Часть 12. Свой среди чужих

Дотторе смотрел ей в спину. Люмин поднималась впереди по широких мраморных ступенях к их приватной ложе — ровно, спокойно, не оборачиваясь. Свет бра из золочёных стен ложился на её плечи, на мягкие локоны, на открытую линию спины, подчеркнутую тем самым колье, которое он застёгивал своими руками всего пару часов назад. И впервые за долгое время ему было… неприятно. Не раздражение. Не злость. А что-то глубже. Она нормально не ответила. Когда он спросил, что сказала Синьора, Люмин не стала объяснять. Не стала оправдываться. Не стала искать поддержки. Она просто бросила саркастичную фразу — лёгкую, почти игривую — и отступила. Как будто поставила между ними дистанцию. Он привык, что люди либо боятся, либо тянутся к нему. Но не отдаляются. Сегодняшний вечер шёл не по плану. Да, он неожиданно добился своего. Синьора согласилась продать акции. Переговоры были почти закрыты. Структура контроля вернётся полностью к нему. Он выиграл. И при этом ощущал себя проигравшим. Потому что Люмин не смотрела на него так, как раньше. В её взгляде исчезла та открытая заинтересованность, та опасная смесь восхищения и дерзости. Теперь в её глазах появилась легкая холодность. Прям как в его собственных глазах. Это ранило сильнее, чем он ожидал. Он замедлил шаг. Она не стала ждать. Люмин всегда раньше подстраивалась под его темп. Сегодня — нет. В груди появилось странное ощущение — почти тревога. Он осознал, что думает не о Пьеро, не о тендерах, не о структуре активов. Он думает о том, что может её потерять. Не как сотрудницу. Как влияние. Как центр внимания. Как единственную переменную, которая перестала поддаваться расчёту. Он хотел её. Не только физически — хотя и это тоже. Он хотел её ум. Её вызов. Её преданность. Её добровольный выбор быть рядом. Он хотел, чтобы она смотрела только на него. И вдруг понял — впервые — что она способна не выбрать его. Прям как было тогда, когда он предложил ей "повышение". Мысль оказалась неожиданно болезненной. Он привык, что мир — это шахматная доска. Фигуры двигаются. Решения просчитываются. Но Люмин… Она не была фигурой. Она была фактором. И этот фактор начал выходить из-под контроля. В ложе она остановилась, глядя на сцену, где снова поднимался занавес. Дотторе подошёл к ней ближе. Он мог сейчас вернуть всё привычным способом — сарказмом, давлением, холодной властью. Но внезапно понял: если он сделает это — она отдалится ещё больше, а он не хотел этого. Впервые за долгое время его интересовало не влияние. Не сделки. Не контроль. Не собственные желания. Только она. Только про неё. На этот раз Люмин прошла первой и села на крайнее место справа — там, где в первом акте сидел Дотторе. Он заметил это движение. Спокойное. Осознанное. Без слов. Он занял место рядом с ней — теперь там, где прежде была Синьора. Пространство между ними стало меньше, но ощущение дистанции — больше. Свет погас. Оркестр начал вторую часть. На сцене Призрак становился всё требовательнее. Его голос звучал почти болезненно — смесь страсти и одержимости. Дотторе слегка наклонился к Люмин. — Вам нравится вторая часть больше? — тихо спросил он. Она не повернула головы. — Я стараюсь внимательно слушать, — ответила спокойно. — Не хочу больше мешать другим ложам. Тон её был ровным. Вежливым. Чужим. Дотторе уловил почти незаметный сарказм в её второй фразе, терпеливо выдержал паузу. Натянуто улыбнулся. — Вы обижены, — произнёс он чуть тише. — Я смотрю спектакль, — ответила она. На сцене Кристина колебалась между страхом и притяжением. Дотторе наблюдал не за сценой — за профилем Люмин. За линией подбородка. За тем, как она намеренно не смотрит в его сторону. Он медленно положил руку на подлокотник, ближе к её пальцам. Она не убрала руку, но и не приблизилась. Ни миллиметра навстречу. Он слегка коснулся её мизинца — будто случайно. Она спокойно передвинула руку на колени. Не резко. Не демонстративно. Просто безучастно. Это задело сильнее любого отказа. Он попробовал снова. — Вы молчите иначе, чем обычно, — произнёс он. — Возможно, я учусь, — ответила Люмин тихо. На сцене Призрак требовал, чтобы Кристина смотрела только на него. Дотторе почувствовал странное раздражение — не на Флинса, не на Синьору. На то, что Люмин перестала реагировать. Он наклонился ближе, впритык к её уху. — Люмин, — произнёс он шёпотом. Она наконец повернула к нему голову. В её взгляде не было тепла. Только спокойная настороженность. Но предательский румянец на щеках выдавал её. Мужчина ухмыльнулся