, казалось, использовал свои полномочия не для поддержания порядка, а для его тайного нарушения. Однажды ночью, накинув поверх школьной формы (в ней она чувствовала себя увереннее), тёмный плащ и зажав в потной ладони волшебную карту Мародёров (глубоко внутри корежась от этого вторжения), она проследила за ним. Он вышел из портретной дыры с двумя шестикурсниками и, оглядевшись, двинулся в сторону седьмого этажа. Её сердце колотилось так громко, что она боялась, будто он услышит его эхо в пустых коридорах. Она выбрала место для засады со стратегической точностью, достойной генерала: узкий переход у библиотеки, где сходились три коридора и где одинокий, коптящий факел отбрасывал длинные, пляшущие тени. Здесь его было не обойти. Сама же она притаилась в глубокой нише за статуей бородатого алхимика, чей каменный взор был устремлён в пустоту. Волосы, стянутые на скорую руку в небрежный хвост, выбились из-под капюшона и прилипли к влажным от волнения вискам. Она сжимала в кармане свёрнутый пергамент Карты Мародёров, чувствуя, как он жжёт ей пальцы предательским жаром. Но больше всего горело внутри. Не только ярость из-за его ночных вылазок, но и неукротимое, почти физическое любопытство. Оно гнало её сюда, заставляло стоять в холодной каменной нише, затаив дыхание. Что он скрывает? Куда исчезает? Что за тайна оказалась сильнее их дружбы, сильнее её? И вот его шаги — тяжёлые, уверенные, неспешные. Он появился из темноты коридора, один. Его лицо в полусвете было сосредоточенным, отрешённым, будто он нёс в голове важные расчёты, а не просто возвращался с тайной полуночной прогулки. Сердце Гермионы затрепыхало, как птица в клетке. Сейчас. Она вышла из тени резко, перекрывая ему путь. Её фигура в чёрном плаще, должно быть, казалась призрачным воплощением школьных правил. — Рон! Что ты делаешь вне спальни после отбоя? Немедленно возвращайся! Её голос, который она изо всех сил старалась сделать низким, твёрдым, ледяным, как у МакГонагалл, предательски дрогнул на высокой ноте и прозвучал пронзительно и нелепо в гробовой тишине замка. Ей самой показалось, что от этого петушиного крика мог бы задрожать даже каменный Василиск где-нибудь в глубинах. Он остановился как вкопанный. Не вздрогнул, не отпрянул. Просто прекратил движение. Медленно, будто с некоторым усилием, перевёл на неё взгляд. Свет факела играл на его скулах, делая его лицо похожим на резную маску. Его синие глаза скользнули по ней оценивающе, методично: от растрёпанных волос, выбившихся из-под капюшона, до бледного, напряжённого лица, до нелепого плаща поверх строгой школьной формы. Всё это он увидел. И на долю секунды его брови — эти знакомые, рыжие брови — чуть приподнялись. Не в гневе. В этом микроскопическом движении читалось что-то вроде… недоумевающей тревоги. Не за себя, а о ней. О её ментальном здоровье. Этот немой вопрос «Что с тобой, вообще?» пронзил её острее любого упрёка. — Староста Грейнджер вышла на патруль, — произнёс он наконец. Голос был ровным, безразличным. Он даже слегка подыграл этому официозу, отдавая ей формальное должное, но в самой интонации не было ни капли прежней дерзости, смущения или желания поспорить. Была лишь усталая констатация факта. — Дай пройти. У меня дела. И он сделал шаг вперёд, намереваясь просто обойти её, как обходят неудачно поставленный стул или случайно упавший свиток. Это было хуже, чем если бы он накричал. Это было полное, абсолютное игнорирование её как силы, как угрозы, как значимого препятствия. Его спокойствие, эта новая, бронированная уверенность, взорвало плотину внутри неё. — Ты что, совсем спятил? — её шёпот, сорвавшись, превратился в яростное, шипящее лезвие. Она шагнула, снова блокируя путь, теперь уже почти вплотную к нему. От него пахло ночным холодом, пылью замка и чем-то ещё, металлическим и чужим. — Ты куда-то ходишь ночами! Что ты ОТ НАС скрываешь, Рон? От меня! От Гарри! Твоих друзей! Или мы уже и не