Глава 91: Хороший слушатель

Рассвет в Биконе принадлежал садовникам, ранним бегунам и тем, кто проиграл спор с собственными амбициями. Гаусс не относился ни к одной из этих категорий, но все равно был здесь. Длинный маршрут тянулся от жилого крыла, мимо колоннады, вниз вдоль обрыва и обратно. Он шел не спеша. Туман все еще низко стелился над гравием — достаточно густой, чтобы оседать бисеринками на статуях и скапливаться в низинах пустого двора. В холоде чувствовалась влажная колкость, которую солнце еще не успело выжечь. Далеко за скалами серый горизонт по краям наливался золотом, и первый за день воздушный корабль оторвался от дальних доков: его двигатели издали низкий гул, который истончился по мере набора высоты, а затем и вовсе исчез. Синтия ехала у него на груди, расправляясь с бутылочкой и наблюдая, как мир проплывает мимо из-за его плеча. Их дыхание клубилось паром в пространстве между ними. Она не понимала ни единого его слова. Но он все равно продолжал говорить. — ...и в этом была вся суть. Если можешь в это поверить, — он перехватил ее чуть повыше. — Найти его. Вернуть домой, если он согласится. Выбить из него дурь, если заартачится — заставить его вспомнить, что под всем этим он когда-то был человеком. До маски. До того, как «Клык» превратил его в то, что им было нужно, — имя больше не цеплялось за горло, как раньше. За эти годы он отшлифовал его до гладкости. — А если ничего из этого не сработает... остановить его. Положить этому конец. Его страданиям и страданиям всех тех, кого он мучил. Гравий под ботинками, темный от влаги. Птица где-то в живой изгороди, проснувшаяся слишком рано, как и они. — Если ты отдаешь чему-то достаточно большую часть своей жизни, — сказал он, — ты перестаешь видеть что-либо за ее пределами. Это как стена в конце любого коридора. Ты не спрашиваешь, что находится по ту сторону, потому что какая-то часть тебя не уверена, что эта другая сторона вообще существует. С этой мыслью он прошел еще несколько шагов. Тропа сворачивала обратно к жилому крылу, фонари вдоль нее все еще горели слабым оранжевым светом на фоне светлеющего неба — таймер еще не был готов сдаться и признать начало дня. — И вот теперь все кончено. И то, и другое одновременно, что само по себе похоже на злую шутку. Наконец-то нашел его и убил в течение одного и того же часа, — он посмотрел на нее, с трудом сдерживая слезы. Она держала бутылочку обеими руками, полностью сосредоточив внимание на чем-то вдали. — А я ни разу не думал о том, что будет после. Ни единого раза. Ты так долго затачиваешь лезвие ради одной-единственной цели, и в то утро, когда оно наконец становится достаточно острым... ты понимаешь, что ни разу не спросил себя, что будешь с ним делать. Синтия прижалась головой к его груди — так она делала, когда звуки меняли форму. Она не понимала. Просто вслушивалась в форму звука. — Хочешь знать, что я делаю теперь? — он перечислил это сухим тоном. — Вот это. Встаю до восхода солнца. Бегаю по скалам. Ем их продукты. И таскаю тебя на рассвете, чтобы эти двое могли... — предложение свернуло туда, куда ему сворачивать не следовало. — ...поспать подольше. Синтия выпила все до последней капли. Бутылочка оторвалась от ее губ с влажным хлопком, и она подняла ее перед ним в одном кулачке, словно улику, которую хотела приобщить к делу. — Путь, — объявила она. — Пусто, — поправил Гаусс. Он забрал бутылочку и запихнул ее в карман куртки. — Близко. Скоро получится. Она продолжала смотреть на него. — И вдобавок ко всему прочему, я до смерти надоел тебе своей болтовней. Прости за это, — он покачал головой. — Вся жалкая история жизни взрослого мужика в шесть утра, и единственное слово, которое ты мне выдаешь в ответ, — это «путь», — что-то, не совсем похожее на смешок, вырвалось из его груди. — Но, как бы там ни было, ты лучший слушатель, чем большинство. Не перебиваешь. Не говоришь мне, что я должен был сделать иначе. Она наклонилась и устроила голову на его плече. При этом она не сводила с него своих огромных янтарных глаз, занимающих половину лица; она не понимала ни слога из того, что он говорил — в этом он был уверен, — просто плыла по звуку его голоса, как это делают младенцы. Вполне довольная этим шумом. И неважно, что этим утром шумом был мужчина, тихо рассыпающийся на части на гравийной дорожке. — Хороший слушатель, — сказал он. — Этого у тебя не отнять. Лучший из всех, что у меня были за последние годы. Она медленно моргнула и уткнулась личиком