уголками губ. — Да, мистер? Формально. Он заметил это обращение. Мистер. Не по имени. Он едва заметно сжал челюсть. — Вы намеренно держите дистанцию? Она слегка склонила голову. — Я всего лишь соблюдаю субординацию. Эти слова прозвучали как зеркало его собственных фраз. Он откинулся в кресле и глубоко рассмеялся. Впервые за вечер он почувствовал, что теряет не только контроль — а и влияние. Это было куда опаснее. На сцене Призрак понимал, что его любовь превращается в угрозу. Дотторе впервые поймал себя на мысли: он не хочет быть призраком в её истории. Но пока — именно им и становился. Оркестр усилился — музыка становилась напряжённой, почти болезненной. Свет сцены мерцал в отражении её глаз. Дотторе не сразу решился. Он медленно повернул ладонь и осторожно коснулся её запястья — там, где кожа тонкая, почти прозрачная под мягким светом ложи. Его пальцы были слегка тёплыми. Спокойными. Не требующими. Люмин едва заметно вздрогнула. Не от страха. От узнавания. Он не сжал её руку как делал это всегда. Не притянул. Просто позволил пальцам скользнуть чуть ниже, по внутренней стороне запястья, туда, где чувствуется пульс. Его прикосновение было медленным, почти исследующим — будто он проверял, здесь ли она. Настоящая ли. Она не отняла руку. Её дыхание стало чуть глубже. Он осторожно провёл большим пальцем по её ладони, и её пальцы невольно разжались, позволяя его руке войти в пространство между ними. Их пальцы соприкоснулись — сначала кончиками, затем плотнее. И, не глядя друг на друга, они переплели их. Это было тихо. Без слов. Без свидетелей. Не страсть. Не борьба. А узнавание. Её ладонь в его — идеально совпадающая по форме, только намного меньших размеров. Его пальцы, слегка шероховатые от постоянной работы с бумагами и ручками, её — мягкие, но напряжённые. Она впервые ощущала тепло его кожи. Медленное, уверенное давление. Не как приказ. Как просьбу. Он слегка сжал её руку — не собственнически, а почти осторожно. Словно проверяя: можно ли. Она ответила тем же лёгким сжатием. На сцене Кристина делала выбор. В ложе выбор был уже сделан. Дотторе почувствовал, как напряжение внутри ослабевает. Ревность, злость, раздражение — всё стало вторичным. Осталась только эта точка контакта. Её рука в его ладони. Он не смотрел на неё, но чувствовал — она тоже не смотрит на сцену. Между ними не было слов. Только тепло и именно это тепло было опаснее любой сделки. Потому что в этот момент они первый раз были не просто директором и ассистенткой. Не стратегом и объектом эксперимента. Не случайными любовниками на пару ночей. Они были двумя людьми, которые слишком хорошо понимали друг друга. Слишком идеально знали друг друга как для обычных коллег или секс-партнёров. Узнавали и поощряли настоящее естество глубоко в душе друг друга. Музыка на сцене нарастала — страсть, страх, одержимость. В ложе происходило нечто тише и глубже. Их пальцы всё ещё были переплетены. Люмин чувствовала, как внутри неё поднимается то самое ощущение — не только физический голод, но и моральный. Жажда быть увиденной без маски. Без роли «правильной сестры», «идеальной сотрудницы», «разумной девушки». Она всегда была слишком внимательной, слишком осторожной, слишком понимающей для других. С Дотторе ей не нужно было притворяться. Он видел её амбиции. Её холодный расчёт. Её любопытство к запретному. Её склонность идти туда, куда не стоит. И не осуждал. Он принимал это. Так же, как она принимала его — эгоистичного, манипулятивного, иногда жестокого. Она видела его тёмные стороны, понимала их природу… и не отворачивалась. В этом и была их опасность. И притяжение. Он слегка провёл большим пальцем по её коже — медленно, вдумчиво. Его рука стала крепче сжимать её ладонь, будто он боялся, что если ослабит хватку, она снова ускользнёт в свою холодность. Люмин почувствовала, как это касание перестаёт быть осторожным. Её сердце забилось быстрее. Она повернула голову — их взгляды встретились в полумраке ложи. В его глазах не было расчёта. Только желание. Хищное, оголенное, извращённое. Он медленно приблизился — не касаясь губами, но настолько близко, что она чувствовала его дыхание на своей коже. Его свободная рука скользнула с подлокотника к её бедру — не грубо, не резко, а почти инстинктивно. Ладонь легла поверх ткани платья, сжимая чуть сильнее, чем нужно, будто подтверждая: ты здесь. Реальная. Люмин томно выдохнула. Она ощущала его тепло через тонкую ткань. Его пальцы не двигались дальше, но в этом неподвижном касании было