ГЛАВА 22. Секреты

Внутреннее смятение Гермионы, эта постоянная, ноющая тревога, которая стала её спутницей с седьмого курса, казалось, нашла своё искажённое, почти гротескное отражение в реальности. И воплощением этого отражения стала самая немыслимая, самая противоестественная пара в замке: Рон Уизли и Драко Малфой. Та вражда, что была для них так же естественна, как дышать — ядовитая, кипящая, громкая, — исчезла. Не испарилась, а словно провалилась сквозь землю, оставив после себя зыбкую, напряжённую тишину. Исчезли вспышки гнева, заставлявшие Рона заливаться густой краской до самых кончиков ушей при одном лишь мелькании бледного, самодовольного лица. Исчезли те шипящие, отточенные как бритва, замечания, что Малфой отпускал, проходя мимо. Теперь между ними существовало нечто иное, куда более тревожное и непонятное: натянутое, почти физически ощутимое, молчаливое понимание. Они не стали друзьями. Боже упаси. Ненависть не умерла — она трансформировалась. Ушла вглубь, превратилась в опасное подводное течение, невидимое для поверхностного взгляда, но способное утащить на дно. Она чувствовала это течение каждый раз, когда их пути пересекались. Они не общались открыто. Но их взгляды — эти новые, пронзительные глаза Рона и холодные, стальные зрачки Малфоя — иногда встречались. И это было не столкновение. Это был быстрый, безмолвный обмен. Мгновенная вспышка, в которой читалось не «я тебя ненавижу», а нечто вроде «ты здесь», «я здесь», «условия ясны». Это была проверка. Подтверждение какого-то негласного, мрачного договора, текст которого знали только они двое. Гермиона наблюдала за этим однажды, стоя у окна в коридоре на втором этаже, будто случайно задержавшись, чтобы поправить ремешок сумки. Рон шёл с тренировки, его волосы были влажными, на алой форме виднелись следы грязи. Малфой выходил из класса зельеварения, безупречный и холодный. Их траектории должны были пересечься в узкой арке. Старый Рон наверняка бы намеренно толкнул его плечом, пробормотав что-то про «сопливых слизеринцев». Старый Малфой в ответ отпустил бы ядовитую колкость о «запахе конюшни». Новый Рон и новый Малфой поступили иначе. За несколько шагов до арки они оба, почти синхронно, слегка замедлили шаг. Рон повернул правое плечо на дюйм вперёд, Малфой — левое. Они прошли сквозь арку не как два тела, стремящихся столкнуться, а как два опытных фехтовальщика, выполняющих сложный, отрепетированный пасс. Между ними оставалось не больше трёх дюймов, но они не коснулись друг друга. Взгляды их на мгновение встретились — быстрый, острый, как укол, обмен — и тут же расфокусировались, глядя прямо перед собой. Они разошлись с холодной, почти военной чёткостью, не обменявшись ни словом, ни жестом. Не мирное сосуществование. Это было вооружённое перемирие, заключённое на каких-то странных, глубоко личных условиях, ключ к которым был потерян для всех остальных, включая её. И от этого зрелища по спине Гермионы пробежал холодок, смешанный с горьким осознанием: он делил с Малфоем какую-то общую, мрачную реальность, в которую ей доступа не было. Наблюдение пришло не как озарение, а как медленное, мучительное просачивание холодной воды сквозь трещину в скале. Гермиона и Гарри заметили это почти одновременно, потому что они оба, каждый по-своему, были настроены на его частоту. Для Гарри это была застарелая вражда, за которой он следил по инерции. Для Гермионы — часть пазла под названием «Рон», который она безуспешно пыталась собрать. Случилось это после ужина, когда Большой зал начал пустеть. Гермиона, собрав в кожаный портфель последние книги, отложила попытку догнать за разговором потерю волшебной физики — её мысли и без того были перегружены. Гарри задержался рядом, доедая яблоко, его взгляд рассеянно блуждал по толпе. И тут, будто в замедленной съемке, их внимание притянуло к одной точке. У высокой, резной арочной колонны, в стороне от основного потока студентов, где тень от факела ложилась особенно густо, стояли двое. Рон Уизли и Драко Малфой. Они не стояли в классической позе противников — грудь в грудь, сжатые кулаки. Их расположение было странным, почти тактическим. Они стояли почти спиной друг к другу, так, что могли видеть приближение с разных сторон. Плечи Рона, широкие под мантией, были напряжены, как у сторожевого пса. Малфой, в своей безупречно сидящей мантии Слизерина, был выпрямлен, но не расслаблен. Они не разговаривали в привычном смысле. Они обменивались словами. Короткими, отрывистыми, выстреливаемыми сквозь почти сомкнутые губы. Гермиона не слышала, что именно, но видела, как двигаются губы Рона — без обычной для него эмоциональной артикуляции, чётко и экономично. Лицо Малфоя сохраняло привычную