друзья? МАЛФОЙ теперь твой друг? Так давай, скажи прямо! В её голосе, сорвавшемся на крик, прозвучала вся накопившаяся паника, все недели недоумения, ревности и страха потерять его окончательно. Она увидела, как в его глазах что-то дрогнуло. Не теплота, не мягкость. Скорее, резкое, раздражённое понимание. Он понял, что это не просто патруль. Это — личное. Он вздохнул, коротко и резко, будто взвешивая что-то очень тяжёлое и очень неприятное. — Ладно, — сказал он наконец, тихо, сдавленно, будто слова давили ему на грудь. — Хочешь знать? Пойдём. Но предупреждаю, тебе не понравится. Не дав ей возможности передумать, он резко развернулся и зашагал обратно, туда, откуда пришёл. Он не оглянулся, не проверил, идёт ли она. В его позе читалась мрачная решимость: раз уж так вышло, пусть видит всё и варится в этом сама. Гермиона на миг застыла, а потом её ноги сами понесли её за ним. Они были ватными, непослушными, но любопытство и обида гнали её вперёд. В груди бушевал настоящий ураган: ярость на его высокомерие, леденящий страх от того, что она вот-вот узнает что-то необратимое, и это всепоглощающее, жгучее любопытство, которое теперь, наконец, должно было получить ответ. Он привёл её к знакомой глухой стене на седьмом этаже. Остановился, прислушался — в коридоре было пусто. Затем он прошёлся перед стеной три раза, его лицо было напряжённым, губы чуть двигались, формулируя просьбу. Он явно сосредоточился на чём-то очень конкретном. И стена ответила. Проступили швы, и проявилась дверь — не та причудливая, резная, что помнилась ей из времён «Г.П.О.», а простая, массивная, дубовая, без украшений. Он толкнул её, и дверь бесшумно откинулась, выпуская наружу волну тёплого воздуха, гула голосов и того самого, знакомого по Карте, запаха магией. Он шагнул в сторону, пропуская её вперёд, его взгляд был тёмным и нечитаемым. — После тебя, староста. Зрелище, открывшееся её глазам, вогнало в ступор. Гермиона застыла на пороге, её пальцы вцепились в грубое дерево дверного косяка, как будто без этой опоры её ноги подкосятся. Выручай-комната преобразилась до неузнаваемости. Пространство, которое она помнила хаотичным хранилищем, теперь было строгим, аскетичным тренировочным залом. Пол был очищен и застелен прочными матами. Вместо хаотичных груд хлама вдоль стен стояли манекены для отработки заклятий, мишени, стойки с тренировочными палочками из упругого дерева. Воздух был насыщен запахом — не пыли и тайны, а озона от щелкающих разрядов, пота и того особого, сосредоточенного напряжения, что возникает перед боем. Десятки учеников. Не только гриффиндорцы, чьи алые мантии мелькали тут и там, но и синие когтевранцы, жёлтые пуффендуйцы, и — у неё перехватило дыхание — несколько изумрудных слизеринцев. Они стояли парами, отрабатывая стойки, парируя щелчки неопасных, но ярких заклинаний. Гул был низким, деловым, прерываемым короткими командами и звонкими хлопками магических столкновений. И на дальней стене, выжженные, казалось, самим пламенем практики, горели две огромные, угловатые буквы: «У.М.». Расшифровка в первый же миг озарила её сознание, воспалённое ревностью, с ледяной ясностью: «Уизли — Малфой». Инициалы их тандема, их странного союза, вынесенные на всеобщее обозрение как знамя. Её взгляд, скользя по сосредоточенным лицам, начал выхватывать знакомое. Вот тихая когтевранка Элинор, с которой они весь прошлый месяц разбирали сложные рунические сплетения. Она сейчас ловко отражала заклинание, её лицо было озарено не учебным рвением, а азартом настоящего дела. Вот весёлый пуффендуец Фрэнк, что на прошлой неделе помог ей донести до библиотеки стопку тяжёлых фолиантов. Он что-то кричал своему напарнику, широко улыбаясь. А в центре зала, в самом эпицентре этой кипучей деятельности, стоял Драко Малфой. Не в роли скользкого задиры, а в роли инструктора. Он с холодной, почти хирургической сосредоточенностью поправлял стойку двоим парням, его движения