больше, чем в любых словах. Жадность. Не к телу — к присутствию. Её свободная рука поднялась к его плечу. Она коснулась ткани пиджака, затем чуть выше — к шее, к линии воротника. Почти неосознанно. Пальцы скользнули по его коже, и он вздрогнул — едва заметно. Они не целовались. Но между ними повисло то самое напряжение — тяжёлое, сладкое, опасное. Желание сократить расстояние до нуля. Прижать к себе. Почувствовать, что другой человек — не иллюзия. Они оба были людьми, которых трудно понять. И именно поэтому они узнавали друг друга. Как зеркало. Свет сцены осветил их лица на секунду — и в этом свете Люмин увидела в его взгляде то, чего не ожидала. Не контроль. Не игру. Страх. Первобытный страх потерять её. Она чуть крепче сжала его плечо и в этот момент их близость стала не стратегией, а выбором. Люмин вырвала свою ладонь с его руки и резко схватила его за шиворот рубашки. Одним сильным рывком она притянула его к себе и их губы столкнулись в таком желанном поцелуе. Люмин обвила его шею своими руками, пряча их лица за своими золотистыми кудрявыми локонами. Два дыхания сбились в одно, два сердца застучали одинаково. Мужчина медленно отстранился и, посмотрев вниз, на бедра девушки, хитро ухмыльнулся. Люмин не успела предугадать его движения, как мужчина уже оказался на собственных коленях между её ног. Она испугано схватила его за плечи и подняла взгляд: Кристина с Призраком как раз страстно выяснили отношения на сцене, зрители заворожено прикипели глазами к силуэтам. Девушка назад покосилась на Дотторе, который нежно поглаживал оголенную кожу сквозь элегантный разрез платья на ноге. — Здесь много людей, — прошептала с ноткой испуга и неловкости Люмин. Мужчина удивлено изогнул бровь, будто сексуальный контакт на людях не выглядел для него как что-то запрещенное. — Тогда тебе нужно максимально сосредоточиться на своём выражении лица, — ласково ответил он, щекоча носом внутреннюю сторону бедра. — Может, лучше вернемся в машину? — умоляюще прошептала Люмин, не ослабляя хватку на массивных плечах мужчины. Дотторе поднял взгляд на неё снизу — в его глазах было торжество и голод. Он видел, как она держится. Видел, как ей трудно. И это сводило его с ума. Мужчина продолжил нежно покрывать кожу влажными поцелуями. Разрез платья легко позволил ему аккуратно задрать ткань аж до трусиков. Люмин тяжело вздохнула и нетерпеливо закусила нижнюю губу. На сцене Кристина колебалась — между страхом и притяжением. Люмин ощущала то же самое. Он провёл губами по её внутренней стороне бедра ещё раз — медленнее. Почти благоговейно. Заставил расставить ноги немного шире. Он выглядел абсолютно спокойным. Только в глазах тлело что-то тёмное. Люмин не шевелилась, почти не дышала. Она слегка вздрогнула, когда его холодные пальцы легли на разжаренную кожу. Мужчина медленно облизнул её кожу почти возле влагалища. Девушка не опустила глаз, но пальцы резко впились в волосы мужчины, забывая о любых правилах. Она усилила хватку на его светлых локонах, запрещая двигаться глубже. Дотторе недовольно нахмурился и попытался снова приблизиться к её трусикам, но Люмин внезапно открыла в себе неожиданную силу. — Я хочу тебя, — гортанно прохрипел мужчина, впиваясь ногтями в её оголенную кожу. — Не здесь. — коротко ответила она, продолжая смотреть на сцену. Её сердце бешено колотилось, полностью заглушивая все звуки вокруг. Дыхание Дотторе возле её интимного места не то что бы сводило с ума — оно полностью выбивало с рамок адекватного мышления. Самое ужасное было то, что Люмин хотела ощутить его язык на своём влагалище, почувствовать как его длинные пальцы входят внутрь, дернуть бёдрами к нему на встречу. Но она не могла. Не здесь. Не сейчас. Дотторе раздражено отстранился и, поправив прическу, так само элегантно сел назад в своё кресло. Его лицо так и выдавало всю волну недовольства и негодования, будто маленький ребёнок которому не захотели покупать очередную дорогую игрушку. Он в открытую уставился на девушку, пока та пыталась незаметно поправить платье. Лукаво ухмыльнувшись, он подтянулся ближе к ней и, повернувшись к сцене, опустил руку ей между ног. Люмин ошарашено повернулась к нему, но кроме привычного озорства ничего не увидела. Его пальцы собственнически сжали бедро, заставляя девушку приоткрыть губы в томном вздохе. Дотторе не отрывал глаз от персонажей, пока на самом деле всё его естество сосредоточилось на ощущениях руки возле Люмин. Пальцы умело скользнули к нижнему белью и аккуратно отодвинули тонкую ткань в