маску надменности, но на нём не было той ядовитой, живой злости, которая заставляла его глаза сверкать. Было холодное, расчётливое внимание. Рон что-то слушал, его лицо оставалось каменным, непроницаемым, но маленькая мышца на его скуле ритмично подрагивала, выдавая внутреннее напряжение. Затем он отрывисто, почти кивком головы, что-то ответил и сделал резкий жест подбородком — не в сторону подземелий Слизерина, а куда-то в сторону главного входа или, возможно, в сторону библиотечных крыльев. Это был жест указания, краткого направления. Малфой в ответ не кивнул, не улыбнулся. Он лишь слегка, почти незаметно, приподнял подбородок. Жест был двусмысленным: и согласие, и напоминание о собственном превосходстве, и прощание. И затем, без единого лишнего взгляда, они развернулись и растворились в расходящихся потоках студентов — Рон пошёл в сторону гриффиндорской башни, Малфой скользнул в тень другого коридора. Гарри, державший яблоко на полпути ко рту, застыл как статуя. Его пальцы сжали фрукт так, что послышался тихий хруст. Он медленно опустил руку. — Ты это видела? — выдохнул он, не отрывая взгляда от того места, где только что стоял Малфой. Его голос был приглушённым шёпотом, полным такого же недоумения, что клокотало и у неё внутри. — Видела, — ответила Гермиона. Её собственный голос прозвучал плоско, будто её душили. В груди, под грубым сукном мантии и тонкой хлопковой блузкой, зашевелилось что-то холодное и липкое — первобытная тревога, предчувствие неправильного. — Они… они говорили. Гарри резко повернулся к ней, его зелёные глаза в полумраке зала казались тёмными. — Не просто говорили, — пробормотал он, его брови сдвинулись в одну напряжённую линию, отчего шрам на лбу стал резче. — Они договаривались. Словно у них есть… общее дело. Какое-то чёртово общее дело. Он произнёс это со смесью неверия и растущей догадки. Эти слова повисли в прохладном, пахнущем едой воздухе опустевшего зала, став материальным подтверждением того, что их глазам отказывались верить. Между Роном и Малфоем существовала тайная связь. Не дружба. Нечто более мрачное, более взрослое и абсолютно чуждое всему, что они знали о них раньше. Позже, когда Большой зал опустел, а звуки ночного замка стали приглушёнными и таинственными, они уединились в гостиной Гриффиндора. Огонь в камине догорал, отбрасывая на стены и потолок пляшущие оранжевые тени. Комната была почти пуста: пара первокурсников тихо перешёптывалась у окна, да призрак Почти Безголового Ника медленно проплыл сквозь дальнюю стену. Гермиона и Гарри устроились в двух глубоких креслах у самого очага, но тепло огня не могло прогнать холодок, поселившийся у неё внутри. Они говорили вполголоса, инстинктивно склоняясь друг к другу, будто боялись, что сами древние камни замка или портреты на стенах могут подслушать и донести. — Они точно не друзья, — убеждённо, но тихо произнёс Гарри. Он растопырил пальцы перед лицом, как будто пытался нащупать невидимую нить. — Никакого «братания». Это что-то другое. — Он искал сравнение, и его зелёные глаза в свете пламени казались тёмными. — Как если бы их заперли в одной клетке с очень голодным троллем. И они вынуждены были временно… не душить друг друга, чтобы выжить. Но как только клетка откроется… — Но тролля-то нет, — перебила его Гермиона, и её собственный голос прозвучал резче, чем она хотела. Она нервно теребила толстую шерстяную ткань своей мантии, накручивая её на палец до боли. Её ногти, обычно аккуратные, сейчас были обкусаны. — Тролль был там, в Дурмстранге. Какой бы он ни был. А они — здесь. И это… это продолжается. Их вражда не исчезла, Гарри. Она куда-то перетекла. Спустилась под землю. Превратилась во что-то… частное. Совсем личное. О чём они ни с кем не говорят. И в этом вся суть. Именно это и пугало её больше всего, леденило душу, заставляя сердце биться неровно и тревожно. Они ни с кем не говорили. Она откинулась на спинку кресла, закрыв глаза, и перед ней всплыли картины прошлого. Раньше… раньше у них с Роном не было секретов. Ну, почти не было. Были мелкие, сиюминутные — какой-нибудь глупый сюрприз для Гарри или её собственная боязнь признаться в ошибке на уроке. Но всё важное, всё по-настоящему страшное, всё до смешного нелепое и весёлое — они делили на троих. Это был негласный, железный закон. Даже когда Рон дулся, замыкался в себе или злился, как это было после её поцелуя с Виктором Крамом, правда всё равно рано или поздно вылезала наружу. Она изливалась в криках в гостиной Гриффиндора, в долгом, обиженном молчании за завтраком, которое неизбежно заканчивалось тем, что он протягивал ей тарелку с тостами. Их мир, каким бы хрупким он ни был, был общим. Теперь же всё было