Глава 90: Тысячу раз

Утро проникло сквозь шторы серым светом. Блейк проснулась первой. Как и всегда. В комнате было тепло, простыни перепутались, а Жон ощущался надежной тяжестью за её спиной. Его рука тяжело лежала на её талии. Она прислушалась к его дыханию и поняла — так, как безошибочно понимала теперь всегда, — что он не спит. Она перевернулась на другой бок. Его глаза были открыты. Взгляд устремлен в потолок. — Ты в порядке? — спросила она. Он моргнул, словно возвращаясь откуда-то издалека. — В полном. — Жон. — Я в порядке. Правда, — он нашел где-то улыбку и нацепил ее на лицо. — В конце концов, это не в меня стреляли. Это я должен проверять, как ты себя чувствуешь, помнишь? Она не улыбнулась в ответ. Оперлась на локоть и смотрела на него до тех пор, пока эта одолженная улыбка не сползла с его лица. — Ты не спишь, — сказала она. — Я сплю. — Не спишь. Ты лежишь здесь. Ждешь, и вскоре решаешь, что я уснула, а потом лежишь без движения часами, — она сохраняла ровный тон. — И ты обращаешься со мной так, будто я могу сломаться. Подаешь мне чай. Отодвигаешь стул. Вчера ты смотрел, как я несу Синтию вниз по лестнице, так, словно считал каждую ступеньку. Он ничего не ответил. — Я могу догадаться, что ты видишь, — тихо произнесла она. — Когда закрываешь глаза. Эти слова что-то в нем надломили. Губы дрогнули. Когда он заговорил, его голос сорвался на первом же слове и так и не восстановился. — Я просто... мне нужно это пережить, — он снова уставился в потолок, потому что не мог на нее смотреть. — Те несколько секунд. Когда ты... когда ты угасала в моих руках, а я прижимал ладони к ранам, и этого было недостаточно, а Синтия кричала. Звала свою маму, — он сделал судорожный, дрожащий вдох. — Это были худшие секунды во всей моей жизни. Я приму что угодно. Все, что угодно. Только бы не переживать их снова. Блейк слегка дернулась. Она притянула его к себе, прижав его голову к своей груди, крепко обняла за плечи и не отпускала. Она чувствовала, как дрожь медленно покидает его тело. — Ты спас меня, — прошептала она ему в волосы. — Твоих рук, твоего Проявления оказалось достаточно. Я здесь. Тебе не нужно продолжать мучить себя той версией, где их не хватило. Он обнял её в ответ. Долгое мгновение не существовало ничего, кроме его дыхания и биения ее сердца под его ухом, серого света и теплой комнаты. Затем он отстранился. Недалеко. Ровно настолько, чтобы сесть и посмотреть ей в лицо. Взгляд у него теперь был странным: не горе, а что-то более твердое, скрывающееся под ним. Блейк уже открыла рот, чтобы спросить, в чем дело. — Может, нам пожениться? Вопрос заставил её застыть на месте. — Я серьезно, — быстро добавил он, пока не растерял смелость. — Все это. Все, что произошло. Это заставило меня понять, как мало у нас времени. Я не хочу тратить ни секунды, притворяясь, что мы всё ещё в чем-то разбираемся и притираемся. Я люблю тебя. И люблю уже очень давно. Я не могу представить себе ни одного завтрашнего дня, в котором не было бы тебя, — он сглотнул. — Так что. Выходи за меня. Блейк ничего не ответила. Она не могла. Она просто сидела, простыня скопилась складками у нее на талии, рот был слегка приоткрыт, но из него не вырывалось ни звука. Молчание затянулось. Решимость Жона начала испаряться на глазах в реальном времени. — Ладно. Ладно, это был... момент выбран ужасно, я знаю. Тебе не нужно ничего говорить. Мы даже не обязаны... можешь просто забыть, что я это сказал, мы можем поговорить об этом позже, или никогда, или... Она поцеловала его. Она взяла его лицо обеими руками и жестко прервала этот бессвязный лепет своими губами, целуя до тех пор, пока он не замер и не перестал пытаться взять свои слова обратно. — Да, — выдохнула она ему в губы. — Да. Тысячу раз да. Он рассмеялся — задыхающийся, ошеломленный, с влажными глазами. Она поцеловала его снова, на этот раз медленнее, а затем совсем не медленно, и серый утренний свет больше никого из них не беспокоил. А на диване Гаусс уже сдался. Он проснулся с рассветом, как и всегда, и лежал, вслушиваясь в происходящее с растущим чувством несправедливости. Он-то думал, что худшее было прошлой ночью. Он выудил со столика две свежие салфетки. — Да вы издеваетесь, — пробормотал он, скатывая их в шарики между пальцами. — Это просто невозможно. Солнце едва взошло, — он затолкал по салфетке в каждое ухо, лег обратно и натянул на голову диванную подушку. — Молодожены. Практически молодожены. Невероятно. Салфетки почти не помогли. Он вытащил их, бросил на стол и встал. Бороться с этим было бесполезно. Уж лучше находиться в вертикальном положении, чем лежать и впитывать то, что не способны заблокировать стены. Он был на полпути к тому, чтобы натянуть ботинки, когда услышал это. Тонкое, нарастающее хныканье из глубины коридора. Ещё не плач. Предупредительный выстрел перед плачем. Гаусс вздохнул. Он пошел и забрал её до того, как она успела как следует разойтись. Синтия моргала, глядя на него поверх бортика кроватки, её личико неуверенно сморщилось, но в тот момент, когда он поднял её и прижал к плечу, хныканье оборвалось влажным крошечным иком. — Да-да, — пробормотал он. — Я знаю. Они заняты. На кухне он нашел ручку и обратную сторону старого чека. «Взял Синтию на прогулку», — написал он. «Вернемся через час». Он оставил записку там, где они точно её увидят, то есть прислонил к кофеварке. Затем он подержал бутылочку со смесью под теплой водой из-под крана, пока та не перестала быть холодной, капнул на внутреннюю сторону запястья — так, как видел это делала Блейк, — и сунул её во внутренний карман куртки. Синтия мусолила деснами его воротник и сурово сверлила взглядом входную дверь. Утро на улице было прохладным и тихим, улица все еще спала вполглаза. Гаусс устроил малышку поудобнее на груди и зашагал вперед. — В общем, дело такое, — сказал он ей негромким, разговорным тоном, каким говорил бы с любым взрослым. — У тебя, наверное, скоро появится младший братик. Или сестренка. Или оба сразу, — Синтия ухватила его за большой палец. — Я тебя просто готовлю. Судя по тому, как эти двое себя ведут, теперь это просто вопрос времени. Только не говори им, что я это сказал. Она никому ничего не собиралась говорить. Просто склонила голову набок — казалось, совершенно не понимая или не заботясь о том, что он там бормочет. Она просто сосала свою бутылочку. — Вот и поговорили, — подытожил Гаусс и пошел дальше.