сторону. Девушка испуганно-захватывающе закусила внутреннюю сторону щеки, пытаясь сосредоточится на пьесе. Пальцы Дотторе нежно прошлись вдоль влажных складок. Мужчина неудобно подвигался в сиденье, пытаясь найти более удобную и незаметную позу для того, чтобы просунуть пальцы дальше, немного глубже. Люмин тяжело задышала и откинулась спиной на бархатное кресло. Грудь тяжело поднималась, коленки немного дрожали. Первый палец вошёл совсем немного. Немного больше чем на фалангу. Но даже этого хватило, чтобы девушка блаженно закрыла глаза и нахмурилась. Всё её естество желало накинуться на Дотторе прям здесь и сейчас. Упасть ему на колени, углубиться в поцелуй, ощутить в себе что-то шире и твёрже чем просто его пальцы. Она осторожно подняла ресницы и посмотрела на него. Он смотрел на неё открыто, удовлетворено. На губах застыла та самая лукавая улыбка. Он усилил движение руки: палец вошёл глубже, заставляя Люмин затаить дыхание. Её лоно блаженно сжалось. Дотторе нетерпеливо сжал челюсть. Девушка опустила взгляд вниз, прямо на его пах и отчётливо увидела силуэт возбужденной плоти мужчины. — Может, пойдём в машину? — тихо прошептала она, смотря то на его пах, то на лицо. Мужчина немного недовольно цокнул и убрал пальцы между её бедер, поправляя свои брюки. Он закинул ногу на ногу и скрестил руки на груди, пока Люмин поправляла платье на бедрах. — Я бы хотел. Очень сильно, — ответил он, но тон был отстраненным, с ноткой недовольства. — Но мистер Пьеро наблюдает за мной сегодня, нельзя покинуть вечер раньше времени. Люмин ошарашено посмотрела на соседние ложа по другую сторону, пытаясь найти уже знакомое лицо пожилого политика. Пьеро сидел на первом этаже в ложе наиближайшей к сцене. С ним была женщина приблизительно одного возраста с ним. Мужчина что-то шептал своей спутнице на ухо, а затем, неожиданно, поднял глаза на второй этаж и посмотрел именно на их балкон. Люмин неловко отвела взгляд, пытаясь сосредоточиться на пьесе. На щеках был ещё предательский румянец, а грудь поднималась слишком часто как для обычного просмотра оперы. — Кто-то мог что-то увидеть, — холодно произнесла она, сжимая подлокотники до побеление костяшек. — Нет, балдахины слишком широкие, а темнота слишком густая. — спокойно ответил Дотторе и, взяв её руку, нежно поцеловал в костяшки пальцев. Люмин неловко забрала руку, но больше ничего не сказала. Мужчина снова игрался с ней, заставляя ощутить себя маленькой пешкой в его больших руках. Музыка приближалась к кульминации. На сцене рушилась иллюзия. Призрак больше не казался всесильным кукловодом. Его маска — символ контроля, гения и уродства одновременно — была сорвана. Кристина больше не смотрела на него с благоговением. Она увидела его настоящим: одиноким, сломленным, жаждущим любви, но неспособным владеть ею без разрушения. В финале он отпускает её. Не потому что перестаёт хотеть, а потому что понимает — удержать силой значит окончательно потерять. Кристина целует его — не из страсти, а из сострадания. Из признания того, что он был частью её судьбы. Но затем она уходит к Раулю. Призрак остаётся один. Когда толпа ворвалась в его убежище, он исчез. На сцене осталась только маска. И тишина. В ложе повисла та же напряжённая пауза. Люмин смотрела на занавес, медленно опускающийся вниз, и чувствовала, как внутри всё сжимается. Призрак хотел обладать. Но именно одержимость лишила его любви. Дотторе сидел рядом, неподвижный. Его лицо было спокойным, почти бесстрастным. Но внутри что-то болезненно отозвалось. Он слишком хорошо понимал Призрака. Гениальный. Опасный. Привыкший контролировать всё. И внезапно — уязвимый перед одним человеком. Он перевёл взгляд на Люмин. Она смотрела вперёд, но он знал — она тоже проводит параллели. Кристина выбрала свободу. Но при этом она поцеловала Призрака. Она признала его значимость. Она не отвергла его полностью. И в этом была самая страшная для него мысль. Люмин не хочет Рауля. Она не ищет безопасного будущего. Она — человек, который осознанно идёт к тьме, если она её манит. И всё же… Если он станет слишком жестким. Слишком собственническим. Если переступит какую-то ещё непонятную даже для неё черту — сможет ли она уйти? Не из страха. Из принципа. Зал взорвался аплодисментами. Люди поднимались, обсуждая спектакль, восхищаясь финалом. Дотторе тоже медленно поднялся. — Интересный выбор, — произнёс он тихо. — Отпустить, чтобы не уничтожить. Люмин наконец посмотрела на него. — Иногда это единственный способ сохранить хоть