иначе. Теперь у него была целая, огромная, непознанная область жизни — целый год и все его странные, суровые последствия, — куда ей, Гермионе Грейнджер, доступ был наглухо закрыт. Дверь захлопнулась, и ключ он, похоже, выбросил. И самым ярким, самым раздражающим символом этого запретного знания, этой новой, закрытой от неё части Рона, был Драко Малфой. Их общий, заклятый, привычно ненавистный враг. Человек, которого они все презирали. И с этим человеком у Рона теперь существовала какая-то мрачная, немая, но очевидная связь. Общее прошлое, которое они не обсуждали. Общее настоящее, в котором они координировались без слов. И наблюдая за этой немой пантомимой, Гермиона чувствовала себя не просто обделённой вниманием или отодвинутой на второй план. Она чувствовала себя исключённой. Вычеркнутой из целой, важной главы его жизни. Та Гермиона, которая когда-то, в своём высокомерии, считала, что знает о Роне Уизли всё — каждый его страх, каждую глупую мечту, — теперь была всего лишь сторонним наблюдателем за жизнью чужака, у которого были свои, непонятные ей союзы, свои, не озвученные вслух правила и свои, хранимые в молчании, тайны. Эта тайна была не просто загадкой. Она была живым, грызущим существом, которое поселилось у неё под рёбрами и точило их изнутри острыми, невидимыми зубами. Гермиона чувствовала не просто досаду или обделённость. Она чувствовала себя исключённой. Как будто на дверь в самую важную комнату его жизни повесили табличку «Доступ закрыт», и её имя стёрли со списка приглашённых. Та Гермиона Грейнджер, которая когда-то с уверенностью полагала, что знает о Роне Уизли всё — от его страха перед пауками до тайной любви к пряникам с изюмом Молли, — теперь была лишь сторонним наблюдателем. Она наблюдала за чужим человеком, в котором с мучительной ясностью узнавала черты любимого, но чьи поступки, чьи молчаливые союзы и неписаные правила были для неё книгой, написанной на незнакомом языке. Каждый случай, каждый намёк на эту странную связь, был для неё острым, отравленным уколом. Как в тот раз на Заклинаниях. Профессор Флитвик, разглагольствуя о важности концентрации, ляпнул: «Без должной закалки, господа, вы не сможете удержать сложное заклятье и секунды! Как говорится в суровых северных школах…» Он не успел договорить. Но Гермиона, чей взгляд в тот миг блуждал по классу, увидела. Увидела, как Рон за своим столом и Драко у окна, разделённые десятком футов и годами вражды, на долю секунды встретились взглядами. Это не был взгляд заговорщиков. Это был взгляд, полный одинакового, глубокого, почти что физически ощутимого, горького понимания. Будто они оба услышали одну и ту же, очень личную и очень неприятную шутку. Затем они синхронно опустили глаза на свои палочки, словно по команде. Этот мимолётный, молчаливый диалог длился меньше, чем вспышка света. Но для Гермионы он растянулся в вечность, наполненную ледяным ветром неведомых ей испытаний, которые они вдвоём прошли, и от которых он её отгородил. Он делил с Малфоем что-то. Что-то важное, тяжёлое, сформировавшее их обоих. Что-то, о чём они никогда, судя по всему, не говорили вслух, но что навсегда связало их этой тихой, мрачной нитью взаимного понимания. И этот кусок своей жизни, этот пласт опыта и боли, он не делил с ней. И это осознание было в тысячу раз больнее любой самой яростной ссоры. Потому что ссора, даже самая жестокая, — это всё ещё связь. Это энергия, направленная друг на друга, признание значимости, пусть и через гнев. А быть посторонним… Быть тем, кто просто наблюдает со стороны, как человек, бывший частью твоего собственного мира, живёт своей, отдельной, непонятной жизнью, — это была особая, тихая, изощрённая пытка. Она не просто хотела разгадать загадку. Она жаждала знать. Не из праздного любопытства, а потому, что эта тайна была куском него. Потому что, по какому-то глупому, детскому, неотменяемому убеждению, всё, что составляло Рона Уизли, должно было в конечном счёте принадлежать и ей. Все его радости, все его страхи, все его шрамы — и физические, и душевные. Потому что она так долго, так безоговорочно считала его своим. Своим лучшим другом. Своей самой постоянной, самой раздражающей и самой необходимой константой. И только сейчас, когда он явным, недвусмысленным образом перестал быть «её» в этом простом, дружеском смысле, она с ужасающей ясностью осознала, как сильно на самом деле хотела, чтобы это слово «её» означало нечто бесконечно большее. Чтобы оно означало право первой и последней очереди на все его тайны, на все его взгляды, на всё его тепло. И понимание, что это право, возможно, она безвозвратно утратила, пока пыталась быть сильной и правильной, было самым горьким открытием из всех.