были резки и точны. И затем, будто почувствовав её взгляд на себе, он медленно поднял голову. Его бледно-серые глаза встретились с её карими. В них не было ни капли удивления. Было лишь лёгкое, отстранённое, презрительное понимание — «А, вот и она. Я так и знал, что рано или поздно это случится». Рон стоял рядом, чуть позади, наблюдая за её реакцией. Он не смотрел на неё. Он смотрел на свой клуб, и в его позе читалась не вина, а собственническая гордость. — Вот и всё наше страшное секретное общество, — произнёс он, и его голос, обычно такой низкий, звучал теперь сухо, почти протокольно. — Учимся не терять голову, если что. Дурмстранг показал, что надеяться можно только на себя и на того, кто рядом, когда пахнет жареным. Даже если этот «кто рядом» — последняя сволочь на свете. Гермиона медленно оглядывала зал, и первоначальный шок от масштаба происходящего начал сменяться новой, куда более едкой и горькой волной понимания. Это была не просто его личная тайна, которую он скрывал от друзей. Это было место. Физическое, реальное пространство, куда её не звали. Куда он приходил добровольно, куда стекались десятки других. Здесь собрались те самые «другие» — не только Малфой, но и все эти ребята, её, казалось бы, добрые знакомые, — с которыми он теперь делил это странное, спаянное дисциплиной и общим риском братство. От неё отдалился не только он. От неё отдалились и они. Её открытые, правильные, санкционированные дискуссионные клубы и группы по подготовке к экзаменам проигрывали в конкуренции этому подпольному, опасному, живому клубу, где учились не теоретическим знаниям, а умению выживать. Где ценность человека определялась не оценками, а стойкостью и надёжностью в бою. И Рон, её Рон, был здесь не просто участником. Он был одним из основателей. Инициалы на стене кричали об этом. Контроль. Её главный щит, её опора, её способ существования в мире, треснул окончательно и с оглушительным грохотом. Всё, что она считала правильным и упорядоченным, рассыпалось перед этим хаотичным, нелегальным, но страшно эффективным предприятием. Эмоциональный срыв, который она сдерживала все эти недели холодного отчуждения, ревности и чувства утраты, рванул наружу, сметая все преграды. Не думая, на чистом, животном автопилоте, она включила последний доступный ей режим — режим «Гермионы Грейнджер, старосты Гриффиндора, видящей грубейшее нарушение школьного устава». Она оттолкнулась от косяка и шагнула вперёд, в центр зала. Её тёмный плащ развивался за ней, обнажив строгость ее школьной формы. Растрёпанные волосы выбились из-под капюшона и липли к влажным от волнения вискам. Лицо пылало. Её голос, звенящий от накопленной обиды, ярости, паники и беспомощности, разрезал деловой гул зала, как стеклорез. — Что это за безобразие?! — крик был настолько громким и неестественным, что даже Малфой вздрогнул и перестал жестикулировать. — Немедленно прекратите! Это нарушение сотен правил! Контрабанда, несанкционированные собрания, опасная магическая практика! ВСЕ! Сию же минуту — по своим спальням! Клуб закрыт! Навсегда! Она стояла там, маленькая и нелепая в своей строгой школьной форме посреди этого царства мужественности и силы, с пылающим лицом и сжатыми кулаками. Она пыталась навести порядок в мире, который уже давно, окончательно и бесповоротно, перестал её слушаться. Это была её последняя, отчаянная и абсолютно безнадёжная попытка вернуть всё на круги своя. Вернуть контроль над ситуацией, над ним, над этими сбежавшими от неё учениками. Вернуть своё священное право всё знать, всё регулировать и всеми руководить. Даже если для этого нужно было растоптать и уничтожить единственное место в этом замке, где он, судя по всему, наконец-то чувствовал себя не «шестым Уизли», не «другом Поттера», а собой. Роном. Тем, кто может что-то создать и чему-то научить других. Тем, кого уважают. Тем, кого она, в своем ослеплении, не замечала и не ценила, пока не потеряла.