что-то, — ответила она. Он выдержал её взгляд. Натянуто улыбнулся и молча предложил свою руку. Спустились в главный хол они молча. После несколько одинаково-утомительных разговоров с разными политиками и предпринимателями, они наконец направились к машине, где водитель уже заранее открыл двери и ждал их. Люмин благодарно кивнула и села внутрь первая. Дотторе, не дожидаясь пока она удобно устроится, плюхнулся рядом, сразу же притягивая девушку к себе за талию. — Едем ко мне, — коротко скомандовал он водителю, поворачиваясь назад к девушке. Она молча посмотрела на него, но не проронила ни вопроса, ни протеста. От её уже привычной спокойной реакции Дотторе удовлетворено ухмыльнулся и откинулся на спинку сидения.

***

Рабочая машина свернула с оживлённой улицы в сторону Кенсингтона — туда, где дома переставали быть просто недвижимостью и становились заявлениями о статусе. Высокие кованые ворота, аккуратно подстриженные живые изгороди, частная охрана на въезде. Тишина здесь была иной — не городской, а дорогой. Когда ворота медленно раскрылись перед их машиной, Люмин невольно задержала дыхание. Особняк не выглядел типично британским. Да, фасад сохранял строгую симметрию и светлый камень, характерный для старых лондонских домов, но в деталях — совсем другая история. Арочные окна были выше и вытянутее обычного, с тонкой резной отделкой. Над входом — узорчатая каменная работа, напоминающая восточный орнамент. Даже форма балконов была мягче, округлее. — Вы не любите классику, — внимательно заметила она, когда машина остановилась. — Я люблю смешение культур, — спокойно ответил Дотторе. Двери открылись, и тёплый воздух ночи сменился мягким светом холла. Внутри всё стало ещё очевиднее. Пол был выложен сложной мозаикой — геометрические узоры, напоминающие иранские и османские мотивы. Вдоль стен — резные деревянные панели с тончайшей работой, явно ручной. В нишах стояли латунные лампы с мягким золотистым светом, отбрасывающим ажурные тени на стены. В центре холла висела люстра — не хрустальная британская классика, а что-то более сложное, с витражными элементами и восточной геометрией. Запах был другим. Сандал. Лёгкий шафран. Что-то пряное и тёплое. Люмин медленно осматривалась, стараясь не выглядеть слишком поражённой, но в её взгляде читался вопрос. Слишком много непривычного для Лондона. Слишком много культуры, которая не принадлежит этой стране. В голову сразу пришло воспоминание о Сохре, имя пренадлежавшое Цивилизации Ближнего Востока. — Вы заметили, — произнёс Дотторе, наблюдая за ней в центре главного зала. — Это не совсем британский стиль, — аккуратно ответила она. Он снял пиджак, повесил его на спинку кресла и посмотрел на неё чуть мягче, чем обычно. — Я родом из Ирана. Люмин резко повернулась к нему. Он продолжил спокойно, без пафоса: — Моя мать иранка. Отец — британец. У них был… роман. Не самый удобный для обеих семей. — В его голосе не было жалости, только факт. — Отец вернулся в Лондон. Мать осталась верна своей культуре. Я вырос между двумя мирами. — Он слегка усмехнулся. — И не захотел выбирать один. Люмин снова оглядела холл. Теперь всё стало логичным. Это был не просто дом, это была его идентичность. — Вы поэтому так любите контролировать пространство? — тихо спросила она. — Чтобы оно принадлежало только вам? Он не улыбнулся. Вопрос задел глубже, чем она рассчитывала. Дотторе прошёл чуть дальше по холлу, провёл пальцами по резному деревянному узору на стене — почти машинально. — Контроль — это не про пространство, — произнёс он спокойно. — Это про выживание. Люмин молча наблюдала за его силуэтом. Он редко говорил о себе и теперь девушка боялась спугнуть его, нарушить момент истины. — Когда ты наполовину из одной страны, наполовину из другой… ты нигде не свой. — Его голос стал тише, но не слабее. — В Иране меня считали сыном предательницы. Женщины, которая связалась с британцем. В Лондоне — слишком восточным. Слишком чужим. Он усмехнулся без радости и слегка оперся плечом об стену, уверенно смотря на Люмин. — Политика — удобная причина для ненависти. Отношения между странами напряжённые десятилетиями. Санкции. Давление. История. Люди быстро находят, кого обвинить. Он перевёл взгляд с неё на картины Восточных пейзажей. Люмин последовала его примеру, внимательно всматриваясь в мазки на холсте. — Мать потеряла семью. Я потерял иллюзию, что мир справедлив. Его голос не дрожал. Он говорил сухо, почти аналитически. Девушка ощутила как по спине пробегает волна мурашок, когда его шаги