в его воротник. Он шел дальше. Рука, на которой она сидела, начала неметь. Он пересадил ее на другую сторону, не сбавляя шага и ничего не сказав. Он услышал их раньше, чем увидел. Шаги, поднимающиеся по тропе вразнобой, и смех Янг, летящий впереди нее, как это было всегда. Затем они вырулили из-за угла колоннады нестройной, дымящейся на холоде кучкой — Руби и Вайсс, Пирра, Янг в авангарде — раскрасневшиеся от настоящей пробежки, явно не ожидавшие встретить кого-либо в эту рань. И уж тем более его. Янг заметила его первой. Сбавила шаг. Ее брови поползли вверх, когда она окинула взглядом мужчину, младенца и выпуклость в форме пустой бутылочки в его куртке. — Гаусс? — Она остановилась. — Солнце едва взошло. Почему ты наматываешь здесь круги с Синди? Именно в этот момент солнце решило показаться из-за линии зданий позади них. Оно отбросило длинные тени на дорожку и подсветило туман снизу; на секунду вся тропа стала золотой, яркой и слегка нелепой. Гаусс посмотрел на Синтию. Посмотрел на всех четверых. Потратил примерно секунду на то, чтобы взвесить варианты ответов, которые не втянули бы его в неприятности. Затем он устроил малышку поудобнее на одной руке, а свободную ладонь поднял и мягко опустил на маленькие кошачьи ушки на ее макушке. — Счастливая парочка придавалась страсти все утро, — сказал он. — Стены в этом месте в лучшем случае декоративные, — кивок на Синтию, чьи уши были надежно закрыты. — Мне нужно было оказаться где угодно, только не там, а она никак не могла успокоиться, так что пошла со мной. Ухмылка Янг расцвела в полную силу. — Придавались страсти, — повторила она, смакуя это слово, как десерт. Она подалась вперед. — Ладно. Значит, ты был прямо по ту сторону этой самой стены. Разреши-ка один мой вопрос, — ухмылка стала острой. — Мальчик Жонни хорош? В том, чтобы заставить кошечку мурлыкать? Гаусс на секунду закрыл глаза, как человек, просящий о терпении, хотя уже знает, что его не предвидится, и прижал ладонь к ушам Синтии чуть плотнее. — Скажу лишь, что «Жонни» может продолжать часами. — Будем считать это за «да». — Считай как хочешь. — Янг! — Руби хлопнула сестру по руке, покраснев до корней волос. — О боже — это так мерзко, она же ребенок, он буквально держит ребенка на руках! — Она меня не понимает! — Зато я тебя понимаю! — Звучит как твоя проблема. Пирра плотно прижала ладонь ко рту, явно проигрывая битву за сохранение вежливого выражения лица. Чуть в стороне затихла Вайсс. На протяжении всего разговора она хмуро смотрела куда-то вдаль, что-то обдумывая и крутя в голове с той сосредоточенностью, которую обычно приберегала для тактической доски. Когда она наконец заговорила, ее голос прозвучал тихо, искренне и совершенно без иронии: — Как думаете... скоро ли у них появится еще один ребенок? Все посмотрели на нее. Рот Руби так и остался открытым после ее последней реплики. Ухмылка Янг застыла на полпути к исчезновению. Пирра моргнула. Даже Гаусс повернул голову и одарил ее долгим, нечитаемым взглядом. Вайсс осознала повисшую тишину. Осознала четыре лица, устремление на нее. И вздернула подбородок, бросая вызов им всем. — Это вполне резонный вопрос, — сказала она. — У них уже есть один. Люди склонны обзаводиться новыми. — Обзаводиться, — эхом повторила Янг; ее ухмылка начала скрестись обратно с того света. — Вы прекрасно понимаете, что я имела в виду. Гаусс убрал руку с ушей ребенка. Синтия проигнорировала весь этот спектакль в пользу собачки на молнии его куртки: она дергала ее вверх и вниз, в высшей степени равнодушная к их присутствию. — Знаешь что, — великодушно предложила Янг, уже получившая свою долю веселья. — Пойдем, позавтракаешь с нами. Дадим голубкам время вынырнуть за воздухом. Гаусс подумал о квартире. Подумал о стене. — Да, — сказал он. — Ладно. Это было проще, чем спорить. Маршрут был длинным, а эта компания — какой бы шумной и беспардонной она ни была — все же выигрывала у его собственных мыслей этим утром. Он пристроился рядом с ними. Солнце уже окончательно взошло, выжигая влагу с гравия тонкими завитками пара, а где-то впереди второй воздушный корабль поднялся над скалами и взял курс на город. Синтия, сидя у него на руке, потянулась и, когда они поравнялись с Руби, схватила горсть ее красного плаща. Присвоила. Руби, все еще румяная, позволила ей это без единого слова. — Отличный был у нас разговор, шкет, — тихо сказал ей Гаусс. Только для нее. Она не ответила. В этом она и правда была очень хорошим слушателем.