послышались сзади и она наконец почувствовала дыхание Дотторе на своей шее. — Когда ты подросток и понимаешь, что ничего не можешь изменить… что решения принимают другие, что тебя просто ставят перед фактом — это запоминается. Он слегка наклонился и зарылся носом в светлую макушку Люмин. Аккуратно втянул запах, наслаждаясь цветочными нотками её аромата. Даже после насыщенного вечера среди напыщенных и заносчивых аристократов, родной запах Люмин не растворился. Он будто ещё сильнее усилился, показывая свою стойкость. — Тогда я пообещал себе, что больше никогда не окажусь в положении, где кто-то решает за меня. Я избавился от этой своей «чужеродной» частички, став чистокровным британцем. В его глазах мелькнуло что-то острое. Он положил руки ей на талию и по-хозяйски притянул к своему телу. Между ними не осталось дистанции, она резко ощутила его мышцы пресса, лёгкое напряжение в пахе. — Контроль — это не каприз. Это защита. Люмин впервые увидела в его признании не холод, а уязвимость. Не оправдание — причину. — Вас не принимали ни там, ни здесь, пока вы не отказались от собственной родины, — тихо сказала она. — Нет. — Он кивнул. — Поэтому я построил одну тут, лично для себя. Здесь нет чужих правил. Нет чужой политики. Нет семейных советов, решающих, достоин ли ты существовать. Здесь решаю я. В этих словах не было угрозы. Была история. Вдруг Люмин поняла, что его одержимость контролем — не только про бизнес. Это про страх снова оказаться лишним. Он уткнулся носом ей в шею и его дыхание слегка сбилось. Девушка хотела повернуться к нему лицом, но мужчина усилил хватку, держа её на месте. Намёк был достаточно ясен — Дотторе готов рассказать правду о себе, но показывать свои истинные чувства он пока не хочет. — Теперь понимаешь, почему я не люблю терять влияние над тем, что мне важно? Вопрос повис между ними и впервые его контроль не казался просто жаждой власти. Он был попыткой никогда больше не чувствовать себя чужим. Она посмотрела на него иначе. Не как на загадку, а как на человека, который однажды оказался между мирами — и решил стать сильнее их обоих. И в этом доме — с его восточной теплотой и западной строгостью — она вдруг увидела не только его амбиции, но и такое звенящее одиночество. Свой среди чужих, чужой среди своих. Она не перебивала. Не пыталась смягчить. Понимание не требовало комментариев. Люмин стояла в его объятьях на мозаичном полу, рассматривая сложный узор — будто искала в нём слова. — Забавно, — тихо сказала она. — У меня не было санкций и международной политики. Но ощущение… очень знакомое. Он ожидающе положил подбородок ей на плечо, утыкаясь носом ей в локоны волос. — Мы с братом всегда были “не такими”. Не из-за национальности. А из-за характера. Мы слишком рано стали самостоятельными. Родители работали постоянно, дом был… больше про дисциплину, чем про тепло. Она усмехнулась чуть сухо и положила свои ладони поверх его рук на её талии. Прикосновение вышло слишком близким, слишком интимным. — В школе меня считали холодной. Слишком собранной. Слишком амбициозной для девочки. Особенно по сравнению с отзывчивым, открытым Итэром. Когда остальные обсуждали вечеринки, я думала, как выбраться дальше, чем наш район. Знаете, как это звучит для подростков? “Высокомерная”. “Считает себя лучше”. “Странная”. Он слушал, не перебивал. Его дыхание немного успокоилось и теперь Дотторе нежно обдувал теплым ветерком её лицо. Люмин закусила нижнюю губу, думая над тем стоит ли дальше откровенничать, если этот мужчина и так уже много о ней знал ещё задолго до их встречи. — У меня было немного друзей. Те, кто были, — держались крепко. Но в целом… я всегда чувствовала, что должна доказывать право находиться в любой комнате, в которую захожу. Что я не случайно там. Она провела пальцами по его напряженных костяшек и задумчиво ухмыльнулась. — Учителя говорили, что у меня “слишком острый язык”. Что нужно быть мягче как мой брат, иначе никто не будет любить. — Она усмехнулась. — Как будто любовь — это награда за удобство. Её голос стал тише, на грани нервной дрожи. — Я рано поняла, что если ты не вписываешься — либо тебя ломают, либо ты умело делаешь вид, что подстраиваешься. Между ними повисла тишина. Разная история. Разные континенты. Но одинаковое ощущение — быть лишним. — Мы оба слишком неудобные для общества, — спокойно сказала она. — И слишком гордые, чтобы извиняться за это. Люмин едва заметно улыбнулась. — Мне не нужно, чтобы меня принимали все. Мне нужно, чтобы меня принимали… правильно. Он понял её “правильно” означало не “удобно”, а “целиком”. Со всеми острыми углами. С желанием доказать. С личными амбициями. С желанием быть ведомой. С темной стороной, которая не пугает её саму. Мужчина нежно поцеловал её в острое плечо и произнёс слегка хриплым голосом: — Ты всё ещё хочешь доказать, что имеешь право быть здесь? — Каждый день, — честно ответила она. — Поэтому я выбрала вашу компанию. Поэтому я выбрала вас. Между ними повисла не просто тишина — молчаливое напряжение. Мужчина резко повернул к себе девушку и поцеловал. В этом поцелуе была в первую очередь болезненная узнаваемость, общая травма, неразделимая рана. Люмин горячо выдохнула ему в губы и схватилась за ещё застёгнутый шиворот его рубашки. Впервые их истории не были про бизнес, акции или эксперименты. Они были про двух людей, которые слишком долго жили с ощущением, что мир не предназначен для них и решили взять его силой. Ноги Люмин подкосились то ли от резко нахлынувшей усталости за весь вечер, то ли активного напора мужчины. Дотторе сильнее прижал её к себе, немного приподнимая от пола. Руки девушки обвили его шею, не разрывая поцелуя. Боль от прошлого смешалась с жестокой страстью. Они оба хотели больше. Здесь и сейчас. Не отрываясь друг от друга, мужчина понёс Люмин в сторону второго этажа. Они несколько раз падали и неловко зависали на лестнице, продолжая целоваться. Пока их ноги ступили на порог его спальни, большая часть гардероба Дотторе осталась позади, словно заранее подготовленная дорожка как вернуться назад к залу. — Как неприлично раздеть хозяина дома, а самой оставаться при полном параде, — лукаво произнёс он, нежно толкая девушка на пуфик у подножья огромной кровати с балдахином. Люмин подняла глаза на мужчину и замерла. Она уже знала, что горела не только внутри, но и кожа покрывалась узнаваемым румянцем. Дотторе медленно нагнулся и стал на колени, разводя её бедра по разные стороны. Девушка ожидающе закусила нижнюю губу и нервно сжала края пуфика до побеления костяшек. Дотторе был раздет до пояса. Его мраморная кожа слегка блестела в тусклом вечернем свете, умело подчёркивая точные линии мышц. Волосы окончательно распались, падая на его лицо завораживающими волнами. Люмин, не думая, потянулась и убрала пару прядей ему за ухо, чтобы отчётливее видеть алые глаза. Мужчина ухмыльнулся и поцеловал её руку. Одним резким движением ладони на её живот, он заставил девушку немного откинуться на спинку кровати сзади. Вторая рука уже привычно развела ноги Люмин шире и нахально впилась в мягкую кожу бедра девушки. Дотторе подмигнул ей и наконец начал покрывать влажными поцелуями внутреннюю сторону бедер. Язык распалял в Люмин новый костёр эмоций и она не стеснялась это показывать: с каждым новым его прикосновением к её коже, стоны становились громче, отчётливее. Наконец пальцы Дотторе стянули уже полностью промокшую ткань нижнего белья и нежно прошлись вдоль складок влагалища. В отличии от того раза в опере, Люмин ощутила яркое желание раздвинуть ноги ещё шире. Она застонала, когда два пальцы Дотторе вошли в неё без какого-либо предупреждения. Мужчина удовлетворено хмыкнул, смотря как закатываются шоколадные глаза Люмин в экстазе и нагнулся к её лону. Губы неспеша целовали влажную, нежную кожу влагалища, пока пальцы аккуратно двигались вперёд-назад. Как только Дотторе ощутил, что Люмин начинает терять терпение, а её бёдра двигаются более хаотично, он добавил язык. Горячий. Острый. Девушка громко простонала, ощущая как он умело облизывает её клитор и массирует его слегка шершавой кожей большого пальца. Она отпустила мебель и запустила пальчики ему в волосы, хватаясь за пряди как за последный спасательный круг в этом мире. — Быстрее, — прошептала она, пытаясь двигать бёдрами на встречу языку Дотторе. Мужчина изогнул бровь, будто не понял, что она сказала. — Пожалуйста... Прошу... Господин Дотторе— Он резко оторвался от её клитора и, немного приподнявшись, прошептал ей прямо в губы: — Зови меня Зандик. Люмин ошарашено приоткрыла рот, но кивнула. Напряженный клубок внизу живота был сильнее за её здравый разум. Она была готова упасть на четвереньки, только получить такую долгожданную разрядку от умелых рук этого мужчины. — Зандик, прошу, — прошептала она, хватая его за острый подбородок и притягивая к себе в новом поцелуе. Мужчина гортанно простонал, резко подхватывая её за бедра и опрокидывая на рядом стоящую кровать. Балдахины слегка колыхнулись под резкими движениями Дотторе, но устояли на месте. Люмин нетерпеливо потерлась об пах мужчины, начиная тихо скулить. Он одним движением разорвал ткань, послышался неприятный звук. Девушка удивлённо посмотрела на платье, вернее на его остатки. Затем перевела взгляд на него и... задрожала. Алые глаза Дотторе впились как волки в её силуэт, он будто бы пожирал её, пил её кровь, пот и жизненную силу. Мужчина страстно припал к её шее, оставляя открытые засосы, пока руки умело ласкали уже напряжённые соски девушки. Люмин удовлетворено изогнула спинку ему на встречу, сильнее упираясь влагалищем в его твердый член. Ткань брюков болезненно колола нежную кожу, но она не могла не делать этого. Ей хотелось ощутить его даже сквозь такие муки боли. — Прошу, — она тихо всхлипнула, пытаясь дотянуться пальчиками к его поясу. — Зандик… Дотторе глубоко рассмеялся и всё-таки начал снимать брюки. Люмин почти что облегченно выдохнула, когда тот наконец оказался без ненавистной ей одежды. Впервые он был полностью обнаженным перед ней. Не только телом, но и душой. Она нежно провела рукой по его широкой груди, спустилась вдоль кубиков пресса к паху. Глаза неожиданно зацепились за продолговатый, белый шрам на левом боку будто от пореза чем-то острым. Люмин аккуратно провела пальцами вдоль следа и вопросительно подняла глаза на мужчину. Он проигнорировал её немой вопрос и затянул девушку в новый поцелуй. Его руки быстро вернули ноги девушки ему между паха и заметно вцепились в мышцы ягодиц. Люмин тихо охнула, когда поцелуи смешались с лёгкими покусываниями. Мужчина не отрывал от неё взгляда, когда спустился к груди. Его алые глаза дальше хищно пожирали лицо девушки, пока язык умело облизывал один с сосков. Она почувствовала как головка члена прикасается к её влагалищу, скользит по мокрой коже. Люмин ахнула и, закрыв лицо руками, изогнулся максимально назад. Дотторе нетерпеливо оторвал её руки, возвращая робкий взгляд девушки назад на себя. Молчаливый приказ не прерывать их зрительный контакт, не закрываться от него, когда он сам обнаженный перед ней. Девушка закусила губу и сильнее затрясла ягодицами, специально поддевая напряжённый член мужчины. Он болезненно ухмыльнулся, понимая, что она дразнит его, испытывает предел его терпения. Перестав покрывать поцелуями грудь Люмин, он выпрямился и взял в одну руку член, пока вторая нащупывала клитор девушки. Не зная куда деть свои руки, она впилась ногтями в его сильные, упругие мышцы бедер, оставляя после красные следы. Дотторе хищно облизнулся и медленно вошёл, наслаждаясь каждым миллиметром их долгожданной близости. Его головка погрузилась в влагалище с лёгким звуком хлюпанья и Люмин снова застонала. Мужчина усилил давление: пальцы умело массировали клитор девушки, пока член начал резче вбиваться в лоно. Дыхание сбилось, на его щеках выступил лёгкий румянец, сквозь сжатые скулы изредка выскакивали хриплые стоны. Люмин ловила их как падающие звёзды с неба. Такие желанные. Такие редкие. Их тела были мокрыми от выступившего пота, перемешавшегося между собой. Внизу всё откровенно хлюпало, вызывая в обоих волны возбуждения. В моменте перед разрядкой Дотторе уперся руками по обе стороны от головы Люмин, нависая над ней большим, тёмным пятном. Их затуманенные взгляды встретились, капелька его пота медленно стекла вдоль носа с небольшой горбинкой и упала Люмин прямо на приоткрытые губы. Она облизнулась, ощущая как всё её естество напрягается вместе с ним. Разрядка пришла охлаждающей волной спокойствия. Он позволил себе блаженно искривится, закрывая глаза в моменте изливания. Люмин изо всех сил пыталась запомнить каждую эмоцию на лице Дотторе: как его брови смешно нахмурились, губы искривились в улыбке, глаза зажмурились так сильно, что показались почти незаметные складки, подтверждающие его немного старший возраст за девичий. Мужчина удовлетворено простонал и упал прямо на Люмин, заставляя её затаить дыхание в новой форме близости. Подкаченный правый бицепс Дотторе легонько уперся в подбородок девушки, каменный пресс упёрся в её плоский живот. Кожа к коже. Клетка к клетке. Они пролежали так несколько минут, пока Дотторе окончательно не пришёл в себя и не вернул прежнюю собранность. Он лениво слез с девушки и лег рядом, подпирая голову рукой. Его взгляд по-хозяйски окинул раскрасневшуюся Люмин, её распухшие губы и соски, вспотевшую кожу, ещё немного дрожащие бёдра после разрядки. Дотторе ухмыльнулся и притянул её в новом поцелуе. Вечер в опере закончился, но ночь в доме Зандика только начиналась.